Нелегко найти тайную типографию

В 1897 году Медников был командирован в Петербург для руководства наружным наблюдением, которое у местного охранного отделения было поставлено слабо. Зубатов скучал без своего alter ego, часто писал ему и в длинных посланиях изливал свою душу. Одно из этих писем представляет значительный интерес, приведём его целиком:

15 февраля 1897 года Зубатов писал Медникову:

"Г.К. [Георгий Константинович Семякин – вице-директор Департамента полиции, руководивший политическим сыском.] сказал мне, что Лопухин – счастливое исключение. Толстый, не мы ли это «исключение» сотворили? Видать, что вся штука в д-те и именно поэтому, что они – жулики: не может быть при жульничестве хороших, честных отношений. Разве мы так с Лопухиным жили? Приступая к допросам, Лопух [А.А.Лопухин – товарищ прокурора в Москве по политическим делам] не знал загодя, ранее, от кого, что и каким образом известно… А разве у них так? Ведь они – кошка с собакой. Жорж [Жорж – Семякин] – заноза и, зная все, утирает Кичину [Кичин – товарищ прокурора в Петербурге, вёл политические дознания] нос при собственных допросах, вроде Ветровой [Ветрова Мария (о ней велось дознание), сожгла себя в тюрьме]. Ведь если бы Кичин все знал то же, то тогда не было бы у Жоржа этих магических фокусов. Вот здесь-то и собака зарыта. Жулики, а не «исключение». Из-за их подлости мучайся, порть кровь и пр. Объясни это Спире [Александр Спиридонович Скандраков, состоял при министре Плеве]… Эти дни такая давящая тоска, что третьего дня пришёл к самой [Сама – Екатерина Румянцева, сожительница Медникова] в 8 часов и проиграл с нею, – как думаешь? – в дураки – до 11 1/2!

Как, значит, на душе сладко было. Г.К. боится меня! Не свинство ли? Вам, говорит, хочется самодержавия. Понимаешь, как меня это обидело. Я говорю, что надо захватывать дела, насколько сил хватает, дабы этим обеспечить за собой успех в революционной борьбе, а на меня инсинуируют, что я преследую личные виды самовозвеличения… Нет, от департаментских мозгов прямо говном пахнет".

Так третировал своё начальство Зубатов. Впрочем, никчёмность департаментских «чинуш» была столь очевидной, что более умные из них сами понимали, что одним писанием циркуляров, – «бумагомаранием», как говорил Зубатов, – справиться с нараставшим «противоправительственным движением» уже нельзя было. Семякин, представитель старых традиций департамента, вскоре умер; его место занял ЛА Ратаев, который, нуждаясь в опоре, пошёл с московским чудодеем «в ногу»; фактически заведование политическим розыском осталось в руках Московского охранного отделения; Зубатов мог, наконец, сказать: «Достиг я высшей власти»! Теперь он мог осуществлять свою «систему» без помех и в широком масштабе.

Как мы уже знаем, основой розыскной системы Зуба-това была «внутренняя агентура», но якобы без провокации. Однако в действительности провокация была при Зу-батове, но благодаря его искусству, она имела большей частью такой утончённый вид, что оставалась почти незаметной и не принимала такой зачастую явно преступный и даже скандальный характер, как у его учеников и последователей.

Ассортимент провокационных подвигов секретных сотрудников охраны очень богат и разнообразен.

Чтобы не слишком утомлять внимание читателя, более или менее знакомого с этими «бытовыми явлениями» русской жизни, из богатой коллекции казусов этого рода выберем лишь самые поучительные и для наглядности разделим их на категории. Начнём с того типа провокаторов, который, правда, менее зловреден, но зато был очень распространён, – с агентов-пропагандистов,

Прежде всего немного истории, хотя бы и скверной: в 1882 году известный жандарм В.Д.Новицкий производил дознание о 30 рабочих, обвинявшихся в распространении революционных воззваний. Расследованием было выяснено, что прокламациями рабочих снабдил интеллигент, живший по подложному паспорту. С «невероятными усилиями» удалось, наконец, установить и личность самого пропагандиста. Им оказался… агент начальника Московского охранного отделения Скандракова (ученик Новицкого) Пётр Иванович Рачковский.

Прошло 20 лет. Агент успел за эти годы превратиться в действительного статского советника. Рачковскому поручили даже заведовать политической частью Департамента полиции, как раз в это время возникло дело, которое должно было напомнить ему его киевские похождения.

Дело это небольшое, негромкое, но настолько любопытное, что позволим себе остановиться на нем несколько подробнее. А так как чёрствый, тяжёлый язык официальных бумаг бывает в некоторых случаях красноречивее всяких рассуждений, то снова обратимся к одному из таких документов.

В 1905 году начальник Пермского губернского управления донёс Департаменту полиции следующее:

"При производстве дознания о Шнейдер-Колманович и др. относительно рабочего Якова Комиссарова выяснилось следующее:

1) что при косвенном его посредстве Шнейдер-Колманович познакомилась с обвиняемою Сухомесовою;

2) что отобранный у той же Сухомесовой список разных книг, писанный рукою Шнейдер-Колманович, попал к Сухомесовой при посредстве Комиссарова;

3) что, когда расстроилась одна из сходок, бывших в доме обвиняемого Плотникова, Комиссаров последовал за ушедшею с этой сходки Шнейдер-Колманович и привёз её в тот же день на возобновлённую сходку за рекою Камою;

4) что адреса обвиняемых Мухачева, Сухомесовой и Шмониной, оказавшиеся в кармане пальто обвиняемого Стольчевского-Трилисер, писаны рукою Комиссарова. Адреса эти являются для дознания крайне важными, так как только ими одними Трилисер, действовавший в г. Екатеринбурге, связывается с обвиняемыми, действовавшими в Перми. К тому же Трилисер, не оспаривая принадлежности ему всего отобранного у него при обыске, категорически заявил, что адреса эти, написанные на двух клочках бумаги, ему не принадлежат, как попали в его пальто – не знает.

Помощник мой в Екатеринбургском уезде не мог привести в исполнение вышеупомянутого постановления за необнаружением Комиссарова в г. Екатеринбурге и сообщил мне, что, по слухам, Комиссаров между 10 – 12 ноября прибудет в Пермь. Ввиду этого мною было сделано распоряжение об аресте Комиссарова в Перми в момент прибытия его из г. Екатеринбурга. 12 ноября часа за два-три до прихода поезда, с которым ожидался Комиссаров, явился ко мне начальник Пермского охранного отделения и, заявив о том, что Комиссаров – его агент, настаивал на отмене моего распоряжения. Я объявил ротмистру Самойленко-Манджара, что отменю распоряжение в том только случае, если он немедленно телеграфирует о своём протесте в Департамент полиции и примет на себя ответственность за последствия, которые могут возникнуть вследствие неисполнения следственного действия, оформленного постановлением. На это ротмистр Самойленко-Манджара не согласился, а потому Комиссаров и был арестован 12 ноября на вокзале в момент его прибытия в г. Пермь.

Составляя постановление о привлечении Комиссарова, как я, так и г. прокурор Пермского окружного суда, ввиду прежней судимости Комиссарова, были убеждены, что в лице его имеем дело с вредным рецидивистом, не прекращающим своей преступной деятельности; после же заявления начальника охранного отделения о действительной роли Комиссарова мы пришли к заключению, что Комиссаров является опасным агентом-провокатором.

К этому окончательному убеждению мы пришли, разобрав те данные, на основании которых Комиссаров привлекался в прежних дознаниях.

Роль его в этих дознаниях такова:

1. Как видно из приложения за №1, Комиссаров завлёк Готгельф в революционную деятельность, приносил пачки революционных прокламаций и дирижировал распространением их; прокламации, которые Готгельф рассылал в письмах, получены им были также от Комиссарова. Как видно из показаний Калашникова, Комиссаров на одном из собраний приглашал присутствовавших рабочих устроить забастовку; приносил на квартиру Калашникова большую пачку прокламаций для их распространения; принёс к нему же на квартиру два письма и просил их заадресовать (в письмах оказались прокламации).

По показаниям Мареева, Комиссаров навязался на знакомство с ним и в скором времени, как бы случайно, без предупреждения, завёл его на сходку.

2. Из приложения за №2, из показаний управляющего Невьянским заводом Лупанова видно, что последний подозревает Комиссарова в присылке из Перми на завод преступных прокламаций (большие подробности представлю, когда получу это дело от г. прокурора Казанской судебной палаты).

3. Как видно из приложения №3, в деле Разумкова и Баранинова Комиссаров играл также роль подстрекателя, вовремя спасшегося бегством.

Зная все это, начальник Пермского охранного отделения находит, что деятельность Комиссарова в Пермской губернии за два последние года не была провокаторскою, а общеупотребительным приёмом его сотрудников.

Ввиду возникшего разногласия между г. прокурором суда и мною, с одной стороны, и начальником Пермского охранного отделения – с другой, представляя настоящее дело на усмотрение Департамента полиции, прошу преподать мне указания для руководства в будущем считать деятельность агентов охранного отделения, подобную деятельность Комиссарова, провокациею или же приёмами, действительно допустимыми при работе этих агентов.

К этому добавляю, что дознанием, возбуждённым помощником моим в Екатеринбурге о Матвееве и др., также установлено, что Комиссаров там играл роль провокатора, хлопоча об устройстве помещения для сходок и тратя на это даже свои деньги. Он подлежит привлечению в качестве обвиняемого и к дознанию о Матвееве.

Полковник Бабушкин".

Чем кончилось это семейное недоразумение – нетрудно догадаться. Распря была улажена к обоюдному удовольствию. Неспокойного Бабушкина перевели в Тифлис, Самойленко-Манджара остался в той же Перми, а Комиссаров продолжал на виду блюстителей закона, только что аттестовавших его «как опасного агента-провокатора», инсценировать «государственные преступления», под конец он перешёл только на более выигрышное амплуа – экспроприаторское. А сколько было таких Комиссаровых?

Вот Пётр Попов. В прошении, поданном 25 января 1909 года прокурору Череповецкого окружного суда, он заявил: «Пользуясь данным мне, как сотруднику, правом от г. помощника начальника Новгородского жандармского управления ротмистра Кривцова хранить и распространять нелегальную литературу, я распространял прокламацию „К крестьянам“ и подсунул имевшуюся у меня нелегальную литературу учителю Добронравову». В заключение Попов просил освободить его «под личную подписку о неукрывательстве от суда, о несовершении никаких актов провокации».

Вот агенты жандармского офицера Сомова – Александр Мошенцев и Василий Моисеев, в 1904 году они помогают организации социал-демократического кружка в г. Муроме, устраивают гектограф и лично разбрасывают прокламации.

Вот Михаил Токарев и Михаил Ковшиков, агенты в г. Иванове-Вознесенске, познакомившись с рабочими Беловым, Бубновым и Чуликовым, они, «провоцируя, склонили их организовать тайный кружок».

И так далее, и так далее.

Агенты-пропагандисты часто ставили в затруднительное положение местную администрацию, которая иногда решалась протестовать, но делала это весьма робко, так как понимала, что провокаторы действуют не без ведома высшего начальства. Вот один из таких случаев. Казанский губернатор 17 января 1904 года донёс товарищу министра внутренних дел, заведующему полицией: «По настоянию начальника Казанского охранного отделения ротмистра Кулакова на завод бр. Крестовниковых в г. Казани был принят в качестве рабочего крестьянин Лаишевского уезда Михаил Иванов Заразов… привлечённый к дознанию по обвинению в принадлежности к организованному кружку для пропаганды среди рабочих. С поступлением на завод Заразов окружил себя не менее подозрительными лицами, с которыми и вёл какие-то беседы… Через несколько времени на заводе была обнаружена прокламация от имени Казанского комитета Российской социал-демократической партии под заглавием: „О порядках на заводе Крестовниковых“, появление которой, по мнению администрации завода, могло последовать лишь при участии названных неблагонадёжных рабочих… На заводе Алафу-зова в Казани также принято несколько лиц по просьбе ротмистра Кулакова. Старшему фабричному инспектору Киселёву известны случаи, когда администрация заводов выражала опасение за принимавшихся на завод по настоянию чинов жандармского ведомства неблагонадёжных рабочих, которые, состоя агентами жандармских чинов и вместе с тем получая жалованье на заводах, в то же время не прекращают и своей противозаконной агитаторской деятельности. Принимая во внимание, что в настоящее тревожное время присутствие подобных лиц в среде рабочих представляется особенно вредным, об изложенном я считаю долгом довести до сведения Вашего превосходительства».

Товарищ министра принял, конечно, это донесение «к сведению», а Заразов остался провокаторствовать в Казани и прекратил свою деятельность только после того, как его роль шпиона была разоблачена товарищами.

Заводчикам и губернатору оставалось только поблагодарить революционеров, которые обезвредили «заразу», даже их беспокоившую.

Обнаружить тайный печатный станок – это было мечтой каждого «синего мундира», от юного поручика до седого генерала. Избитый, почти негодный шрифт ценился на вес золота. «Ликвидация с типографией» – это подарок к празднику, высший чин, новый орден. Жандармы любили дознания с «вещественными доказательствами» – в виде кремальер, гранок, валиков, при наличности их улики повышались в своей доказательности на несколько степеней, пуд плохонького набора являлся таким грузом, который мог «утопить» лишний десяток «подозреваемых» в совершении преступления.

Но нелегко разыскать тайную типографию! Эти жалкие, примитивные машинки дорого обходились революционерам, и они умели их прятать. Однако сыскные деятели нашли способ обходить это часто непреодолимое затруднение и, вместо того чтобы «открывать» тайные печатни, устроенные революционерами, стали таковые «открывать» сами на казённые деньги, через своих «секретных сотрудников». Это явление констатирует в записке, поданной «на высочайшее имя», и знаменитый жандармский генерал Новицкий. Но автор этого доклада, огорчённый потерей своего первенства в сыске, наклонность к таким «открытиям» старался приписать исключительно охранным отделениям. Ослеплённый злобой соперничества, Новицкий даже такое предприятие, как кишинёвская типография «Искры», которая была обнаружена случайно, старался изобразить в виде провокации Зубатоза. В то же время генерал-жандарм умалчивает о своём агенте Рубашевском, который, как мы знаем, лично помогал устройству печатного станка и орудовал так нескромно, что, когда возникло «дело», то прокуратура отказалась вести его. В действительности же нежная любовь к «принадлежностям тиснения» свойственна охранникам и жандармам одинаково, разница лишь в том, что содействие постановке технических революционных предприятий у первых выражается в более скрытых, замаскированных формах, чем у вторых; у охранников типография, положим, ставится чаще только «с ведома» секретных сотрудников, а у жандармов – почти всегда «с непосредственным участием» агентов. Такие режиссёрские «постановки» синемундирников вели иногда к очень забавным положениям. Сидит, например, секретный сотрудник в «тайной типографии» и тискает «противоправительственные» воззвания, представитель комитета приносит материалы и уносит напечатанное; проследить за ним, установить его личность, выяснить состав организации нет возможности: местность глухая, заметит он наблюдение – провалится агент; так длится месяц, другой, третий, тысячи, десятки тысяч прокламаций разлетаются по всей округе, жандармы завалены дознаниями о распространении «преступных изданий», они знают, где типография, но не берут её – на что им «туловище без головы» – станок без «комитета». А сотрудник все «тискает и тискает».

Так было в Баку у полковника Дремлюги. Вот что писал по этому делу прокурор Тифлисский судебной палаты заведующему временной канцелярией министерства юстиции Мейснеру.

«Милостивый государь Александр Александрович. В дополнение к донесениям моим г. министру юстиции по делу об обнаруженной 7 ноября в г. Баку тайной типографии я нахожу необходимым поставить вас в известность для доклада его высокопревосходительству, что, по собранным мною совершенно негласным путём сведениям, один из задержанных в означенной типографии – мещанин Иван Андреев Егоров – состоит уже давно тайным агентом при жандармском управлении. Этот Егоров доставил, между прочим, начальнику жандармского управления за несколько дней до ликвидации типографии выкраденную им, по словам полковника Дремлюги, из означенной типографии пачку рукописных прокламаций, каковую пачку полковник Дремлюга подложил было затем во время обыска в типографии при её обнаружении к найденному там письменному материалу, но был от этого присутствовавшим при обыске прокурором окружного суда удержан. По удостоверению полковника Дремлюги ранее октября настоящего года, когда один из задержанных – Аршак Хандев – прибыл из Ташкента в Баку и стал работать в типографии, всю работу в типографии нёс один Егоров, который и доставлял в жандармское управление все сведения по этому делу и передавал экземпляры отпечатанных прокламаций. Обстоятельство это в связи с тем, что, по имеющимся в распоряжении моем негласным сведениям, типография работает в Баку чуть ли не с июля месяца, т. е. в то время, когда Егоров состоял тайным агентом у начальника Тифлисского охранного отделения Лаврова, который о работе Егорова в указанном направлении был, по-видимому, осведомлён – даёт достаточно много предположений о том, не был ли названный Егоров сам и организатором открытой по его указанию, сего ноября, типографии».

Сенатор Кузьминский, ревизовавший в 1905 году Бакинскую губернию, характеризовал это дело ещё более определённо – он констатировал, что в бакинской типографии «принимал активное участие агент губернского жандармского управления, который её организовал, нанял для неё помещение и в течение нескольких месяцев, до 7 ноября 1903 года, занимался печатанием революционных произведений».

Дело это оказалось настолько вопиющим, что Департамент полиции нашёл нужным сделать нотацию Дремлюге; он написал ему:

«Активное и непосредственное участие секретного сотрудника в работе этой печатни, весьма содействовавшей, по свидетельству вашему, выпусками своих агитационных листков подъёму революционного настроения местных рабочих, является совершенно несоответствующим элементарным требованиям правильной постановки агентурного дела, основной принцип которого заключается в том, чтобы наибольшая осведомлённость агентуры обязательно сочеталась с наименьшим активным участием её в нелегальных предприятиях».

И только! Люди, привлечённые к дознанию по делу жандармской типографии, пошли в Сибирь, – сотрудник Егоров продолжал получать свои 80 сребреников и в тюрьме, а Дремлюга остался на своём месте.

1 января 1904 года другой сотрудник Бакинского губернского жандармского управления Шлимак был задержан полицией во время разброски воззваний социал-демократического комитета – это было уже сравнительно меньшее участие агентуры в нелегальной деятельности.

Не станем останавливаться здесь подробно на деле Ивана Бойцова, который работал с невестой своей в красноярской типографии социалистов-революционеров, выдал её, от дознания скрылся и занял тёпленькое местечко в Московском охранном отделении под фамилией Еди-ноборцева.

Приведём в заключение пример из провокационной практики охранных отделений. В данном случае попытка «открыть» типографию не имела успеха лишь вследствие некоторых случайных обстоятельств, как это можно усмотреть из нижеприводимой копии предложения (декабрь 1903 года).

"Начальнику Пермского охранного отделения.

Пермские революционные кружки в своей издательской деятельности до сих пор не пользовались печатным станком и, довольствуясь в этом деле помощью гектографа, по-видимому, не были серьёзно озабочены постановкой собственной типографской техники.

Из представления вашего высокоблагородия от 2 декабря за №659 тоже усматривается, что, хотя среди неблагонадёжных элементов и «циркулировал неопределённый слух» об устройстве тайной печатни, но при проверке выяснилось, что «слухи о наличности необходимых принадлежностей неосновательны» и что «типографию только начинают составлять».

Из того же донесения видно, что существенную, если не исключительную помощь этому нелегальному предприятию решился оказать, с вашего согласия, секретный сотрудник Пермского отделения, который дважды передал известному вам лицу по несколько пудов шрифта и даже взялся изготовить часть типографского прибора.

"Таким образом, хотя, как вы доносите, «действительно никаких принадлежностей для печатания не добыто» (за исключением, очевидно, тех, которые доставлены вашим сотрудником), и "задумавшие поставить печатню являются совершенно несведующими в технике типографского дела, не зная, какие именно принадлежности необходимы и как они называются, устройство тайной типографии, благодаря особому содействию агентуры, становится осуществимым, и местная революционная организация в ближайшем будущем может получить в своё распоряжение новое оборудование для своей преступной работы.

Такое положение дела во всяком случае нельзя признать нормальным, являясь результатом совершенно неправильного ведения агентуры, положение это направляет розыск на неверный путь, который может привести к весьма нежелательным последствиям, до обвинения в провокации и провала сотрудника включительно.

Ввиду сказанного розыскные приёмы, которые были употреблены в деле с Зелениным, не могут быть терпимы и впредь не должны быть допускаемы.

Об изложенном для руководства и обязательного исполнения Департамент полиции сообщает вашему высокоблагородию".

Думаем, что можно ограничиться этими примерами. Дела этого рода имеют сходную конструкцию, все они построены на основном принципе азефовщины, применительно к данному случаю переиначенном: для того, чтобы обнаружить типографию, надо устроить таковую.

Надо оговориться, впрочем, что финал, которым закончилась пермская авантюра, представляется в летописях Департамента полиции явлением исключительным. То обстоятельство, что провокаторская затея начальника охранного отделения привела к выговору её автору, объясняется тем, что ротмистр Самойленко был недостаточно сообразителен и находил нужным распространяться о закулисной стороне своих розысков. Более опытные охранники не раскрывали своих агентурных карт, а преподносили обыкновенно начальству «дельце» вполне готовым, в виде донесений о состоявшихся уже «блестящих» ликвидациях. Начальству это больше нравилось, так как в этом случае оно могло делать вид, что и знать не знает и ведать не ведает о том зле, которое существует благодаря его молчаливому попущению. Таким образом, получалось, что, когда весь особый отдел не сомневался в том, что типографии, которые арестовывали почти ежемесячно начальники охранных отделений Бобров и Яременицкий (в Саратове и Екатеринославе), устраивались при благосклонном участии их «сотрудников», высшее начальство ограничивалось тем, что представляло этих офицеров за «примерное служебное рвение» к наградам, оно не забывало тех, кто умел лучше «прятать концы в воду».





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх