Ошибка поручика

Поручик Семеновского полка Алексей Петрович Шубин, потомок елизаветинского «сержанта-фаворита» Шубина проснулся в самом скверном расположении духа и с головной болью после вчерашнего кутежа. Накинув халат, поручик кликнул камердинера и спросил кофе. На подносе вместе с кофе камердинер принёс два письма.

– Кой там ещё чёрт! – проворчал хриплым голосом поручик и порывисто сорвал печать с одного пакета. Это было приглашение товарища-офицера о подписке между семеновцами на ужин «с дамами». При этом сообщалось, что по случаю предстоящего полкового праздника затевается особенное пиршество.

«Вообще, ты в последнее время, – говорилось в письме, – редко появляешься на товарищеских пирушках. Скуп стал или заважничал. И то, и другое нехорошо относительно товарищей и может быть истолковано ими в худую сторону. Предупреждаю тебя по-дружески. Подписные деньги можешь внести хоть сегодня, но никак не позже трёх дней».

– Чёрт подери! Этого недоставало! – зарычал поручик. – Где я возьму эти деньги. И так кругом в долгу, кредиторы наседают!

Другое письмо было от отца:

«Любезный сын Алексей! Я с прискорбием замечаю, что ты, не внимая советам родителей, ведёшь в Петербурге жизнь развратную и разорительную. Такое непокорство твоё весьма огорчительно нам, а наипаче потому, что ты оказываешь мне дерзость и неуважение и словесно, и письменно. Ты пишешь, что гвардейская служба требует больших расходов, а я скажу тебе, что сам служил поболе твоего и знаю, что с умом можно жить на те деньги, что мы с матерью посылаем тебе. Все же твои долги я заплатить не могу и объявляю, что с сего времени ты не получишь от меня ни денежки сверх того, что я посылал, и долговые расписки твои платить не буду. Времена нынче тугие, хлеба недород, да и скотский падёж был у нас, и я продал двадцать душ без земли на вывод генеральше Зинаиде Фёдоровне…»

Поручик злобно фыркнул и, не дочитав письмо, швырнул его на пол.

– Ах я несчастный, несчастный, – шептал он, склонившись над столом. – И что он, старый дурак, не уберётся! – вдруг вскочил поручик с места. – Давно ему бы пора на покой, а он кряхтит как кикимора над деньгами… Не даст, ни гроша не даст, коли уж сказал, – рассуждал поручик, ходя из угла в угол. – Вот беда-то настоящая пришла! Нужно что-нибудь придумать, вывернуться, а то хоть в отставку выходи!

Поручик глубоко задумался.

Через час он, гремя саблей, уже спускался с лестницы, сел в дожидавшуюся у подъезда линейку и поехал «обделывать дела», чтобы не ударить лицом в грязь перед товарищами, которые уже начинали поговаривать что-то о скупости и заносчивости.

Поручик знал, что это значит, понимал, что тем самым ему даётся косвенный намёк на отставку или перевод в армию, и самолюбие его страдало неимоверно. Молодой и гордый, Шубин не мог допустить мысли о переводе в армию…

– По бедности!.. – шевелилось в его голове неотвязная мучительная мысль. – Скажут «коли ты нищий, так чего совался в гвардию, не марал бы мундира».

Поручик велел кучеру остановиться у модного портного, где заказывала себе платье вся военная знать, и вошёл туда. Добрый час он бился с хозяином, убеждая поверить в кредит, и уверяя, что через две недели получит «со своих земель» чуть ли не сотни тысяч и наконец, уладив кое-как дело, весь красный и злой, вышел из магазина. Предстояло ещё труднейшее: достать денег.

Около гвардейских офицеров всегда трётся орава разных ростовщиков, готовых за огромные проценты ссудить несколько сотен рублей, но для Шубина и этот источник был почти совсем закрыт. Он задолжал уже всем и никому не платил как следует, да, кроме того, чуткие ростовщики пронюхали, что поручик беден, а отец его не платит долгов сына, владея незначительным имением.

Он знал это, понимал, какое унижение должен будет вынести, уговаривая иудеев ссудить ему двести-триста рублей, и всё-таки ехал гонимый фатальной необходимостью «поддержать честь гвардейского мундира».

У одного из подъездов на Большой Морской Шубин остановился и отправился к одному «благодетелю», занимавшемуся ростовщичеством негласно и не от своего имени. Тут поручику пришлось пустить в ход всё своё красноречие и всю дипломатию, и через два часа лжи и унижения он добыл драгоценные двести рублей, дав заёмное письмо на четыреста.

С облегчённым сердцем сел поручик на дрожки, чтобы сейчас же истребить добытые деньги. Подписная сумма была внесена, и через некоторое время поручика можно было видеть в модном ресторане весело кутившим среди офицерской молодёжи.

– Чёрт возьми, господа, а не устроить ли нам завтра вечером катанье и жжёнку? – сказал кто-то из офицеров.

– Отлично, господа! Прихватим дам! – подхватили другие.

Кошки скребли на душе у поручика, но noblesse oblige! Мысль о будущем он старался гнать как можно дальше.

На другой вечер окна ресторана, где шёл кутёж офицеров, гремели от восхищений и тостов, а на скрещённых шпагах пылали головы сахара, облитые ромом. Роскошная белокурая француженка, любовница одного из участников, вся раскрасневшаяся от выпитого вина, разливала пылающую жжёнку из большой серебряной чаши по стаканам…

Неприглядное «будущее» далеко-далеко исчезло из глаз Шубина под обаянием ароматного и возбуждающего настоящего…

В приятном полузабытьи он ехал домой. Уже совсем рассвело. Войдя в комнаты, он бросился на постель, но ему под руку попалось письмо отца, полученное вчера, и поручик с яростью разорвал его на мелкие клочки…

Прошло время. Друзья стали замечать: поручик Шубин стал часто задумываться и даже в приятельской компании иногда отвечал невпопад, вызывая взрывы смеха и шутки.

– Влюбился ты, что ли? – спрашивали товарищи.

– Нет, господа, он выдумывает новую машину!

– Вернее всего, что влюбился, господа! Я за ним кое-что замечаю: с недавнего времени он что-то томно посматривает на одни окна.

Шубин при этом приободрялся и старался казаться весёлым, но скоро тайная дума снова овладевала им…

– Скажи, пожалуйста, в самом деле, – обратился раз к нему его товарищ по полку – полковой адъютант Полторацкий, – с чего ты так рассеян и задумчив? В самом деле влюбился?

– Ах, Костя, – отвечал Шубин, – у меня есть важная причина задуматься… И ты бы на моём месте задумался!

– Чёрт возьми! Вот никогда бы не задумался, а обрубил бы сразу: влюблён – женись, не отдают – силой увези!

– Совсем особого рода обстоятельства! Самые необыкновенные… я уверен, что тебе и в голову не придёт догадаться.

– Да что такое? Ты меня интригуешь! Расскажи, пожалуйста!

Шубин замялся, но Полторацкий начал приставать к нему, прося посвятить его в тайны своих дум о необыкновенных обстоятельствах

– Тут, брат Костя, такая история, что волосы дыбом встанут, как услышишь! – говорил Шубин с расстановкой.

Полторацкий рассмеялся:

– Ну, братец, я чувствую уже, как моя фуражка на голове шевелится! За большого же труса ты меня считаешь!

Они подошