• Как Петров Карпова убил
  • Верхарн в списках не значится
  • Агентурные записки – архив русской истории
  • Босяки и штурманы
  • Жуиры и психологи
  • Нехорошие газеты
  • Секретные сотрудники

    Теперь перейдём к тем источникам сведений, которые сама «охранка» считала наиболее важными, необходимыми и незаменимыми – к секретным сотрудникам. Их было много видов, и степень их полезности была очень различна.

    1. Жандармы всех видов и чинов, готовые всегда донести, осветить, доложить. Это, в сущности, мелкие сошки, которые могли большей частью «тащить и не пущать».

    2. Вторую категорию составляли пристава, околоточные, специально причисленные к охранному отделению, состоявшие при участке в его распоряжении. Во время войны их развелось даже слишком много, среди них оказывались домовладельцы и купцы, не потому, что работали на «охранку» или нуждались в побочном заработке, – им просто надо было освободиться от военной службы. При этом некоторые из чинов старого градоначальства прямо заявляли, что Москва была на особом положении, что для Москвы число лиц, привлекаемых на службу охранным отделением, было неограниченно: могли брать, сколько хотели.

    Конечно, патриотические убеждения играли большую роль. Не будем говорить о рефлексирующих интеллигентах – каждый гражданин империи считал своим долгом сообщить о подозрительных ему людях.

    3. Третьими были сами чиновники охранного отделения, служившие в нём самом, исполнявшие текущую канцелярскую работу. На 1 ноября 1916 года их было 134 человека. Они знали мало и даже при желании не могли бы много сообщить той или другой стороне, так как всё было под секретом, в руках старших жандармов.

    Можно представить себе, что революционер, преданный своим убеждениям и партии, с определённой целью помочь партии поступает на службу в охранку; возможно, что усердием и трудом он добивается там известного положения, становится настоящим чиновником. Что мог бы он сделать, что мог бы он сообщить своей партии? Да ровно ничего или почти ничего. Он мог бы видеть и читать дела и документы, груды документов; он видел бы перед собой массу дел о наблюдении и преследовании революционеров, он видел бы имена секретных сотрудников. Но кто эти революционеры и сотрудники, он сказать не сумел бы – одни клички и псевдонимы: какая-то Зоя или Пелагея выдаёт десятки Скорых, Редисок и Лысых, но кто эти лица, чиновники узнают только после ареста в графе «установка» на обложке тетради наружного наблюдения.

    4. Филёры, о которых сказано выше.

    5. Секретные сотрудники, из которых различаются: а) члены партийных организаций, часто занимавшие в них руководящую роль, заведовавшие типографиями, бывшие руководителями и издателями партийных Органов; б) провокаторы, созидатели и подстрекатели к революционным выступлениям, одновременно сообщавшие «охранке» всё, что знали. Но, если спросить руководителей «охранки», как они могли держать на службе провокаторов, они с достоинством заявят: «Провокаторов мы не держали». И действительно, в «охранке» можно было найти целый ряд регистрационных карточек на лиц, которые были на службе и оказались уволенными за шантаж или «провокацию», – всё это верно. Но в «охранке» провокацией называлось совсем иное. Если сотрудник во время обыска или до него подсунет товарищу по партии бомбу или литературу, то это провокация. А вот если он уговорит товарища взять эти вещицы на сохранение и при обыске по его же доносу товарищ вляпается в историю, это уже не провокация, а ловкая работа! Проще говоря, если сотрудник надует «охранку», то это провокатор, которого надо гнать, если он подведёт товарища по партии, то это работа, стоящая благодарности; в) к числу секретных сотрудников относились и те, которые к партиям не принадлежали, но систематически давали охранке интересные сведения о каком-либо движении в определённом районе. К их числу принадлежали владельцы и приказчики мелких лавочек и мастерских, в которых можно было много услышать любопытного.

    Департамент полиции в своём циркуляре 1908 года указывает и круг лиц, где могут вербоваться такие сотрудники: «Лучшим элементом для вспомогательной агентуры являются содержатели чайных и различных лавок; они отлично знают, что делается кругом на 20 – 30 вёрст, и, получая небольшое постоянное вознаграждение, могут быть весьма полезны, особенно для установок. Вторым подходящим элементом будут крестьяне-лентяи, проводящие всё время в чайных. Вообще содержание таких вспомогательных агентов обходится недорого: 5 – 10 рублей в месяц. Пользу же они могут принести несомненную, особенно в виде опорных пунктов для командированных филёров, живущих у них под видом родственников и пр. Могут быть полезны волостные и сельские писари, но содержание их обойдётся дороже, да и население относится к ним не с полным доверием и много от них скрывает».

    К этой же категории относились и лица, которые, не состоя в партии, держались вблизи неё, связанные личными знакомствами, а то и родством: так, были случаи, когда муж доносил на жену, брат – на брата…

    Руководители и вдохновители охранного отделения – офицеры отдельного корпуса жандармов, заведовавшие различными отделами. Под их наблюдением и руководством велось как наружное, так и внутреннее наблюдение за партийной работой. Одни заведовали всеми филёрами, другие – секретными сотрудниками, около 12 – 20 у одного офицера, которых знал только он, а те, в свою очередь, знали только его одного и встречались с ним на частной квартире.

    Самая организация охранного отделения – дело их рук. Чтобы работать успешно, им необходима была точная регистрация дел и лиц. И эта регистрация была идеальна. Всякий, кто хотя бы только подозревался в чём-либо, попадал в особую регистрационную карточку, на которой проставлялся номер дела, и всякую справку на любое лицо можно было получить в несколько минут. На этих карточках можно было найти имена всех общественных деятелей, высокопоставленных особ и пр.

    Особо стояла карточная регистрация в агентурном отделе. Там карточки носили характер групповой обособленности: на красных карточках заносились эсеры, на синих – социал-демократы, на жёлтых – студенты, на белых – деятели разных общественных групп, на зелёных – анархисты.

    Для практического обучения собиралась коллекция бомб, которые употреблялись революционерами. Имелась подробнейшая инструкция, как производить обыски в лаборатории и обращаться со взрывчатыми веществами. Имелась коллекция оружия, обычно употребляемого революционерами.

    Из всех упомянутых выше категорий следует, наверное, остановиться на наиболее интересной: это секретные сотрудники, освещавшие положение внутри самой партии, проникавшие туда под маской революционеров с заранее намеченной целью. В большинстве случаев они представляли собой рядовых партийных работников или смалодушничавших на допросе, или недостаточно сильных волей, чтобы избежать искусных ловушек «охранки».

    По диаграмме в сводке наружного наблюдения можно было увидеть картину знакомств и связей определённых лиц: кто с кем знаком, куда и как часто ходит. Но ведь необходимо узнать, что это за люди, зачем они собираются? Наружное наблюдение, даже самое тщательное, на этот вопрос не ответит. Но стоило ввести в этот крут одного своего человека, и картина становилась совершенно ясной: ваша деятельность получала освещение и изнутри, и снаружи. Если представлялась возможность ввести в этот кружок не одного, а двоих или более своих агентов, «охранка» такого случая не упускала. И второй сотрудник, попавший в эту разрабатываемую группу, не знал, что там уже есть его коллега. Оба работали параллельно, друг друга дополняя и давая «охранке» возможность проверить работу обоих.

    Читателю, конечно, интересно знать, много ли было таких сотрудников и сколь крупную роль они могли играть в жизни и работе партийных организаций подполья. Бывало, верхи этих организаций, областные и иные комитеты, были ими насыщены, были сплошь и рядом в их руках.

    При этом немалую роль играло право кооптации, обычно предоставлявшееся комитету в революционных организациях. Если члены комитета, конечно, за исключением секретных сотрудников, арестовывались, то оставшиеся могли широко использовать своё право кооптации, привлечь на своё место других сотрудников, а сами под предлогом небезопасности для себя уехать и занять места в других организациях.

    Не обходилось и без курьёзов.

    Был у московского отделения собственный Азеф, только не эсер, а социал-демократ, большевик Андрей Романов, кличка Пелагея.

    Для характеристики ценности сотрудничества Пелагеи, правой руки Ленина в Москве, обратимся к выдержке из одного документа.

    В сентябре 1915 года полковник Мартынов отчитывался перед начальством, узнавшим об участии секретных сотрудников охранного отделения в агитации в Иваново-Вознесенске, результатом которой был расстрел рабочих.

    «Вашему превосходительству известно, насколько ценен Пелагея, как сотрудник, не раз освещавший проходившие за границей, созываемые центральным комитетом социал-демократической рабочей партии совещания партийных работников, находящийся в непосредственной близости с такими видными большевистскими деятелями, как Ленин и другие, и ещё в совсем недавнее время давший сведения, по которым была в конце минувшего года арестована под Петроградом, в дачной местности Озерки, социал-демократическая конференция с участием членов социал-демократической рабочей фракции Государственной думы».

    Его превосходительству было, однако, известно и то, что делегаты рабочих Иваново-Вознесенска имели явку в

    Москве к некоему Романову, жившему на Грузинской улице, 22. Имел ли этот Романов непосредственное отношение к событиям в Иваново-Вознесенске или нет, утверждать не берёмся – в распоряжении охранного отделения был не он один. Но чём был виноват полковник Мартынов, что жандармские филёры проследили иваново-вознесенских рабочих до этой квартиры, где проживал переплётчик Романов, который оказался Пелагеей? Просто случай, подобный которому уже был однажды с тем же сотрудником. Однажды его вызвал в Петроград член Государственной думы Петровский для присутствия на съезде в Озерках, о чём Романов в качестве Пелагеи доложил по охранному начальству. Начальство посоветовало ему ехать и послало с ним ротмистра Кирпотенко. На самом съезде Романов не был (Департамент полиции не советовал), но о ходе работы доложил подробно. Депутаты социал-демократы были арестованы и обысканы. И вот у одного из них, Муранова, нашли телеграмму, посланную ему Романовым из Москвы. По просьбе полковника Мартынова эту телеграмму и ещё некоторые, компрометировавшие Пелагею документы, успели изъять из взятых у Муранова при обыске бумаг. Но другой социал-демократ, депутат Бадаев, не успел уничтожить бывших при нём адресов, в том числе и адреса Романова. Пришлось для очистки Романова от подозрения произвести у него обыск, – конечно, безрезультатный, почему Романов и был оставлен на свободе без последствий. Ленин наметил его для формирования «Областного бюро» и восстановления партийных организаций в центрально-промышленном районе и в Москве, благодаря чему Романов и сделал блестящую партийную карьеру. Одновременно он был, кстати, цеховым старшиной живописного цеха, и очень деятельным.

    В делах охранного отделения имеется агентурная записка за 1914 год, из которой узнаём, что товарищ Маракушев виделся с товарищем Георгием и беседовал с ним о важных партийных делах. Маракушев – видный социал-демократ «примиренческого» течения, а Георгий – «ленинец». Оба – особо доверенные лица, облечённые полномочиями вести этот разговор.

    "Маракушев передал, – сообщает в своём доносе Босяк, – что сегодня он виделся с членом областного бюро центрального промышленного района Георгием, с которым беседовал относительно положения дел в партии и о возможной в будущем совместной работе. Разговор носил чисто академический характер и вёлся весьма миролюбивым тоном.

    Георгий всё время доказывал Маракушеву, что никаких разногласий между ними – «ленинцами» и «примиренцами» – нет и быть не может. Маракушев указал Георгию, что они, «примиренцы», объединяют как большевиков, так и меньшевиков-партийцев и никогда не откажутся от совместной с ними, т. е. меньшевиками-партийцами, работы – это одно; другое же, что они считают действия Ленина узурпаторскими и ни в коем случае не согласятся признать созданный им, Лениным, центральный комитет за партийный центр.

    Георгий принципиально соглашался с Маракушевым и только настаивал, что созыв общепартийной конференции хотя и очень желателен, но трудно выполним в настоящее время по полицейским соображениям, время же уходит, и ждать созыва конференции нельзя, а нужно теперь же, не ссорясь из-за пустяков, начать работать вместе.

    Георгий предлагает работу повести так: они, «ленинцы», отдадут «примиренцам» все свои связи по Москве, где таковые имеются в лефортовском, замоскворецком, пресне-хамовническом и бутырском районах, а «примиренцы» должны передать «ленинцам» свои связи в области; местный же руководящий центр образовать из представителей обеих групп.

    Маракушев был немало удивлён, что представитель «ленинцев» так «примиренчески» настроен, и вынес убеждение, что «ленинцы» получили слишком преувеличенные сведения о связях и работе «партийцев».

    Так излагает секретный сотрудник Босяк беседу двух виднейших революционных деятелей. Теперь же для оживления этого документа следует пояснить, что Босяк есть не кто иной, как сам товарищ Маракушев, а товарищ

    Георгий – всё тот же Романов. Два провокатора, не зная о службе в «охранке» друг друга, с академической серьёзностью обсуждают важнейшие партийные вопросы.

    По документам «охранки» можно установить, что отнюдь не редки были партийные организации и группы, весьма конспиративного характера, где 50 – 75 процентов членов составляли сотрудники охранного отделения.

    Бывали случаи, когда все сношения партии с заграницей велись исключительно через сотрудника «охранки», он являлся единственным звеном, связывавшим заграничный центр с местными организациями: через него шли транспорты литературы, а подчас и оружия.

    Как известно, в январе 1912 года по инициативе Ленина и его единомышленников была созвана Всероссийская конференция партии социал-демократов. Как и при каких условиях она собиралась, видно из того, что охранное отделение было в точности осведомлено о выборах на конференцию, и сам Департамент полиции принял при этом вполне определённую позицию. Не препятствуя самому созыву конференции, департамент принял все меры к тому, чтобы на неё попали исключительно представители большевистского толка, арестовывая членов всех других фракций. Видимо, тактика Ленина не расходилась с намерениями департамента, ибо все командированные Лениным лица свободно разъезжали по России с ведома «охранки»; не менее шести агентов принимали самое живое участие в созыве ленинской конференции. Больше того, при выборах в Государственную думу кандидат большевиков и кандидат охранного отделения являли собою одно и то же лицо. Совместными усилиями социал-демократов и «охранки» кандидат в Думу прошёл, и начальник Московской «охранки» телеграфно поздравил «с блестящим успехом» своё непосредственное руководство – Департамент полиции. Этим избранником был Р.Малиновский.

    Секретный сотрудник представлял в «охранку» подробный отчёт о своей работе в форме словесного доклада, который тут же записывался чиновником под его диктовку, и получалось то, что носило название «агентурной записки». Эти записки обдумывались в тиши рабочего кабинета, сведения для них собирались и улавливались сотрудником везде, при всяких обстоятельствах. Так, в одном из обширнейших томов с агентурными записками по партии «Народной свободы» обнаруживаем записку секретного сотрудника Лизы следующего содержания:

    "Во время похорон проф. Шершеневича в группе следовавших за гробом представителей партии кадетов происходил обмен мнений по текущим политическим вопросам. Между прочим, член Государственной думы Маклаков высказал такой взгляд по поводу стремления правительства провести в I Государственную думу возможно больше представителей духовенства.

    Более близорукой политики, и именно с точки зрения самого же правительства, трудно представить. Стремясь создать покорную Думу, правительство вовлекает в политическую игру духовенство, фатальным образом не понимая, что оно затевает игру, очень опасную по последствиям…"

    Стиль и способ выражения мысли не оставляют сомнения, что автор – человек интеллигентный.

    Секретные сотрудники работали не только в партиях, но и при лицах особой важности: к Илиодору был прикомандирован, по распоряжению начальника охранного отделения Заварзина, секретный сотрудник – публицист.

    Существовали особые агенты, которые следили за всеми новейшими изобретениями, просматривали патенты всех стран мира, ибо считалось, что революционеры могут познакомиться с изобретением раньше, чем «охранка» примет против него меры.

    Завели в «охранке» папку «О возможных покушениях и террористических актах с аэропланов». Летательные аппараты останавливали на границе, не стесняясь иноземным подданством, допрашивали, зачем едут, где собираются летать и т. д. В некоторых случаях предписывалось при полётах не перелетать определённых границ, устанавливалась воздушная «черта оседлости».

    Со времени начала первой мировой войны в руках «охранки» сосредоточилась военная контрразведка и шпионаж Среди дел отделений оказались копии всех заказов военного ведомства на оборону страны – очевидно, и они представляли интерес для «охранки».

    Как же привлекало охранное отделение к себе на службу секретных сотрудников и как смотрело на их работу? Думаем, что слова подлинной официальной инструкции, хотя и сухи, но говорят сами за себя.

    I

    Общие указания

    Главным и единственным основанием политического розыска является внутренняя, совершенно секретная и постоянная агентура, и задача её заключается в обследовании преступных революционных сообществ и уличения для привлечения судебным порядком членов их.

    Все остальные средства и силы розыскного органа являются лишь вспомогательными, к таковым относятся:

    1. Жандармские унтер-офицеры и в розыскных органах полицейские надзиратели, которые как официальные лица, производят выяснения и расспросы, но секретно, «под благовидным предлогом».

    2. Агенты наружного наблюдения, или филёры, которые, ведя наружное наблюдение, развивают сведения внутренней агентуры и проверяют их.

    3. Случайные заявители, фабриканты, инженеры, чины Министерства внутренних дел, фабричная инспекция и пр.

    4. Анонимные доносы и народная молва. 5.Материал, добытый при обысках, распространяемые прокламации, революционная и оппозиционная пресса и пр…

    Следует всегда иметь в виду, что один, даже слабый секретный сотрудник, находящийся в обследуемой среде («партийный сотрудник») несоизмеримо даст больше материала для обнаружения государственного преступления, чем общество, в котором официально могут вращаться заведующие розыском.

    То, что даст общество, всегда станет достоянием розыскного органа через губернатора, прокуратуру, полицейских чинов, с коими постоянно соприкасаются заведующие розыском.

    Поэтому секретного сотрудника, находящегося в революционной среде или другом обследуемом обществе, никто и ничто заменить не может.


    II

    Приобретение внутренней агентуры


    …В среде арестованных можно приобретать сотрудников и путём подсаживания к арестованному своего человека (подходящего), который, войдя в доверие, может впоследствии склонить к откровенному показанию лицо, содержащееся с ним в одной камере.

    Этот способ давал крупные результаты, когда свои люди подсаживались к серьёзным преступникам.

    Беседа должна вестись в виде серьёзного разговора, отнюдь без шуток и фамильярностей, и всегда с глазу на глаз.

    К запугиванию прибегать не рекомендуется.

    Практика показала, что лицо можно склонить для работы в качестве секретного сотрудника на следующих основаниях:

    1. Заинтересовать полной реабилитацией, при наличности компрометирующего материала, добытого обысками или агентурными сведениями.

    2. Воздействовать убеждениями.

    3. Воспользоваться неладами в партии и ссорами между отдельными партийными лицами.

    4. Заинтересовать материально.


    Склоняя к совместной работе, не следует обещать больше выполнимого.

    С самого начала следует добиваться полного доверия, которое является крупным залогом успешной работы.

    Для заагентуривания больше всего соответствуют: уже привлекавшиеся или подозревавшиеся по политическим делам; одинокие, находящиеся в тяжёлых материальных условиях; самовольно возвратившиеся из ссылки; задержанные при тайном переходе границы; арестованные с уликами; предназначенные к высылке или запрещению жительства и пр.

    Если приобретён сотрудник из числа арестованных, то необходимо обставить его освобождение так, чтобы отнюдь не вызывало подозрения в революционной среде. При этом нужно иметь в виду, что симулирование побега в настоящее время считается способом проваленным.

    Рекомендуется лицо, намеченное к агентуриванию, секретно задерживать на улице и доставлять непосредственно для беседы с заведующим розыском. К этому способу прибегать, если имеются достаточные улики для дальнейшего задержания упомянутого лица в случае отрицательных результатов. Такое лицо может быть освобождено, если тотчас же даст определённые, уличающие других лиц сведения. На обещании, что сведения будут давать впоследствии, освобождения не основывать.

    Если с задержанным соглашения не состоится, то следует тотчас же ликвидировать (арестовать) всю его группу, в противном случае она будет провалена.

    Склоняя сотрудника к работе, следует ему убедительно разъяснить, что работа с ним будет совершенно секретной, и указать на выгоды, которые могут быть им извлечены из работы по розыску.

    Пока лицо окончательно не склонено к работе, ни в каком случае не следует его знакомить с имеющимися в распоряжении розыскного органа способами для предупреждения провала внутренней агентуры.

    О конспиративных квартирах, которые даются лишь впоследствии, отнюдь упоминать нельзя, пока не будет полного убеждения в надёжности сотрудника.

    Опыт показал, что полицейские чиновники и начальники тюрем зачастую с готовностью оказывают содействие секретному розыску, если дела, получаемые при их содействии, приписываются им и делаются впоследствии лестные представления их начальству.

    В деле политического розыска и приобретения внутренней агентуры лишь одна система поощрений даёт лучшие результаты.


    III

    Введение внутренней агентуры


    …Начинающий вести розыскное дело зачастую сразу сталкивается с сотрудниками, которые гораздо более его знакомы с революционным движением, с людьми весьма развитыми и сильными волей, почему необходимо поставить себя определённо в отношении агентов и вы-" работать приёмы, которыми пользоваться при беседах с сотрудником и направлении его работы…

    Объясняя сотруднику приёмы конспирации, отнюдь и никогда не следует его знакомить с организацией розыскного учреждения, личным его составом, имея всегда в виду, что отношение к сотруднику существует лишь временно и что многие из них, даже испытанные продолжительной службой по розыскному делу, вновь переходят в революционную среду.

    Особенно опасаться следует влияния на себя сотрудника и его эксплуатации. С сотрудником должны поддерживаться хотя близкие и деликатные отношения, но требования по сообщению розыскного материала и недопуску провокации должны быть абсолютными.

    Осмотрительно относиться к сотрудникам, дающим общего характера сведения и лишь о прошлой деятельности организации. Коль скоро сотрудник не уличает определённо в преступной деятельности лиц, находящихся на свободе, то, следовательно, он ещё недостаточно склонён к работе в розыскном органе…

    Начиная работать с сотрудником, ему следует внушить для неуклонного исполнения:

    1. Что ни полиция и никто, кроме ведущего агентуру, не должен знать о том, что он работает по политическому розыску, это не должно быть ни в коем случае обнаружено при задержаниях чинами полиции, пограничной стражи и другими.

    2. Что сотрудник ни в коем случае не может приходить в учреждение, ведающее розыском, что влечёт всегда провал сотрудника, так как эти учреждения находятся под наблюдением революционеров.

    3. Что, давая сведения, сотрудник должен точно указывать источник приобретения их.

    4. Что получаемую литературу он должен приносить на свидание, как равно и все партийные письма, печати и документы, находящиеся у него на хранении по доверию революционеров. Последние предметы, по использовании, должны быть тотчас же возвращаемы сотруднику и так быстро, чтобы принос их не отразился на его репутации в партии.

    5. Что сотруднику безусловно запрещается: с целью розыска переодеваться, гримироваться, прослеживать, расспрашивать, угощать товарищей, улучшать приобретением каких бы то ни было вещей, до носильного платья включительно и мелких предметов, свою жизненную обстановку на деньги, получаемые от розыскного органа. С внешней стороны желательно, чтобы сотрудник ставил себя, за редким исключением, в положение человека, материально нуждающегося.

    6. Что он, находясь в революционной среде для преследования её по закону, сам не может совершать преступлений и подстрекать к таковым окружающих его лиц. Роль его должна быть возможно конспиративнее и по возможности сводиться к посреднической и исполнительной работе; к такой, чтобы при ликвидации его сведений, в случае даже откровенных показаний задержанных, он не мог быть уличён в противоправительственной и вообще преступной деятельности.

    7. Что всякая неправда и провокация, даже в слабой степени, повлекут за собой прекращение работы по розыску и, кроме того, сотрудник может ответить по закону.

    8. Что сотрудник не имеет права брать на подержание никаких запрещённых предметов (бомб, литературы, оружия и пр.) без ведома заведующего розыском.

    С сотрудниками должны вестись частые (но не в ущерб конспирации) свидания и продолжительные беседы. Опыт указал, что сотрудник гораздо больше знает, чём говорит по собственной инициативе, и что зачастую благодаря поверхностным беседам и редким свиданиям пропадают весьма серьёзные дела.

    Свидания с сотрудниками должны быть обставлены наибольшей конспирацией, с предупреждением возможности столнуться одному сотруднику с другим. Кроме того, необходимо поставить сотрудника в такое положение, чтобы он мог всегда сообщить сведения так, чтобы его не заподозрили в предосудительной отлучке. Для этого у него должен быть частный адрес для писем и указана возможность встречи на улице. Обыкновенно указывается маршрут служащего, по которому он идёт. Сотрудник, имеющий сообщить что-либо экстренное, проходя мимо служащего, бросает папироску или пустую спичечную коробку, которые служащий поднимает и передаёт с запиской ведущему агентуру. Такие же встречи могут происходить в проходных дворах, на лестницах…

    Для соблюдения конспирации не следует пренебрегать никакими мелочами, так как рассеянность и небрежность очень часто давали весьма серьёзные провалы.

    При свиданиях на конспиративных квартирах следует всегда дверь запирать на ключ. Одежду, шляпу, трости и другие предметы, принадлежащие сотруднику, не следует оставлять в прихожей. Не следует сажать сотрудника против зеркала и окон. При выходе из квартиры беседовавший с сотрудником должен выходить первым, дабы предупредить столкновение…

    Для предупреждения провала иногда приходится арестовывать сотрудника, но к этому средству возможно прибегать лишь в крайнем случае, так как оно не может быть повторено.

    Если сотрудник был арестован, то необходимо принять меры, чтобы его освобождение не послужило поводом к провалу. Для этого сначала освобождается несколько лиц его группы, затем и он. Освобождаемые совместно с сотрудником должны занимать в партии положение не ниже его.

    Сотруднику для конспирации обязательно даётся кличка, непохожая на его фамилию, отчество и присущие ему качества; под этой кличкой-псевдонимом он и регистрируется по запискам и агентуре.

    В тех немногих случаях, когда сотрудник попадал под подозрение со стороны своих товарищей, и дело доходило до «суда», то чаще всего он уходил с него с гордо поднятой головой, уходил оправданным, потому что состав суда почти всегда становился в тупик перед непонятным противоречием: с одной стороны, предательство, и, конечно, вознаграждание от «охранки», а с другой – почти крайняя и постоянная нужда. И только теперь это противоречие нашло своё объяснение в приведённой выше инструкции.

    Секретными сотрудниками дорожили, их берегли, за ними ухаживали. Если сотрудник попадал в беду – проваливался, то его прятали, выдавали нелегальный паспорт, заранее прописанный в участке. Таких заготовленных паспортов потом найдена в «охранке» целая куча.

    Сам Департамент полиции заботился о конспиративности секретных сотрудников и в своём циркуляре за 1911 год писал начальникам отделений:

    "Многие розыскные органы, представляя в Департамент полиции данные о действительности имени, отчества, фамилии, звании секретных сотрудников, обозначают таковые обыкновенным способом на пишущей машинке, вследствие чего эти сведения становятся известными всем служащим канцелярии названных органов.

    Находя означенный способ сообщения упомянутых сведений хотя бы и в Департамент полиции нарушением основных требований конспирации, департамент просит вас, милостивый государь, в будущем во всех случаях, когда упоминаются действительные сведения о личности секретного сотрудника; таковые обозначались бы шифром.

    Подписал Виссарионов".

    Когда в 1908 году провалился Азеф, буря испуга и смятения, видимо, охватила даже департамент. Вот какой циркуляр поспешил он разослать:

    "Начальникам районных охранных отделений, губернских жандармских управлений и охранных отделений.

    Последовавшее благодаря известным условиям разоблачение услуг, оказанных делу розыска инженером Ев-но Азефом, может с вероятностью вредно отразиться на приобретении новых и даже, быть может, на сохранении некоторых функционирующих сотрудников. Ввиду сего департамент считает необходимым прежде всего разъяснить, что правильно поставленная агентура является одним из самых сильных средств борьбы с революционными выступлениями и предприятиями, а потому дальнейшее её сохранение и развитие представляется необходимым. В случаях же замеченных колебаний в сотрудниках, ввиду раскрытия роли Азефа, надлежит указывать сомневающимся сотрудникам, что розыскные органы сумели сохранить в тайне работу Азефа в течение 1б лет, и она огласилась лишь при совершенно исключительных условиях предательства, и что властями приняты все меры к полному обеспечению тайны работы сотрудников.

    Наряду с этим департамент вновь подтверждает делавшиеся им уже неоднократно указания по поводу так называемой «провокации». При том условии, что каждый сотрудник является прежде всего членом подпольной организации, лица, руководящие ими, должны строжайше внушать сотрудникам совершённую недопустимость проявления последними инициативы в революционных предприятиях и вовлечения в таковые своих единомышленников или совращения на революционный путь лиц, не примкнувших к активной преступной деятельности, а равно участия в преступлениях против личности и имущества. Сотрудники категорически должны быть предупреждены, что при полной обеспеченности конспирации их корректных услуг розыску, всякая провокационная деятельность непременно разоблачится как путём агентуры, так и в особенности на формальных расследованиях в суде, а что за такое нарушение своих обязанностей они будут предаваться неукоснительно в руки правосудия без всякой надежды на снисхождение, причём, конечно, будут приниматься все меры к защите их в тех случаях, когда обвинение их в провокации будет возводиться на них заведомо ложно.

    Наряду с этим надлежит зорко следить за деятельностью сотрудников путём освещения таковой при помощи посторонней агентуры, а когда возможно, и наружного наблюдения.

    Имея в виду, что дело Азефа возбуждено исключительно с целью расстройства агентуры и внесения смуты в ряды розыскных органов, Департамент полиции считает своим долгом предостеречь таковые от придания чрезмерного значения упомянутому выступлению революционеров, на которое надлежит смотреть как на единственный случай неудачи, созданной небывалыми в истории правительств условиями. В этом событии лица, ведающие розыском, должны лишь почерпнуть новые силы и бодрость в упорном продолжении борьбы с преступным движением, памятуя, что их служба основана на риске и всегда является предметом самых усиленных забот и попечения со стороны высшего начальства.

    О настоящем циркуляре департамент просит немедленно поставить словесно в известность начальников железнодорожных полицейских управлений и отделений.

    Подписал: директор Трусевич Скрепил: заведующий отделом полковник Климович…"

    Трудно, конечно, сказать, принимала ли «охранка» на места секретных сотрудников тех, кто сам того добивался. Несомненно одно: недостатка в таких предложениях не было. Целый ряд лиц, самых различных по положению, предлагал свой услуги – за хорошее вознаграждение или же бесплатно, из идейных побуждений. Это были и безграмотные люди, и мелкие литераторы, неудачники и солидные чины.

    Вот примеры таких прошений (орфография подлинника).

    "Его Превосходительству Московскому Граданочальнику.

    Ваше превосходительство Московский градоначальник прошу Вас место Ахранова От деление виду того что я могу вам услужить в данное время так я хорошо знаком с партиими с демократическими и с комунистыми и социалистыми и революцеанерами и с крестьянским Союзом Могу ихния дела подорвать в короткое время если Вы додитя место".

    Следует подпись и адрес.

    "Я, нижеподписавшийся, сотрудник (не постоянный) «Русского слова», «Русского листка», «Нового времени», автор рассказов, 16-го сего сентября обращался за рекомендацией цензора Московского цензурного комитета С.И.Соколова к г-ну начальнику Московской сыскной полиции с докладной запиской о выдаче мне прав, с которыми я мог бы беспрепятственно иметь доступ во все места (как-то: театры, маскарады, собрания и т. п.) и возможность доставлять тайной полиции сведения о политической преступности и неблагонадёжности тех или других лиц, представляя документы и другие вещественные доказательства их, а также просил распоряжения о содействии мне полиции, доставление пользования полицейским телефоном, в случаях экстренных сообщений полиции, причём г-н начальник сыскной полиции советовал обратиться к Вам, как к начальнику охранной полиции. Я и обращаюсь к Вам с тою же просьбой и прошу Вас, если возможно, удовлетворить её.

    Мне, как человеку, самому вращающемуся во всевозможных кружках и обществах, очень часто приходится встречать подозрительных личностей, и я принёс бы Вам пользу, доставляя всякие сведения о них. Кроме того, я имею все способности сыщика и с удовольствием и по Вашему поручению могу наблюдать над тем или другим кружком, обществом или лицом. Вообще я буду очень рад быть Вам полезным без всякого вознаграждения.

    Если Вам небезынтересно знать, сколько мне лет и чем я занимаюсь, то я пишу Вам это. Мне 20 лет, по профессии художник (учился в Строгановском), по религии православный, по убеждениям славянофил. Хорошо образован, хотя, к сожалению, не знаю языков.

    С почтением, имею честь быть Вашим, милостивый государь, покорнейшим слугою.

    С.Л.Бирев".

    На этом письме имеется пометка ротмистра Сазонова:

    "21 сентября 1896 г.

    Объявлено лично Биреву, что в услугах его охранное отделение не нуждается. При этом ему сделано строгое внушение с предупреждением не обращаться с подобными предложениями".

    Как Петров Карпова убил

    Едва ли будет большой ошибкой сказать, что значительную часть секретных сотрудников составляли сбившиеся с пути члены партий, и каждый из них пережил в своё время личную драму. Почти всегда ошибка являлась первым шагом на этом пути. Легко представить себе рабочего человека, освобождённого после ареста. Если интеллигента после ареста поддерживали, то рабочего – никто. Заводы и фабрики для него закрыты, деваться некуда; в это время добрые приятели из кругов, близких к охранному отделению, уговаривали: плюнь ты на это дело, иди в «охранку» и расскажи, что знаешь. Если он упирался, ему говорили: «Не хочешь выдавать тех, кто на свободе, назови тех, кто уже попался, им вреда не сделаешь». Если он попадался на эту удочку, то оказывался полностью в руках отделения. Дальше шли доносы, заливаемые вином. Махнув на всё рукой, подопечный уже выдаёт направо и налево, «погибать – так с треском». Спускаясь всё ниже, он редко удерживался от шантажа, после чего его без снисхождения выбрасывали за борт.

    Но если он удерживался от уголовщины, то судьба его была немногим лучше: товарищи по партии через два-три года начинали его сторониться, а «охранка», не получая ценных сведений, почти забывала о его существовании. И само охранное отделение считало, что сотрудник «выдыхается» через два года работы. Приводимое ниже письмо ярко рисует положение одного из этих «бывших» людей.

    "Его Высокопревосходительству господину Московскому градоначальнику сотрудника Казанского охранного отделения

    Анатолия Александрова

    Заявление

    Имею честь просить Ваше Высокопревосходительство об оказании мне помощи, я, зная Ваше Высокопревосходительство за хорошего человека, прекрасного начальника, человека, каких у нас в России остаётся очень мало, и как имел счастье уже приносить пользу Вашему Превосходительству своими трудами, когда вы были казанским губернатором, решился просить у вас помощи, так как я в настоящее время нахожусь в крайне критическом материальном положении, питаясь почти одной водой. Я состоял сотрудником при охранном отделении в Казани, считался одним из первых сотрудников, работал в партии с. – р., в этой партии работал один, был посвящён в важные партийные дела, мне принадлежит открытие главных членов комитета и боевой организации; открытие типографии, склада оружия, сходки митингов и прочее. Получал оклад от 30 р. до 170 руб. в месяц.

    Раскрыл покушение на г-на начальника жандармского управления, хотя неудавшееся. Указывал местонахождение разыскиваемых важных политических преступников. И в то же время занимался расследованием и арестованием некоторых политических, с помощью полиции, вот этим-то я и открыл себя. Мне прислан был приговор соц. – революционеров о смертной казни, но в виду того, что главари были мной указаны и арестованы, то приговор привести с исполнение было некому, и я поспешил уехать и укрыться в Москву, живу здесь с ноября 1906 года. Конечно, об этом всё известно было как начальнику жандармского управления и заведующему охранным отделением ротмистру Трес-кину, который теперь в– Омске начальником жандармского управления…

    Меня вызывали в Казань, и я, подвергаясь опасности, ездил по делам отделения. Когда я был в Казани, то моё пребывание было там открыто, и меня преследовали, и по приезде моём в Москву решили было меня на вокзале лишить жизни, но мной те люди были вовремя замечены. Я спрыгнул с поезда и тем спасся.

    Мне здесь жить очень опасно, и я хотел бы уехать в Омск, куда зовёт г.Трескин, но я нахожусь в очень критическом положении, и потому умоляю помочь мне или направить к богатым людям… Надеюсь на Вас больше, чем на родного отца! Неужели Вы, Ваше превосходительство откажете в моей просьбе, и тогда мне остаётся или умереть с голоду или покончить с собой! За комнату задолжал за три месяца 18 рублей, за хлеб 10 рублей, за чистку белья 2 руб. 50 коп., чай, сахар, еда в дороге – 5 рублей, брюки нужно – 8 рублей… Вы – единственный человек, на которого я возлагаю свои надежды. Вы решите: жить мне или не жить!!!

    Ваше превосходительство, на коленях со слезами умоляю, не откажите! О вас везде хорошие отзывы, Вас низший люд Москвы называет благодетелем! Господь спасёт Вашу драгоценную жизнь на добрые дела, сколько людей молятся за вас, за ваши благодеяния! Многие лета Вам, Ваше превосходительство!"

    Из его же прошения начальнику охранного отделения:

    «Мне идти больше некуда, а здесь, в Москве, проживать опасно. Я чуть хожу вследствие недоедания. Да, когда-то очень ценили мои заслуги, садили у себя в кабинетах на кресла, а сами стояли, а теперь… Я верю, что Вы, г-н начальник, отзовётесь и не дадите погибнуть страшной смертью нужному ещё государству человеку! Я искрено буду благодарить Вас. Дайте хоть поесть».

    Если работа сотрудника была не очень продолжительна, то тяжесть работы и невыгодность – налицо. Правда, некоторые из них держались подолгу, но для этого нужно было быть недюжинным человеком. Так, Азеф продержался 16 лет, но и средства для того предприняты героические: его участие в убийстве Великого Князя Сергея Александровича является неоспоримым. Последним его делом, по которому казнено 7 человек, было покушение на Щегловитова.

    Насколько были цепки руки «охранки», настолько губительно й тлетворно было её влияние на всякого, даже честного и сильного волей человека, если он входил с нею в тесное соприкосновение.

    После провала Азефа партия эсеров содрогнулась. Казалось, дальше работать нельзя. И вот в голове одного революционера, ААПетрова, всплыла старая мысль, приводившаяся в исполнение ещё «Народной волей». Этот крупный работник партии решил проникнуть в тайны «охранки» и раскрыть её секреты. Но только семь месяцев смог он пробыть на службе, после чего последовала катастрофа. Пусть отрывки из открытого письма комитета партии и предсмертного послания самого Петрова расскажут, к чему привела эта попытка.

    «Знамя Труда» № 25.

    К убийству полковника Карпова

    В ночь с 8 на 9 декабря в д. № 25 по Астраханской ул. на Выборгской стороне в Петербурге разыгрался финал драмы, неожиданный для одного из действующих в ней лиц, генерала Герасимова и руководимой им тайной полиции царя: взрывом бомбы был убит начальник охранного отделения в Петербурге, полковник Карпов, и тяжело ранен сопровождавший его Другой, пока ещё неизвестный чин охраны. Произведший покушение молодой человек был арестован уже на улице, и при нём найден паспорт на имя Воскресенского. Этот Воскресенский в действительности является Александром Алексеевичем Петровым. На днях его будут судить военным судом. Драма кончена, и мы можем теперь рассказать её перипетии.

    Петров был народным учителем в Вятской губернии. В начале девятисотых годов он начал там свою работу среди крестьян. Сначала она носила чисто культурнический характер, но в 1902 году Петров официально примкнул к партии эсеров и повёл работу под руководством местного губернского комитета партии. Но работа была прервана арестом. Впрочем, вскоре он был освобождён, и дело за недостаточностью улик прекращено, но от должности учителя его всё же уволили. Петров снова с той же энергией принялся за работу. Новый арест и новое освобождение опять за недостаточностью улик В 1905 году третий арест и предание суду. Амнистия в октябре 1905 года снова освобождает Петрова. Но не надолго. Тотчас же почти по окончании «дней свободы», 9 января 1906 года Петрова арестуют вновь и приговаривают к административной ссылке на три года в Нарымский край. Но по дороге туда его задерживают, так как открылись какие-то новые данные, которые позволяли привлечь его к суду. Петров решает бежать. И выполняет вместе с одним товарищем своё решение, перепилив решётку окна. С этого момента начинается его нелегальная работа. Он избирает себе боевую область: участвует в экспроприации в Усло-не, принимая косвенное участие в покушении на Кобеко, участвует в экспроприации в Троицком лесу, работает в динамитной лаборатории в Казани. Во время приготовления снаряда в этой лаборатории одним из товарищей Петрова происходит страшный взрыв, который смертельно ранит приготовлявшего бомбу и тяжело уродует Петрова: у него оказались раненой нижняя часть живота, перебиты и изранены ноги. Но Петров не теряется, после того как прошло первое оглушающее действие взрыва, видя, что товарищ умер, он сам решается бежать и приводит своё намерение в исполнение; окровавленный, изуродованный, он выползает на руках на улицу, и там, совершенно обессилевшего его находят и арестовывают. Суд приговаривает его к каторге на 4 года. В 1907 году отбывает наказание, его отправляют в Вятскую губернскую тюрьму Откуда он, взломав решётку окна, снова бежит и вскоре скрывается за границу. Побег этот был сопряжён с необычайными трудностями: последствия ранений при взрыве далеко не исчезли. Петров продолжал хромать. Раны на ногах не зажили, так как их едва залечили в тюрьме, даже не извлекши осколков металла, попавших в ногу. Лишь за границей была произведена необходимая операция, и Петров поправился. Он опять едет в Россию на работу в Поволжскую область. Его вместе с другими арестовывают в Саратове.

    Летом 1909 года за границу пришло известие, что Петров, переведённый из тюрьмы в саратовскую психиатрическую лечебницу на испытание, бежал оттуда. А через несколько времени он сам приехал за границу, но приехал разбитый, придавленный, угнетённый. Тотчас же он стал искать возможности видеть представителей партии эсеров. И при первом же свидании рассказал следующее.

    Чуть не первым известием с «воли», пришедшим к нам в Саратовскую тюрьму, было сообщение об открытии провокации Азефа. Известие это произвело ошеломляющее впечатление. Вскоре к этому присоединился ещё новый факт: их арест оказался тоже делом провокатора – Татьяны Цейтлин. Арест рабочих в Саратове, происшедший вскоре после их ареста, вызван был тоже провокацией. В тюрьме не стало иных разговоров, как о провокаторе: припоминались прежние провокаторы, подозревались новые, приводились различные случаи провокации. Провокация тяжёлой пеленой нависла над всеми. Оскорблённое чувство бессильно металось, ища выхода. В тюремной обстановке воображение рисовало картину одну другой ужаснее и мрачнее. Казалось, что всё погибло, всё рушится – партия сверху до низа разъедена провокацией.

    Борьба с этой язвой явилась, таким образом, неотложным, самым насущным делом. И ум настойчиво и упорно возвращался к мысли об этой борьбе, искал способов, строил планы. Ибо «для всех было ясно, – как описывал потом своё настроение Петров, – что прежде чем продолжать работу, нужно освободить партию от этого элемента». Но как? И после долгих дум и сомнений он пришёл к выводу: «Хоть и говорят, что провокация есть своего рода палка о двух концах, но ведь об этом только говорят. И палка до сих пор бьёт всё одним и тем же концом – бьёт по партии. Провокация есть палка о двух концах. И Азеф – это есть удар по партии, удар одним концом палки. Так пусть же ударит другой конец той же палки. Палка о двух концах: так пусть честный сильный волей человек смело возьмёт эту палку для удара другим концом». Таков теоретический вывод Петрова. А за ним следует и практический: «и я беру эту палку». Он решает стать «провокатором-революционером». «Я взял на себя смелость встать на путь, до сих пор не практиковавшийся партией, взял на себя смелость взять палку провокации, – описывал он своё тогдашнее настроение, – потому что это нужно, я должен это сделать и я верю, что я сумею, смогу, в силах сделать это». «Я партию люблю, я предан делу революции, я отдал делу освободительного движения все свои силы, способности, знания и жизнь: теперь я отдаю ему и свою честь». И решив так, он «ни на минуту не сомневался в правоте и целесообразности своих действий». Он строит широкие планы: добиться доверия, стать крупной фигурой, большим «провокатором», чтобы открыть весь механизм полицейского сыска, чтобы, узнать все пути, какими тайная полиция получает свои сведения, узнать главнейших провокаторов и выдать их всех партии.

    Он думает ещё о большем: узнав, что царь едет в Полтаву на празднества, он мечтает быть в качестве охранника там, чтобы выбрать момент, отомстить за подавленную революцию Николаю II.

    Внешняя обстановка, по-видимому, благоприятствовала тому, чтобы стать «видным провокатором». Петров был арестован, как нелегальный под фамилией Филатова. Его поведение с жандармами, его израненные ноги, его упорное скрывание своего настоящего имени – всё это заставляло их думать, что они имеют дело с бывалым человеком. Производятся различные попытки установить его имя. Сначала ему заявляют, что его открыли: он – Лещатников. Петров не возражает, но и не подтверждает. Жандармы не успокаиваются. Через некоторое время по некоторым данным и фотографии они решают, что он бывший офицер Севастопольского гарнизона Андрей Ясненко, судившийся в Севастополе и сосланный в каторгу, но бежавший и скрывшийся бесследно из Александровской каторжной тюрьмы. Это открытие жандармов совпало со временем, когда Петров окончательно решил выполнить свой план.

    В марте 1909 года он делает начальнику Саратовского жандармского управления, полковнику Семигановскому, и начальнику Саратовского охранного отделения, ротмистру Мартынову заявление о своём желании перейти на службу в полицию. Обе стороны ставят условия. Петров требует, чтобы за это освободили всех арестованных одновременно с ним – Минора, Бартольда и др. Мотивирует он это тем, что, во-первых, они близкие его друзья и он не сможет отделаться от неприятного чувства, если они будут в тюрьме, а во-вторых, если они будут на воле, то у него сразу образуется в революционных кругах группа вполне верящих и близких ему товарищей, через которых ему легче будет узнавать все, что он сам почему-либо узнать не мог бы. Жандармы после споров и пререканий соглашаются выпустить под залог или поручительство всех, за исключением Минора, но со своей стороны требуют, чтобы он письменно заявил о своём желании вступить на службу и в качестве доказательства своей искренности выдал им наиболее важные дела, известные ему в данный момент. В награду ему предлагают свободу и 300 руб. в месяц жалования. После долгих разговоров торг наконец заключается, и 21 марта Петров выдаёт полковнику Семигановскому бумагу, где, признавая себя Андреем Ясненко, для большего поднятия своего значения «сознаётся», что «сфера его деятельности боевая», что «Савинков ему предлагал работать совместно в Северном боевом отряде», но он отказался, предпочитая самостоятельно организовать боевые дружины в Поволжье. Затем он делает ряд фиктивных выдач о планах покушения и тому подобное и мерах их предупреждения и, в заключение, заявляет о своём желании поступить на службу.

    Семигановский и Мартынов торжествовали и не скрывали своего торжества. В минуту дружественной откровенности Мартынов признаётся, что без хорошего провокатора невозможно сделать карьеры, что только там, где есть «солидные сотрудники», и выдвигаются жандармы. Больше того, даже степень власти того или другого начальника местного жандармского или охранного отделения измеряется «солидностью» имеющихся сотрудников. И те начальники жандармских управлений, у которых в данный момент такого козыря в руках нет, не теряя официально своей самостоятельности, по существу, как в былое время захудалые удельные князья, попадают во власть своего более счастливого соседа, который начинает княжить и владеть на их территории. Словом, «солидный сотрудник» – это успех, это повышение, награды, бесконтрольные суммы, власть. Семигановский спешит к губернатору Татищеву порадовать его своей новостью. И все сообща, ввиду особливой важности «сотрудника», решают при посредстве его выслужиться перед высшим начальством. Забрав бумагу Петрова, полковник Семигановский едет в Петербург в Департамент полиции, а, главное, к «самому» Герасимову, «нашему начальнику», «сильнейшему человеку», – ударить челом своим приобретением. Через несколько дней он возвращается с известием, что Петрова «требуют» в Петербург.

    В Петербурге Петрова всё время держат в охранном отделении, в какой-то роскошно обставленной комнате. Он «почётный» заключённый. Он попадает в руки к «самому» Герасимову и его подручному Доброскокову. Начинаются снова переговоры об «условиях», а наряду с этим идёт неустанное наблюдение и изучение нового будущего сотрудника. Условия Петрова об освобождении его товарищей, а в особенности Минора, признаются неприемлемыми. Вместе с этим в Герасимове всё время живёт какое-то подозрение. Он всматривается и изучает Петрова, пытается прочесть у него на лице истинные помыслы и цели. Однажды во время какого-то «дружественного» разговора Герасимов вдруг быстро поднимается, берёт Петрова за руку и подводит к зеркалу. «Смотрите, – говорит он и поясняет: – Вы мне нравитесь, очень. Но вы смотрите, глаза, глаза: они лгут». Начинает подниматься подозрение и относительно его личности: точно ли он офицер Ясненко, а не другой…

    После долгих мытарств ему всё же удалось добиться доверия Герасимова. Он стал важным секретным сотрудником, его прочили в заместители Азефа. Но чем больше он входил в круг своих новых обязанностей, тем больше и сильнее чувствовал своё "глубочайшее заблуждение, непонимание и даже величайшую ошибку. Он понял всю «неприемлемость и недопустимость» своих действий, он понимал, что возврата в партию ему нет. И, явившись в комитет, он просит товарищей только об одном: «поверить в его искренность и разрешить ему, дать возможность искупить свою вину, доказать чистоту своих намерений – убить генерала Герасимова». Согласие партии было дано.

    И в Петербурге совершенно самостоятельно, без всякой помощи составляет план, делает все приготовления и в ночь с 8 на 9 декабря производит покушение. Герасимова он, очевидно, не мог встретить: убитым оказался его ближайший помощник и заместитель, полковник Карпов.

    Из записок Петрова:

    "Ни под каким видом, ни с какими целями входить с «охранкой» в соглашение нельзя; подобный поступок не может быть оправдываем ничем, никакими расчётами пользы и выгоды. Малейший шаг в этом направлении наносит партии и страшный вред – только вред, и противоречит традициям партии и является поступком, недостойным членов П.С.Р. Входя в соглашение с охранным, рискуешь не собственной только честью, как это я понимал некогда, а честью партии, и, пожалуй, главным образом, именно честью партии, а не своей.

    Я заклинаю вас, товарищи, всем святым для вас, во имя для вас всего святого и дорогого, не позволяйте в своей жизни ничего похожего на то, что позволил себе я в своём ослеплении, надеясь извлечь из этого пользу, в своём глубоком заблуждении неправильно взглянув и односторонне поняв задачи и цели, какие я преследовал. Не делайте и даже не задумывайтесь над возможностью принести пользу Партии от соприкосновения с «охранным», я заклинаю вас, я говорю, что лучше будет, если вы убьёте себя в тот момент, когда только что придёт вам в голову мысль о подобном решении. Или откажитесь от этого решения, или убейте себя сейчас же. Ибо может случиться, что уже и смерть не в силах будет избавить вас от этой ошибки, что и смерть ваша не сможет примирить, не явится искуплением вашей вины".

    А вот письмо другого человека, ставшего жертвой собственной слабости:

    "Милостивые государи!

    Несколько лет тому назад ряд причин привёл к тому, что я стал одним из тех, чью позорную деятельность вы разоблачаете сейчас. Ни в одной партии я не состоял, ни даже в кружках, но меня удержали в гноище «охранки» и моя фамилия значится в её проклятых синодиках. Удержали, надеясь, очевидно, распропагандировать из меня «сотрудника».

    Смертную тоску свою я топил в алкоголе. В одну из минут, когда воля ослабла, из меня выжали всё, что я мог случайно знать, а я действительно случайно был знаком с деятельностью одного, уже раньше сосланного и в этот момент уже бывшего в ссылке, лица. У меня вырвали ряд фамилий.

    Это лицо не могло пострадать из-за меня, оно до меня пострадало; насколько мне известно, никто и другой не мог пострадать и не пострадал из-за меня. Но тем не менее переписка об этом есть.

    Не чувствуя себя в силах прямо отказаться и быть высланным, чем мне грозили, я несколько раз врал такие нелепости и наконец придумал такую очевидную ерунду, что меня не тревожили больше никогда, признав, очевидно, явно неспособным.

    Всё время моего касательства к гноищу московской «охранки» исчисляется 5 – 6 месяцами. И шестой, кажется, год идёт с тех пор.

    Я долго не мог опомниться от этой угарной жизни, кошмаром ужаса веявшей на меня. Но время шло. Я женился, у меня есть дети. Вся моя деятельность от моего воскресения и до сего момента такова, что никто и ни в чём не может меня упрекнуть. И до моего грехопадения всякий знавший меня подтвердит, что я всегда был хорошим товарищем.

    А теперь за краткую, как миг, позорную страницу своей жизни я должен заплатить ценой своей жизни.

    Мне не страшен смертный приговор, который принесёт мне газета с моей фамилией, – моя жизнь полна лишь горя, нужды и забот. Нет, меня страшит участь моей жены и детей.

    Я уверен, что если бы меня судил суд присяжных, то я был бы оправдан. Возможно, что ещё найдутся невольные грешники, так, чтобы не выносить им смертных приговоров, я предложил бы вам не опубликовывать фамилий лиц, давно уже прекративших свои сношения с «охранкой», и вами не допрошенных".

    Но не все они столь смиренны, находятся и такие, которые держат своё знамя высоко. Они протестуют против презрения, которым клеймит их общество, они говорят: «Вы окрестили нас позорной кличкой шпиков и провокаторов; вы гордитесь тем, что вы стали свободными гражданами, что вы завоевали эту свободу. Но вы забыли о том, что вы всегда были послушной игрушкой в руках „охранки“, в руках „провокаторов“. Вы забыли о том, что вы работали немногие месяцы, а потом отправлялись в тюрьму или ссылку, а мы, „провокаторы“, работали непрерывно годами, как пропагандисты и агитаторы. Мы были членами партий, значит вы признавали нашу работу! Больше того, мы руководили вашей работой, ибо „охранка“ беспощадно выгоняла нас со службы, если мы не могли добиться в партии руководящего и ответственного положения!»

    Верхарн в списках не значится

    Самые сильные средства сыска выше уже изложены. Остаётся сказать ещё несколько слов о тех вспомогательных средствах, которыми располагала «охранка».

    Здесь на первом месте следует поставить перлюстрацию писем, которая велась в размерах необычайно широких. По данным охранным отделением адресам «Чёрный кабинет» почтамта извлекал письма и направлял их куда следует. Письма, особенно интересные, фотографировались, после чего иногда отправлялись по назначению, чтобы можно было прочитать и ответ.

    Некоторые письма поступали в агентурный отдел «охранки» в разработку. Там выяснялось, кто автор, кому письмо адресовано, наводились справки о благонадёжности обоих, а заодно интересовались и всеми именами, которые попадались в письмах. О каждом из них шла справка в адресный стол; потом околоточному предписывалось «выяснить негласно и донести подробно» о его благонадёжности.

    Разработка производилась обыкновенным чиновником, который производил её чисто механически: выписывал на клочок бумажки все имена подряд и посылал о них справку в адресный стол. Благодаря этому бывали забавные справки. Так, попалось в письме имя Э.Верхарна, и чиновник строчит в адресный стол запрос, а тот пресерьезно отвечает – «не значится». Или: просит ссыльный прислать ему рубашки Иегера, а «охранка» обязательно справлялась, кто такой Иегер, а адресный стол упрямо твердил – «не значится».

    Одним из существенных источников всяких сведений являлись допросы арестованных. В обычное, мирное время допросы были многократны и нудны, а во времена тревожные, как в 1905 году или после покушения, допросы велись и с пристрастием. У всех ещё в памяти знаменитый рижский застенок; известно также, что смерть фабриканта Шмидта в 1905 году в Москве осталась весьма загадочной. Нечего говорить о тех нравственных пытках, в которых они были мастерами. Если, бывало, не даёшь показаний, то вызывали кого-либо из близких людей, жену или мать, и «под секретом» говорили: «А знаете, его дело плохо, грозит смертная казнь… Единственное спасение для него – это откровенное признание, пусть укажет всех, кто его погубил, кого он знает…» И насмерть перепуганная мать идёт на свидание с тем, чтобы склонить к откровенному показанию…

    Есть ещё богатейший источник всяких сведений для «охранки». Это – доносы частных лиц и анонимы, любители сыска и просто «штучники», которые приходили и доносили, получая за это свою мзду – 3 или 5 рублей, смотря по ценности сообщённых сведений, в получении которых расписывались тут же, на собственном заявлении.

    Добровольными помощниками были представители всех классов: архиереи, студенты, хоругвеносцы, профессоры, прислуга, люди всех рангов, положений и состояний. Ниже приведены образцы таких донесений, эти живые документы подлости души человеческой.

    "Ваше высокородие!

    Существует важное злоумышление, которое я знаю. Это не заговор, а убийство, но убийство на другой почве. И я могу доказать и выдать многих людей, но только нужно будет производить обыски. А потому вышлите мне б руб. на дорогу в Москву; я явлюсь и открою Вам. Адрес мой: г. Нерехта Костромской губ., мещанину Ивану Павловичу Серебренникову, свой дом.

    С искренним почтением к Вам И.Серебренников, 15 ДП, 1910 г.

    Причём я не лгу, и деньги будут брошены Вами мне на дорогу не зря. Я с помощью обысков дам факты, и тогда можно будет дать нос Кошко, начальнику Московской сыскной полиции за то, что он не согласился произвести обыск по моему заявлению в Грузинах. Я знаю то, что неизвестно ни полиции, ни медицине. И в случае открытия важного злоумышления пусть мне будет дан ход и выдано денежное вознаграждение. А осенью я окажу услугу начальнику Костромского губернского жандармского управления по делу о разоружении полиции, дам нос Нерехтской полиции; открою торговую контрабанду на Каспийском море, разгромлю социалистов. Только имейте в виду, что зря я работать не буду; я превзойду Азефа, которого выдал Лопухин. Одним словом, я намерен делать большие дела.

    Согласны – так высылайте мне денег и вызывайте, а не согласны, это, Ваше высокородие, уже Ваша воля. Я разговаривал с начальником жандармского губернского управления и заявил ему, что я намерен делать большие дела".

    Деньги, б рублей, были ему высланы, но он просчитался: обратно ему пришлось ехать за свой счёт, так как его сведения, по-видимому, не удовлетворили охранителей общественной безопасности.

    Или в другом стиле (орфография подлинника):

    "1908 г. 15 апр.

    Имею честь донести Вашему высокородию я проживаю – насилянки всербском подвори кв. № 8 второй месяц и не мог знать чем мой хозяин квартиры занимаится, но на-пасху утром принесли пасху, и вместо вовремя разговеня что нужно говорить Хри-Воскресь. Он стал петь Господи помилуй попа Гаврила. Царя освободителя и миротворителя. Николая виноторговца. Потом как то трепова, и казаков и всех сволочей, и повесить Попов и царя, и много просто невыносима…"

    Не выдержал и донёс сперва в участок, а потом и в «охранку», да ещё извиняется, что только через два месяца разглядел, у кого живёт.

    Люди «с образованием» пишут свои донесения стилем возвышенным: «моё обращение к вам не подлежит формальной этике вообще, а лишь простому письму в частности»… и, для удобства розыска, прилагают к своему «простому письму» фотографию курсистки, заподозренной в неблагонадёжности.

    Есть доносы лаконические.

    "Коменданту Московских крепостей.

    Прошу Вас в том, чтобы принять меры над политическими революционными боевиками и что кульер Тимофей Диянов занимается политикой потому очень много у него книг. Адрис его…"

    И никогда, ни один донос не оставался без разработки и последствий.

    Таким образом, сведения поступали в «охранку» со всех концов, а при том навыке и мастерстве, которым она, несомненно, обладала, ей нетрудно было разобраться в этой уйме материала и знать почти всё.

    Прессу «охранка» умела также использовать. Аккуратно вырезывались из газет сведения, могущие заинтересовать. Это был легальный способ получения сведений.

    Все вырезки по профессиональному движению или касающиеся Военно-промышленного комитета, Земского и Городского союзов вырезались, наклеивались на особо сшитые листы бумаги и составляли целую историю учреждения.

    Пользуясь данными наружного наблюдения, отделение составляло объёмистые «Дневники наружного наблюдения» по каждой партии отдельно, с упоминанием всех лиц, входивших в состав организации. Таких дневников много: за несколько лет.

    Доклады секретных сотрудников поступали с несколькими копиями. Одна шла в Департамент полиции, вторая – в разработку, третья – в дело сотрудника, так что в любой момент можно было обозреть результаты его трудов за время службы. Четвёртая копия под названием «агентурных записок» поступала в дело соответствующей партии или организации. Такое дело представляло собой целые тома за каждый год и являлось живой и полной историей партии.

    Пользуясь дневниками наружного наблюдения и агентурными записками, трудами секретных сотрудников, начальник отделения дважды в год представлял в Департамент полиции обзор движения и работы по каждой партии отдельно. Эти обзоры очень интересны, составлены они связно, и в большей своей части довольно объективно, и, безусловно, отличаются исключительной полнотой, являясь бесценным материалом для историков.

    Кроме того, в архиве имеются большие обзоры профессионального и студенческого движения, а также так называемого «общественного движения». К последнему относились всякие сведения из общественной жизни – политические настроения кругов, подготовка к выборам и т. д. Так, например, «охранку» подробно осведомляли о том, что при выборах в Думу октябристы были настолько уверены в победе А.И.Гучкова, что заранее заказали большой зал в одном из ресторанов для его чествования, а после торжественного его провала кадеты завладели этим залом и «с неудержимым смехом» заказывали шампанское в честь разгрома Гучкова. Всё это живо изложено,в ныне исторических документах охранного отделения.

    Кроме того, имеются сводки сведений о деятельности масонских лож, о существовании которых в России мало кому было известно даже в интеллигентных кругах. Найдены дела о Распутине; очень любопытно дело о похождениях иеромонаха Илиодора.

    Помимо таких общих обзоров, охранка составляла особые периодические бюллетени, где в сжатой форме излагались в хронологическом порядке все наиболее интересные для охранительного органа сббытия. А интересовало всё. Так, в бюллетене помещались сведения о работе биржи, о ходе всяких выборов, о передвижениях английской эскадры, о намечающихся дипломатических переменах в мире и прочее.

    В бюллетенях помещались сведения, извлекаемые из заграничных журналов и газет, конечно, без всяких цензурных урезок. В таком бюллетене можно найти полный текст разоблачений Илиодора о Распутине из американского журнала «Метрополитен» под названием «Священный дьявол России».

    Так, не думая об этом, заботилось охранное отделение о материлах для историка, посвятившего себя изучению смутного времени царствования последнего русского царя.

    Но при всей своей осведомлённости «охранка» всё же не была уверена в своих силах. Среди писем начальника отделения Мартынова характерно одно письмо (он пишет своему брату в декабре 1905 года):

    "…Сижу вторые сутки на станции Клин, имею в своём распоряжении местных жандармов и должен ловить бегущих из Москвы революционеров. Осуществлению этого мероприятия должны помогать филёры нашего отделения, снующие с каждым поездом между Москвою и Клином. Миссия страшная… Между прочим, то, что революционеры, в предвидении арестов после неудавшегося восстания, должны убегать, есть идея Дубасова, который приказал командировать в Клин офицера – послали меня.

    Страшное, беспримерное и более чем тяжёлое время пережили мы в Москве. 7-го была объявлена забастовка, 8-го она была осуществлена при помощи терроризирования владельцев предприятий и магазинов, а 9-го началось вооружённое восстание. Как оно началось, сколько было самых выдающихся, бьющих по нервам случаев, этого сказать и описать нельзя. Короче, я до девяти вечера и не подозревал, чтобы толпа, хотя и организованная, могла бы оказывать сопротивление войскам, да ещё артиллерии. Я никак не думал, чтобы они могли проявить столько активности, которая при выработанном плане и зверской жестокости, с которой он приводился в исполнение, могла бы быть роковой для Москвы, если бы они были немного более осведомлены и не понимали бы нашей деятельности лучше, чем она того заслуживает. Каждый раз нас спасало преувеличенное их представление о нашей организации и наших силах".

    Агентурные записки – архив русской истории

    Один из найденных полицейских докладов посвящён «обеспечению безопасности Их Императорских Величеств и высокопоставленных лиц». В нем приводится план «денных постов у дворцов, в коих имеют пребывание высочайшие особы, и у домов, в коих проживают высокопоставленные лица». Всего было установлено 98 постов в три смены, то есть, 294 человека.

    «Для наилучшей постановки службы этих постов, – говорится в докладе, – а равно для получения от них наибольшей пользы, будет целесообразно заместить часть этих постов, а также часть людей, находящихся ныне на вокзалах, филёрами, командированными в охранную агентуру по два от каждого из провинциальных охранных отделений из числа филёров, наиболее осведомлённых о местных революционных деятелях. При такой технике охранных постов, в особенности, если эти филёры будут расставлены на Невском проспекте и Морской улице, явится вероятным выяснение провинциального революционера, или последний, скрывшись у себя от наблюдения, появится в столице. Взамен прикомандированных филёров из охранной агентуры можно будет командировать равное количество агентов, которые, ознакомившись в подлежащем охранном отделении с наблюдаемым составом, возвратятся в охранную агентуру, а присланные люди будут откомандированы. Затем смена людей, ввиду движения наблюдаемого состава и появления в нем новых лиц, может быть произведена вновь».

    В состав охранной агентуры того времени (около 1905 г.) входило 250 человек. Помещались они в отдельном здании. Задачей филёров этой команды являлась простая охрана царя, его семьи, министров. При проездах царя по улицам Петербурга и поездках его в другие города они следовали за ним. Филёры рассыпались по улицам, где пролегал путь царя, следили, чтобы никто не бросился из толпы.

    Во всех театрах были места для филёров охранной команды. И перед подъездом министров установлены были посты филёров.

    Служба эта считалась в охранке тяжёлой: ведь простаивали по 12 – 20 часов на улице при любой погоде.

    Вот расклад охранной команды:

    В Царском Селе – 10Q человек; в окрестностях Царского Села – 12; в охране императорских театров – 17; в Департаменте полиции – 7; при доме министра внутренних дел – 1; на вокзалах – 8; дежурных и сторожей – 6; писцов – 2; больных в среднем – 10. Налицо – 87.

    «Из этого числа, – продолжает докладчик, – необходимо исключить 50 человек, имеющих быть после таяния снега командированных в Царское Село, так как расширяется район путей поездок Их Императорских Величеств по окружающим паркам и увеличится население в. прилегающих дачных местностях».

    Уличный агент получал в среднем 60 рублей в месяц. Вместе с жалованьем трёх офицеров агентуры общий расход исключительно на охрану царской семьи выражался в 1905 году всего в 159 тысячах рублей.

    Находя охрану недостаточной, заведующий охранной команды ротмистр Герарди сообщал свой новый план распределения охранников: вводились посты филёров у дворцов всех великих князей и всех министров.

    Так, министра внутренних дел охранял уже не один филёр, а пятеро.

    План уличных постов составлял довольно густую сеть охраны, но все-таки были улицы, даже и в центре столицы, которые не контролировались. Так, можно было спокойно ходить по Жуковской, по Надеждинской, затем свернуть по Кирочной и, если «наблюдаемый состав» благополучно пересекал Сергиевскую, можно было пройти по Воскресенской набережной на Охту. Лучше всего обслуживался Невский проспект, требовавший сорок пять филёров, и Морская улица – 24 филёра.

    На каждом полицейском участке Петербурга проживали особые сыщики – надзиратели охранного отделения. Некоторые из них совместно с агентами центрального отряда и другого рода филёрами несли дежурства на определённых улицах и перекрёстках. Всех их, вместе с надзирателями, находившимися при самом охранном отделении, было в столице 70 человек. Эти сыщики – из опытных филёров – должны были следить за всеми лицами, проживающими или приехавшими на время в их околоток В участках они проверяли паспорта лиц, показавшихся им подозрительными. Донося о них охранному отделению, надзиратели устанавливали особую слежку. Они следили за людьми, к которым часто собирались гости и через дворников и швейцаров узнавали всегда, когда у каких-либо общественных деятелей устраивались тайные собрания или заседания. Все квартиры, где проживали студенты, находились под наблюдением. Обо всем, происшедшем за день, надзиратели доносили в отделение, которое сопоставляло их сведения со сведениями другого рода и принимало свои меры.

    Отчасти в тесной связи с охранной командой находились в Петербургском охранном отделении филёры так называемого центрального отряда. Здесь были сыщики, которые знали в лицо уже известных революционеров, – из тех, понятно, что успели скрыться и были в розыске. Многие из филёров этого отряда знали иностранные языки, и их посылали за границу в места, где проживали революционеры, бежавшие из России.

    Филёры подробно заносили в свои тетрадки описание наружности эмигрантов: рост, цвет волос, глаз, внешность и пр. Если удавалось – незаметно снимали. В Петербургском охранном отделении была особая комната, увешанная фотографиями известных революционеров. На столе лежали толстые альбомы. Иногда сыщиков неожиданно проверяли, смогут ли узнать революционера, если он появится при царском проезде. Как только из-за границы доносили, что такой-то эмигрант выехал в Россию, ему навстречу высылался для опознания агент центрального отряда. Часть филёров отряда была вполне образованными людьми – студенты, курсистки, чиновники, окончившие университет на средства охранного отделения. Этим образованным сыщикам давали более сложные поручения, и им иногда удавалось вступить в приятельские отношения даже с общественными деятелями.

    Следует вспомнить и так называемое регистрационное бюро. Работали при нем гостиничные филёры. Эти сыщики следили только за приезжающими в столицу, останавливавшимися в гостиницах и меблированных комнатах. Они проверяли паспорта приезжих, следили за теми, кто думал, что им удалось избежать прописки в участке. Были меблированные комнаты, которые нарочно соглашались не прописывать, если приезжий просил об этом. Но тут же владельцы комнат сообщали гостиничному филёру, что за гусь к ним пожаловал. Были общественные деятели, слежка за которыми шла по всей России. Как только он прибывал в Петербург, паспорт его относился в регистрационное бюро, где заносили все данные: с кем виделся, что делал, когда уехал.

    Таких гостиничных агентов было немного, около сорока.

    Ну, а наружным наблюдением, как и в Москве, занимались непосредственно филёры охранного отделения. Разбиты они были на две группы, кроме них имелись филёры, выполнявшие отдельные поручения, и вокзальные филёры.

    Филёр только следил, в планы относительно наблюдаемого руководство его не посвящало. Ему давали сравнительно однообразные поручения: встретить «товар» (объект) при выходе из такого-то дома, провести до первой встречи с кем-нибудь. Затем филёр бросал «товар» или сдавал его другому филёру, а сам «вёл» второе лицо. К швейцарам и дворникам обращаться не рекомендовалось. Необходимые справки давали в охранном отделении уже надзиратели.

    Душой же всего дела являлись жандармские офицеры, которым с марта 1881 года было поручено дело политического розыска. Внутреннее наблюдение, т. е. наблюдение за революционерами в их квартирах, на заседаниях революционных партий вели не филёры, а секретные сотрудники охранного отделения. Донесения этих агентов собирались канцелярией «охранки», откуда уже все виды филёров получали приказы.

    Канцелярия охранного отделения и имевшийся при ней архив разделялись на общую канцелярию и общий архив и на канцелярию и архив – секретные. Помещались они в одном и том же зданий, но на разных этажах и не имели между собой почти ничего общего. Даже более того, служащие общей канцелярии не имели права входить в секретные комнаты.

    Можно сказать, что, например, называвшийся первым стол в общей канцелярии был наиболее невинным. Там занимались личным составом всех открытых, не секретных служащих «охранки», рассматривались разные прошения об отпусках, повышениях, выписывалось жалованье и пр. По бумагам этого стола можно установить, что в Петербургском охранном отделении состояло уже до 600 человек, включая охранную команду. В отделении были самые различные должности, вплоть до старика, который пёкся о лампадках перед многочисленными образами. У отделения на постах стояли свои городовые, а на одной из улиц была своя извозчичья конюшня с извозчиками-филёрами. В общей канцелярии велась та обширная переписка по самым причудливым поводам, которая ведётся и теперь во всех казённых учреждениях России. Все несекретные бумаги нумеровались № 3000 и выше. Секретные же проходили за номерами от 1 до 3000. Второй стол этой канцелярии занят был уже более серьёзной работой. Этим столом выдавались свидетельства о политической благонадёжности. Требовались такие свидетельства желавшим поступить в высшие и военные учебные заведения, поехать за границу, купить револьвер и др. В этом же столе наводились справки обо всех лицах, приезжавших хотя бы на день в Ялтинский уезд Таврической губернии и в Царскосельский уезд, то есть в места проживания царской семьи. Получив сообщение, что какое-то лицо приехало в Ялту, охранное отделение передавало это сообщение специальным служащим, причём немедленно наводили справки в общем архиве, не замечено ли это лицо в чем-нибудь антиправительственном.

    Гораздо более значительной являлась канцелярия в нижнем этаже и архив при ней. Эта канцелярия делилась на секретный и особо секретный отдел. В секретном архиве хранились дела всех террористов, крупных общественных деятелей и видных революционеров, дела Льва Толстого и Распутина. Все служащие этих отделов, вплоть до переписчиков, были надёжными людьми, умели молчать. В особо секретной комнате работали, главным образом, руководители отделения, жандармские офицеры. Сюда приносили донесения по внутреннему наблюдению, здесь обрабатывались доклады филёров наружного наблюдения. Оба рода сведений сопоставлялись, сравнивались. Там же переписывались донесения секретных сотрудников, доставляемые жандармскими офицерами. Переписывались, впрочем, когда все меры, которые охранное отделение считало нужными, уже были приняты.

    Тут же в одной их комнат заносили на карточки фамилии тех, кто в письмах неодобрительно отзывался о русских порядках.

    Характеристику этих документов мы и начнём с «простейшего» вида – агентурных записок Как мы уже сказали, это – запись сведений, полученных в результате «беседы» с секретным сотрудником жандармского офицера, который с ним «работал». Секретными сотрудниками или агентами внутреннего наблюдения, по официальному определению, являлись «лица, состоящие членами преступных сообществ и входящие в постоянный состав секретной агентуры» розыскных органов. Приобретению таких лиц охранным отделением придавалось огромное значение, так как «единственным, вполне надёжным средством, обеспечивающим осведомлённость розыскного органа, является внутренняя секретная агентура», «секретного сотрудника, находящегося в революционной среде или другом обследуемом сообществе, никто и ничто заменить не может», – говорит инструкция по организации и ведению внутренней агентуры, составленная при Московском охранном отделении.

    Насколько были основательны требования, предъявлявшиеся со стороны охранки, показывает следующее место этой же инструкции:

    "К числу вопросов, по ответам на которые можно судить о степени партийной осведомлённости нового сотрудника, относятся следующие:

    1) В чем заключается программа той партии, в какую он входит и о которой будет давать сведения? 2) Как сформирована местная организация и из каких отделов она состоит? 3) Какая литература этой партии распространяется в данное время? 4) Кто был арестован из членов этой партии и кто остался на свободе?"

    Это, так сказать, краткая программа приёмного экзамена. Вообще же

    "главнейшие вопросы, на которые сотрудник должен всегда стремиться иметь обстоятельные ответы, следующие:

    1) Какие лица являются самыми серьёзными, активными и интересными работниками данного момента в обслуживаемой сотрудником организации или партии, где с ними можно встретиться и как, не возбуждая их подозрений, учредить за ними наблюдение?

    2) Как построена обслуживаемая сотрудником организация и партия вообще, начиная с «верхов» и кончая «низами»; каким организациям высшего порядка она подчинена, на какие низшие группы и ячейки она распадается и с какими партийными учреждениями находится в непосредственных отношениях?

    3) Какие образцы партийной литературы известны сотруднику: издания повременные и периодические, революционно-подпольные и легальные, заграничные, местные и из других районов империи; что. составляет злобу дня и о чем вообще говорится в партийной литературе (легальной и нелегальной) данного момента?

    4) Положение партии и партийных организаций в настоящее время; к чему сводится активная работа данного момента?

    5) В чем может и должна в обследуемый период непосредственно проявиться преступная деятельность отдельных лиц, групп и организаций; особое внимание должно быть обращено на готовящиеся террористические акты, экспроприации, забастовочное движение и массовые выступления вообще; сведения о них, в видах их предупреждения, должны быть заблаговременно сообщаемы, даже в форме маловероятных и непроверенных слухов.

    6) Кто из партийных и вообще интересных для розыска лиц приехал или выехал; когда, куда, с какою целью, на какой срок и по каким явкам и адресам, место их ночёвок, свиданий и тд.

    7) Какие сотруднику известны организации и группы, а равно и представители таковых среди учащейся молодёжи высших, средних и низших учебных заведений; каков характер этих учреждений (академический или с примесью политических тенденций); не имеют ли эти организации непосредственных сношений с чисто революционной активной средой и не готовятся ли к каким-либо самостоятельным или в связи с последней выступлениям и действиям?

    8) Какие имеются у сотрудника сведения о деятельности других партий (революционных, оппозиционных и крайних правых) и лиц, принадлежащих к таковым?

    9) Кого из вообще неблагонадёжных лиц знает и может указать сотрудник?

    10) Кто в настоящее время подозревается или обвиняется партийной средой в сношениях с розыскным органом и чем эти подозрения или обвинения вызваны?

    11) Что известно сотруднику о предполагаемом употреблении и местах хранения кассы, библиотеки, паспортов, разрывных снарядов, взрывчатых и ядовитых веществ, оружия, огнестрельных и боевых припасов, кинжалов, финских ножей, кастетов и т. п.

    12) Каково настроение и к чему стремится в данный момент не революционная, но соприкасающаяся с ним среда?

    13) Какие имеются у сотрудника случайные сведения о деятельности и замыслах преступного элемента общеуголовного порядка: возможные грабежи, убийства, разбои и т. д.

    14) Все сведения, добытые и сообщаемые сотрудником, должны строго распределяться по следующим категориям: а) что известно ему, как очевидцу, и что носит вполне достоверный характер; б) что известно от лиц определённо партийных и заслуживающих в своих сообщениях доверия; в) что почерпнуто из литературы и г) что носит предположительный характер и стало известно из случайных разговоров, по непроверенным слухам и от мало осведомлённых лиц и источников.

    15) На всех указываемых сотрудником лиц, по мере возможности, должны быть даны следующие сведения: а) имя, отчество, фамилия и партийная кличка или прозвище; б) место жительства, род и место занятий или службы; в) приметы: возраст (от 33 до 35, примерно); рост (высокий, выше среднего, средний, ниже среднего, низкий); телосложение (полный, плотный, среднее, худощавый); наружность и её особенности (видный, представительный, невзрачный, сутуловатый, безрукий, горбатый, косой, знаки, порезы и следы ран на лице и теле вообще); лицо (продолговатое, круглое, заострённое вверх или вниз, полное, худощавое, с выдающимися скулами, бледное, смуглое, румяное); цвет, размеры и форма волос на голове, бороде и усах (светло-русый, темно-русый, брюнет, рыжий, чёрный, как жук, длинные волосы зачёсаны вверх, назад, с пробором, бобриком; борода брита, подстрижена, клинышком, лопатой, окладистая); походка (быстрая, медленная, «семенит», с подпрыгиванием); манера говорить (тенорком, отрывисто, шепелявя, с инородческим акцентом, картавя); тип (русский, поляк, кавказец, европейский; рабочий, приказчик, купец); костюм (подробное описание головного убора, верхнего и нижнего платья, обуви); носит ли очки, пенсне, трость, портфель; привычки (вертляв, осторожен, оглядывается и проверяет себя, относится ко всему безразлично); г) с кем встречается и где чаще всего бывает; д) настоящая и прошедшая роль в организации или преступная деятельность указываемого лица вообще (подробно и без совершенно недопустимых, лаконических определений: «агитатор», «видный работник»).

    16) Образцы попадающей в руки сотрудника партийной переписки и нелегальной литературы должны быть доставляемы им руководящему его лицу обязательно; экземпляры легальных партийных изданий – по мере надобности.

    17) За две недели перед 9 января, 19 февраля, 18 апреля – 1 мая и другими, отмеченными постоянными революционными выступлениями, днями все сотрудники должны стремиться заблаговременно собрать полные сведения о предположенных и готовящихся беспорядках, а заведующий агентурой в подобные периоды обязан иметь свидания с сотрудниками, по возможности ежедневно.

    Помимо всего этого, «вновь принятого сотрудника следует с полной осторожностью, незаметно для него, основательно выверить опытным наружным наблюдением и постараться поставить его под перекрёстную агентуру».

    В другом месте «Инструкция» грозит:

    «Ложное заявление, искажение в ту или иную сторону добываемых сотрудником сведений и умышленное создание обстановки преступления в видах получения вознаграждения, из мести или по иным соображениям личного характера, является тяжким преступлением и наказует-ся на общем основании согласно существующих на сей предмет законов».

    Сравнивая эти требования теории розыска с практическим их выполнением – агентурными записками, мы должны признать, что последние в отношении полноты не всегда стоят на высоте первых. Ведь только сыщик по призванию, относящийся к своим обязанностям с исключительным рвением, мог выполнить все эти требования, а таких, надо думать, было все же меньшинство.

    Вообще же систематичность свиданий жандармов с сотрудниками, возможность с их стороны поставить осведомителей под перекрёстную агентуру и таким образом изобличить их во лжи, о чем последние, конечно, знали, придают агентурным запискам большую степень достоверности, во всяком случае, не меньшую, чем обычные свидетельские показания на следствии или на суде. Конечно, ценность агентурных записок прямо пропорциональна тому положению в партийной работе, какое занимал сотрудник «охранки»; чем крупнее положение, занимаемое им в партийной организации, тем ценнее даваемые им сведения, тем он желательнее для охранного отделения. «Один сотрудник в центре стоит нескольких, находящихся на периферии», – записывал в одной из своих черновых заметок Мартынов. И старания охранников приобрести агентуру среди «центровиков» не оставались бесплодны: в последние годы своего существования Департамент полиции в «центрах» социал-демократической партии имел своих людей, осведомлённость которых в партийных делах отрицать невозможно.

    Таковы основания, заставляющие нас считать агентурные записки ценным материалом для истории партии. Среди публикуемых документов агентурных записок, т. е. записей «бесед» жандармских офицеров с сотрудниками, лишь две М.И.Бряндинского представляют собой не запись бесед, а личные его донесения. Владея пером, этот вполне интеллигентный (по профессии учитель) осведомитель относился к принятым на себя обязанностям с исключительной добросовестностью. Некоторые его донесения, в сущности, даже выходят из рамок обычных агентурных доносов, всегда освещающих лишь деятельность организаций и лиц и оставляющих в стороне идеологию. Не то в записках Бряндинского. Следя за социал-демократической литературой и вращаясь в кругах, близких к «верхам» партии, он в своих характеристиках момента определённо обнаруживает интерес к идеологической стороне описываемых событий, никогда не забывая интересов сыска. В этом особенность его донесений, которые сразу отличишь от других. Мы едва ли ошибёмся, если ему отдадим пальму первенства в деле ознакомления охранников с работой большевиков в подполье.

    Вторая группа документов – посылавшиеся в Департамент полиции начальником Московского охранного отделения отчёты о деятельности вверенного ему учреждения. По сравнению с агентурными записками отчёты эти представляют собою высшую форму осведомления, будучи, с одной стороны, разработкой данных многих агентурных записок (перекрёстная агентура), с другой – давая материал, почерпнутый из перлюстрации писем, показаний филёров, обысков, показаний арестованных и т. п. Прекрасным образцом такой записки-отчёта может служить донесение начальника Московского охранного отделения от 11 января 1912 года, в котором начальник Заварзин, можно сказать, рисуется перед начальством своей широтой и глубиной осведомлённости (шутка сказать – скрестились указания пяти сотрудников!).

    Сведения, даваемые циркулярами Департамента полиции, – третья группа материалов – основываются, во-первых, на показаниях, полученных от секретных сотрудников, работавших непосредственно с Департаментом полиции (это, конечно, наиболее крупные осведомители), во-вторых, на материале, полученном Департаментом полиции от начальников охранных отделений и губернских жандармских управлений всей России. Будучи по своему содержанию общероссийскими, циркуляры дают картину деятельности социал-демократов в соответствующем масштабе и поэтому главное внимание уделяют центральным учреждениям партии.

    Но циркуляры ещё не высшая форма обобщения. В целях уже не столько розыскных, сколько осведомительных (или даже образовательных) в Департаменте составлялись «обзоры» партий. В нашем распоряжении имеются два таких «обзора»: первый, составленный в 1909 году, представляет собой краткий очерк истории РСДРП со времени её зарождения; второй, датированный 7 августа 1916 года, носит название «Обзор деятельности РСДРП за время с начала войны России с Австро-Венгрией и Германией по июль 1916 г.»

    В 1909 году сотрудник Московского охранного отделения, а затем Департамента полиции Л.П.Меньшиков с копиями документов о секретных сотрудниках сбежал за границу, где передал ВЛ.Бурцеву сведения о 40 провокаторах. Он опубликовал в Париже под фамилией Иванов ряд очерков о провокаторах.

    Уже в советское время Меньшиков ым составлена «Чёрная книга русского освободительного движения», в которую внесено несколько тысяч руководителей политического сыска, секретных сотрудников и филёров, а также лиц, подозреваемых в провокации.

    И. о. вице-директора Департамента полиции Виссарионов сообщал 29 октября 1911 года в МВД, что «целый ряд разоблачений секретной агентуры причинил непоправимый вред… возбудил в наличных сотрудниках недоверие к розыскным органам». Одновременно он делал вывод, что у эсеров «на местах в подавляющем большинстве работа приостановилась» и нет смысла засылать к ним агентов. Виссарионов сделал вывод о крайней слабости и неспособности многих сотрудников охранных отделений и жандармских управлений к розыску. Поэтому при Департаменте были созданы трехмесячные курсы. На этих курсах изучалась история революционного движения, в том числе история РСДРП, партии социалистов-революционеров, анархистов и др. Особое внимание уделялось организации политического розыска, правилам работы филёров, содержания конспиративных квартир, изучению фотографии и дактилоскопии и т. д.

    Босяки и штурманы

    Самой многочисленной, хорошо организованной и наиболее опытной в России была московская «охранка». Её деятельность зачастую приобретала всероссийский характер, причём её агенты не были подотчётны местным охранным отделениям или губернским жандармским управлениям. На её содержание в 1914 году было выделено 14 767 рублей. По данным последней ведомости, в январе 1917 года 49 секретных сотрудников получили 3719 рублей. За каждое серьёзное донесение секретный сотрудник получал дополнительную награду.

    В Московском губернском жандармском управлении насчитывалось 16 секретных сотрудников, из них 6 было внедрено в социал-демократические организации. В Москве в январе 1914 года было 42 секретных сотрудника, из них 20 работало среди социал-демократов, 5 – среди эсеров, 7 – в студенческих организациях и т. д.

    В марте 1917 года в архиве Московского охранного отделения было выявлено 116 секретных сотрудников, а с остальными доносителями – около 400. Наиболее крупными из них были Р.В.Малиновский, А.С.Романов, И.П.Карпачев, А.И.Лобов, АКМаракушев, ААПоляков, ААПоскре-бухин, С.А.Регекампф-Златкин и другие. Так, Регекампф-Златкин (Танин) написал 110 доносов, в которых выдал московской «охранке» 186 участников революционного движения. А.Н.Николаев (Андрей) предал 176 человек, а С.И.Соколов (Кондуктор) – 100. По доносам А.И.Лобова (Мек) было арестовано 23 человека, в том числе его жена, большевичка В.НЛобова.

    Провокатор А.С.Романов (Пелагея) написал 160 донесений, в результате которых были арестованы члены большевистской фракции IV Думы. Московское охранное отделение подчёркивало, что Романов давал «полное и систематическое освещение всех начинаний партии в Москве и области. Его сведения достоверны, подтверждаются обычно фактическими данными и посему представляют материал исключительной ценности для розыскного дела».

    М. И.Брядинский (Крапоткин) выдал Ю.П.Фигатнера, С.И.Моисеева, И.ФДубровинского, А.И.Рыкова и других.

    С 5 июля 1910 года по 19 сентября 1913 года Р.В.Малиновский направил в охранное отделение 88 донесений. По ним были арестованы Ф.И.Голощекин, Л.П.Серебряков, П.А.Залуцкий, С.С.Спандарян, И.В.Сталин, А.И.Ульянова, М.И.Ульянова, А.К.Воронский, Е.Д.Стасова, Д.М.Шварцман, Я.Д.Зевин и другие. Немало попортили крови революционным организациям А.Е.Серебрякова, О.Ф.Пуцято-Руссиновская и другие секретные сотрудники московской охранки.

    Наиболее крупные доносители получали от Департамента полиции огромные по тем временам деньги. Малиновский ежемесячно получал 500, а затем и 700 рублей. Заметим, что жалованье губернатора составляло 500 рублей. За свою работу Бряндинский получал 630 рублей. Он был уполномоченным транспортной комиссии при ЦК РСДРП. Последовавшие один за другим провалы в доставке большевистской нелегальной литературы привели к его разоблачению. После IV (Пражской) конференции он был отстранён от партийной работы. Но «охранка» не бросила Бряндинского на произвол судьбы. Под Парижем ему была куплена вилла за 40 тысяч франков.

    Обычно в Московском охранном отделении секретные сотрудники свыше 200 рублей не получали. Эту максимальную сумму получали трое: А.М.Кошкарев (Павлов), работавший секретарём бюро Военно-промышленного комитета, С.А.Регекампф-Златкин, участник профсоюзного и кооперативного движения, и осведомитель по революционному движению в Польше ИД.Силуек (Александр). Эта троица не только выдавала участников революционного движения, но и готовила для охранного отделения обобщающие обзоры, освещающие различные направления деятельности нелегальных и легальных партийных и общественных организаций.

    Наиболее длительное время – 25 лет – секретной работой занималась А.Е.Серебрякова (Субботина, Мамочка, Туз).

    Руководители Московской охранки давали высокую оценку работе наиболее крупных сотрудников. Приведём отдельные выдержи из донесений начальника Московского охранного отделения в Департамент полиции:

    Штурман. «Отличается высокой интеллигентностью и широким умственным развитием. Его сведения всегда определённы, отличаются законченностью и являются материалом особой серьёзности и значения».

    Кондуктор. «Даёт проверенный и заслуживающий внимания агентурный материал».

    Евгений. «Лично выразив желание оказывать услуги розыскному органу, проявляет исключительное усердие в деле строгого выполнения указаний и даёт заслуживающие полного внимания сведения. Развит, интеллигентен».

    Анно. «Даёт детальное освещение руководящей группе социал-демократов, работающих над восстановлением местного партийного подполья, непосредственно связан с наиболее интересными и активными представителями партии. Адрес его служит для высылки из-за границы изданий ленинского центра».

    Босяк. «Один из самых старых представителей партийного подполья в области центрального промышленного района. Большевик-примиренец. Находится в связи с их лидером».

    Московская «охранка» всеми возможными способами пыталась завербовать побольше агентов. Так, когда А.П.Голубков в 1909 году сидел в камере Московского охранного отделения, то обратил внимание на вывешенное объявление, где перечислялись расценки за доносы на революционеров. Они начинались с пяти рублей.

    Жуиры и психологи

    С 1898 года стало замечаться оживление в революционной среде, и тогда Департамент полиции признал необходимым выделить из делопроизводства, ведавшего политическим розыском, особый отдел, во главе которого был поставлен Л.А.Ратаев, но всеми делами в основном занимался М.И.Гурович, известный под кличкой Харьковцева. Гурович был огромного роста, с усами и бакенбардами, представительный мужчина. Он некогда являлся секретным сотрудником, но когда революционеры заподозрили его, перешёл на официальную службу в департамент, постоянно опасаясь мести со стороны партии. Рыжий цвет его волос превратился в чёрный, что вместе с чёрным пенсне изменило наружность Гуровича. Ему было неприятно, когда его принимали за еврея: «Никак не выходит у меня румынская внешность» – это было его чувствительным местом. Все, вместе взятое, выработало в этом человеке подход к людям с заведомой подозрительностью и мнительностью, которые он прикрывал резкостью и холодностью. Тонкий психолог, проницательный розыскной работник, категоричный в своих требованиях и логично подходящий к сложным вопросам, он выдвинулся в ряды заметных чиновников того времени. К жандармским офицерам он сумел подойти с большим тактом и как техник розыскной политической работы был популярен. Закончил он свою карьеру управляющим канцелярией политического розыска на Кавказе. Все его доклады с вниманием читались в Петербурге. Гурович доказывал, что в случае проигранной войны с Японией в России начнутся массовые революционные выступления. Он за год до 1905-го нарисовал такую картину, что этот доклад стал для министра Дурново основой сначала подготовительной работы, а затем и всех его распоряжений при подавлении первой революции.

    В быту Гурович был приятным собеседником и хлебосольным хозяином. В 1905 году он показал себя отважным человеком, разгуливая по улицам Ростова, где свистели пули. Гурович был награждён орденом св. Владимира, одно время исполнял обязанности начальника Петербургского охранного отделения. В 1915 году умер в Евпатории от чахотки.

    У руководителей политического розыска, сидевших в Департаменте полиции, был свой идеал жандармского жития, и, несомненно, несоответствие действительности идеалу претило отцам сыска. Для жандармов провинившихся у них были наготове выговоры и взыскания. Какой, например, образ жизни свойственен начальнику охранного отделения? Во всяком случае, не такой как у начальника Нижегородской «охранки». Директор департамента выговаривал ему:

    «По имеющимся у меня сведениям, Вы посещаете нижегородский „бюрократический клуб“ и проводите вечера за игрой в карты. Принимая во внимание, что занятие политическим розыском совершенно несовместимо с препровождением вечеров за карточной игрой, имею честь уведомить Ваше высокоблагородие, что в случае дальнейшего появления Вашего в местных клубах, я буду поставлен в необходимость обсудить вопрос о соответствии Вами занимаемой должности».

    Но этот выговор не подействовал на жизнерадостного начальника. Прошёл год и директор департамента опять писал ему:

    «Несмотря на предупреждение, Вы, по имеющимся у меня, данным, продолжаете вести образ жизни, не соответствующий занимаемой Вами должности начальника охранного отделения, а именно: продолжаете посещать клубы, ведёте там азартные игры в карты; имея беговую лошадь, принимаете участие в состязаниях, причём даже не скрываете в беговых программах, что лошадь эта принадлежит именно Вам. Вследствие сего вновь требую, чтобы Вы прекратили карточную игру, участие в бегах и вообще не афишировали себя. Учтите, что больше никаких предупреждений не последует».

    Это письмо последовало после ревизии Нижегородского охранного отделения. Любопытно, что ревизор получил сведения о «несоответствующем образе жизни» жандармского офицера от губернатора, которым был в то время знаменитый Алексей Хвостов, позже министр, затем при Временном правительстве привлечённый к суду за растрату казённых денег, Хвостов, прославившийся своими авантюрами с Белецким, Ржевским и тд.

    Это он, Хвостов, сетовал, что начальник «охранки» ведёт образ жизни, не соответствующий его конспиративным служебным обязанностям, пользуется совершенно непристойной для своего звания «популярностью» в городе, ибо имеет собственный выезд, который охотно демонстрирует обывателям города, выезжая в определённые часы на «катанья» по главным улицам.

    Хвостов, по его собственным словам, «отнюдь не осуждал бы личной жизни подполковника, если бы только она не мешала, с одной стороны, нормальной работе местной полиции по надзору за азартными играми в местных клубах, а во-вторых, и главным образом, если бы увлечение подполковника широкой общественной жизнью не отражалось на интенсивности и продуктивности работы охранного отделения».

    Хвостов жаловался на помехи, которая создаёт широкая общественная жизнь начальника охранного отделения. Помехи тоже любопытны. Конечно, Хвостов-губернатор боролся с азартными играми (испокон века все администраторы этим занимаются), но вот прикажет он полиции произвести внезапную проверку в клубах, а ему и докладывают, что в числе игроков находятся начальник жандармского управления и начальник охранного отделения. Но последний, несмотря на выговоры и предупреждения, не смог изменить образа жизни, который казался столь предосудительным его начальству. Он позволил себе выступить в том же «бюрократическом клубе» в роли мелодекламатора. Это было уже совсем возмутительно, и командир корпуса жандармов высказал самое категорическое осуждение артистическим опытам своего подчинённого. Объяснения последнего – совершенно исключительная дискуссия на тему о жандармском поведении: «Я действительно, по просьбе собравшейся публики, состоявшей исключительно из моих знакомых, прочёл два стихотворения Апухтина. Наряду с этим некоторые из присутствующих пели, играли на разных инструментах, так что составился импровизированный литературно-музыкальный вечер без всякой программы, даже без наличности эстрады, которая обычно устраивается, если концерт подготовлен и носит более официальный характер. Самый вечер являлся также обыкновенным, и даже не было установлено платы за места или за вход. Последнее обстоятельство весьма существенно, так как по законоположениям и разъяснениям военного министерства офицеры имеют право участвовать не только в концертах, но и в спектаклях, если они бесплатны. Приказами по отдельному корпусу жандармов также не установлено ограничений для офицеров корпуса по поводу выступлений, разрешаемых офицерам русской армии вообще. Я полагал поэтому, что не нарушал своим чтением никаких правил».

    На этом объяснения не заканчиваются. Начальник Нижегородского отделения пытается оправдать свой «образ жизни» с точки зрения… инструкции по внутреннему наблюдению. «Мне казалось, что это не идёт вразрез с теми особенными обязанностями, которые налагаются на меня службой по розыску. Я полагал, что чем более буду пользоваться симпатиями местного общества (а это достигается исключительно общением с ним), чем я более буду жить его жизнью, тем скорее буду иметь возможность знать среду, освещать общественное настроение, так как агентуры наёмной, которой мы пользуемся в подпольных организациях, в обществе получить почти невозможно».

    Милая провинция! Читает ли офицер Апухтина, катается ли на рысаках, играет ли на бегах, – он думает об одном: об уловлении душ.

    Теоретики политического сыска, создавшие инструкцию по организации и ведению секретной агентуры и контролировавшие постановку этого дела в пределах империи и за границей, с особенным углублением разработали психологию отношений жандармского офицера-руководителя к руководимому им секретному сотруднику, и самое приобретение секретных сотрудников в глазах Департамента полиции представляется актом по преимуществу психологическим, делом очень щекотливым, требующим осторожности и терпения. Когда процесс приобретения завершался, и революционер оказывался заагентуренным, то в психологической игре руководителя-офицера с сотрудником мог оказаться роковым для неопытного руководителя момент борьбы за авторитет. Департамент указывал офицеру на опасность подчиниться духовному влиянию сотрудника. «Лица, заведующие агентурой, должны руководить сотрудниками, а не следовать слепо указаниям последних. Обыкновенно сотрудник выдающийся – интеллигентный и занимающий видное положение в партии – стремится подчинить своему авторитету лицо, ведущее с ним сношения, и оказывает давление на систему розыска. Если для сохранения отношений возможно оставлять его в убеждении, что такое его значение имеет место, то в действительности всякое безотчётное движение сотрудников приводит к отрицательным результатам».

    Руководитель, подчинивший сотрудника своему авторитету и своей воле, в дальнейших отношениях должен был, следуя предписаниям своих профессоров из Департамента, воздействовать на мировоззрение сотрудника и на его душевное настроение. Если сотрудник начинал работу предательства по материальным соображениям, то в нем надо было «создавать и поддерживать интерес к розыску, как орудию борьбы с государственным и общественным врагом – революционным движением». Особенно ценными представлялись в этом отношении сотрудники, начавшие передавать по побуждениям отвлечённого характера. Офицеру предписывалось путём убеждения склонять на свою сторону и обращать революционеров в лиц, преданных правительству. Руководители Департамента весьма ценили убеждённость сотрудников и, получая известия о разоблачениях своих агентов, старались определить, в какой мере они сохранили и афишировали эту убеждённость. Результаты получались неудовлетворительные Так, при осмотре дел о лицах, оказавших секретные услуги розыскного характера в политических преступлениях за 1906—1911 годы, деятельность которых сделалась известной в антиправительственных организациях, оказалось, что «при производстве расследований революционными организациями в целях обнаружения и разоблачения данных о секретной службе членов организации, лишь одна жена врача Зинаида Кученко, бывшая членом партии эсеров, при означенных расследованиях безбоязненно и открыто заявила эмигранту Бурцеву, что она, состоя членом партии, служила одновременно русскому правительству из-за идейных побуждений и вполне сознательно относилась к розыскному делу, постоянно заботясь только об интересах этого дела. Что же касается других лиц, уличённых революционными организациями, как-то: А.Г.Серебрякова, жена судебного пристава О.Ф.Руссиновская-Пуцято, мещанка Т.М.Цетлин и другие, то таковые, хотя исполняли свои обязанности прилежно, являясь врагами преступной крамолы, тем не менее при разоблачении их об этом открыто не заявляли».

    В повседневных отношениях к сотруднику департамент требовал от руководителя-офицера души, души и души, сердечного, мягкого, тёплого и ровного отношения. «Заведующему агентурой рекомендуется ставить надёжных сотрудников к себе в отношения, исключающие всякую официальность и сухость, имея в виду, что роль сотрудника обычно нравственно очень тяжела и что эти встречи часто бывают в жизни сотрудника единственными моментами, когда он может отвести душу и не чувствовать угрызений совести». Так гласила инструкция, и департамент, получая сведения с мест и анализируя их, всегда отмечал и указывал жандармским офицерам на недопустимость несдержанного, нервного отношения к секретным сотрудникам. Приведём отрывок из такого письма к местному охранному отделению: «Усматривается недостаточно ровное и слишком формальное, сухое отношение к секретным сотрудникам, отчасти, может быть, вследствие неуверенности вашей в искренности некоторых из них. Последнее обстоятельство, если оно имеется в действительности, несовместимо и является прямым следствием именно формального, сухого отношения, которое, очевидно, не может расположить сотрудника к какой бы то ни было откровенности. Между тем искренность агентуры составляет главнейшее условие для правильного и продуктивного её использования. Почему прежде всего необходимо установить самые простые, сердечные (но отнюдь не фамильярные) отношения с сотрудниками, чтобы не только расположить, но и привязать их к себе. У сотрудников не должно быть не только ни малейшего страха к своему руководителю, но даже и сомнения в доступности последнего… Не следует также давать серьёзной агентуре особых агентурных поручений по незначительным выяснениям; во всяком случае такие поручения могут быть высказаны лишь в форме пожеланий и отнюдь не в форме требований. Вообще же, давая поручения сотрудникам, ни в коем случае не допускать нажима при их исполнении, так как всякое форсирование в этом очень часто ведёт лишь к провалам агентуры, создание которой должно быть первейшей обязанностью руководителя».

    При столь высоком представлении о секретном сотруднике, какое было у Департамента полиции, понятно, что Департамент полиции требовал бережного отношение к сотруднику. Заботливость о сохранении сотрудников была весьма многосторонняя, и даже тогда, когда приходилось расставаться с сотрудником, не следовало, по указанию инструкции, обострять с ним личных отношений.

    Нехорошие газеты

    Правительство вело борьбу с печатью по всему фронту. Кажется, не было ни одного ведомства, ни одной части, которая не принимала бы участия в войне с печатным словом и не была бы повинна в известном его ущемлении. В этой войне не последнее место занимала борьба с осведомлённостью печати. Власти не могли спокойно относиться к тому, что их скрытые действия и намерения получали оглашение в ежедневной прессе, что компрометирующие их официальные документы, хранившиеся за семью печатями, становились достоянием гласности. О том, как положить конец таким публикациям, как подорвать корни газетной информации ломали голову многие чины – от самых крупных до самых мелких, от председателя Совета министров до последнего филёра.

    Отрядами, на которые была возложена специальная задача пресечения нитей информации, являлись Главное управление по делам печати, Департамент полиции и охранное отделение. Прежде всего сознало своё бессилие и сложило оружие цензурное ведомство – Главное управление по делам печати. Статс-секретарь Коковцев 18 января 1912 года обратился к министру внутренних дел А.А.Макарову с письмом «о необходимости изыскания надлежащих мер к прекращению печатания в газетах официальных бумаг, добываемых из правительственных установлений незаконными путями». Главное управление по делам печати, куда было передано письмо Коковцова, попробовало искать средства борьбы против информации в сфере юридических способов воздействия и с этой целью предприняло «изыскание способов понуждения редакторов повременной печати обнаруживать имена лиц, доставляющих в редакцию секретные документы», но при этих изысканиях выяснилось, что по существующим законам «правительство лишено права предъявлять к редакторам подобного рода требования, а в уголовных законах, при самом распространительном их толковании, не заключается никаких оснований для применения их».

    Ещё не успело Главное управление разработать своего ответа на письмо Коковцова, как в борьбу с газетной осведомлённостью вмешались новые лица, и правительственные агенты должны были встрепенуться. «Его Императорское Величество, по ознакомлении с представленною морским министром вырезкою из газеты „Речь“ от 29 января, за № 28, со статьёй Л. Львова „Тактика морского Министра“, воспроизводящею почти дословно письмо государственного контролёра, от 1б января за № 14, на имя председателя Совета министров по вопросу об изменении, положения о совещании по судостроению, разосланное членами Совета министров 1 февраля, высочайше соизволил обратиться к председателю Совета министров с рескриптом от 6 февраля, в котором, указывая на совершённую нетерпимость подобных разглашений в печати правительственных документов, повелел председателю настоять на полном расследовании этого случая и затем о результате доложить Его Величеству». Вот тут-то и пошла писать губерния. Получив рескрипт, Коковцов немедленно же адресовался к А. А. Макарову, министру внутренних дел, с письмом, в котором писал между прочим: «В исполнение высочайшего повеления и имея в виду, что виновных в похищении материала для криминальной статьи следует искать либо в подлежащем учреждении государственного контроля, откуда исходил оригинал этого письма, либо в государственной типографии, где оно печаталось, либо в канцелярии Совета министров, я сделал распоряжение о производстве тщательного расследования по всем трём учреждениям. Но вместе с тем не могу не заметить, что подлежащие начальства означенных учреждений не имеют в своём распоряжении всех необходимых средств к обнаружению виновных в такого рода хищениях и что более надёжным для сего средством явилось бы совершенно негласное, в порядке секретного полицейского сыска, расследование всех путей и способов, коими газеты и, в частности, в данном случае, сотрудник газеты „Речь“ Л. Львов (Л. М. Клячко) добывает себе материал для газетных статей из правительственных источников». О производстве этого расследования и просил Коковцов Макарова. Макаров тотчас же положил резолюцию: установить за сношениями Клячко негласное наблюдение, сделать (по канцелярии) распоряжение о недопущении его в центральные учреждения за получением сведений для печати. 13 февраля начальник Петербургского охранного отделения получил предписание «установить самое тщательное и совершенно негласное наблюдение за сношениями Л. М. Клячко (Д. Львов) и о результатах наблюдения еженедельно сообщать Департаменту полиции». С этого момента Львов получил на довольно продолжительное время верных, но тайных спутников, которые изо дня в день наполняли свои «дневники наблюдения» за Царицынским (такова была так-называемая кличка наружного наблюдения, данная Львову) дребеденью вроде: вышел в 1 час дня из дома, поехал на извозчике в редакцию, зашёл в банк, посетил Министерство торговли и т. д.

    Расследуя вопрос о газетной информации, охранное отделение выяснило в то же время, что, кроме Львова, составлением обличительных статей занимаются ещё Аркадий Румянов и Александр Стембо. Негласное наблюдение было установлено и за ними, но оно не дало никаких интересных для «охранки» результатов. Резюмируя неудачу наружного наблюдения, руководитель розыска писал: «Вскоре пришлось снять наблюдение по той причине, что слежка за газетными сотрудниками, при постоянных разъездах по городу, часто в автомобилях, нередко прерывалась и, наконец, была замечена самими наблюдаемыми. Кроме того, наблюдение оказалось недостигающим цели ещё и потому, что, отмечая посещение газетными сотрудниками тех или иных правительственных учреждений, оно не давало, ввиду совершенной невозможности выслеживать наблюдаемых внутри казённых помещений, необходимых указаний на то, с кем именно из должностных лиц и по каким поводам наблюдаемые входили в общение».

    В распоряжении Департамента полиции оставалось одно сильное средство: в виду неудачи наружного наблюдения департамент нашёл более соответственным перейти к обыскам и арестам. Мера эта с одобрения министра А. А. Макарова была применена летом 1912 года к Руманову, Стембо, Львову, Атамакину и Раковскому. Обыски, по деликатному выражению охранного отделения, коснулись и редакций газет «Речь» и «Биржевые ведомости».

    При обысках были отобраны различные секретные циркуляры и другие официальные документы, но указаний на источники получения этих документов эти обыски не дали. При допросах обысканные заявили, что официальные документы они получали непосредственно от разных сановников.

    Данные наружного наблюдения подтверждали заявления журналистов, и, таким образом, при всем старании обвинить их в преступных деяниях, связанных с приобретением документов, не удалось, и «переписка» о них была прекращена.

    О произведённом охранным отделением и Департаментом полиции расследовании и о его результатах министр внутренних дел сообщил Коковцову. Констатировав неудачу следствия, министр указал на старое испытанное средство, ещё не использованное. «Единственным возможным способом борьбы с этим злом было бы установление внутреннего освещения состава редакций известных газет, что, конечно, сопряжено с весьма крупными денежными затратами и к чему, однако, ввиду необходимости придётся в недалёком будущем прибегнуть», – писал министр Коковцову. Коковцов не удовлетворился этим ответом и, разделяя заключение министра о внутреннем освещении, высказал мнение, что «заявлениям сотрудников левых газет о получении ими официальных документов от высокопоставленных особ едва ли следует придавать веру и что более вероятным является предположение о добывании таких документов означенными журналистами путём подкупа рабочих государственной типографии или чиновников».

    Департамент полиции произвёл дополнительное расследование, не давшее опять-таки никаких результатов…

    Оставалось прибегнуть к последнему средству. Директор Департамента полиции С. П. Белецкий в сентябре 1913 года обратился к санкт-петербургскому градоначальнику Д. В. Драчевскому с предложением «распорядиться приобретением подведомственным ему отделением по охранению общественной безопасности и порядка в столице внутренней агентуры в редакциях некоторых газет, возбуждающих наибольшие подозрения в смысле противозаконного добывания и разглашения официальных документов, и направлением этой агентуры на выяснение практикуемых редакциями способов сего».

    Предложение С. П. Белецкого было принято к сердцу, и Петербургское охранное отделение завело новую отрасль секретной агентуры – газетную агентуру. Таким образом, к созданию института секретного сотрудничества в газетной среде в той или иной мере приложили руку наблюдавшие филёры, чины Департамента полиции во главе с директором, санкт-петербургский градоначальник, министр внутренних дел, председатель Совета министров и сам монарх.





     

    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх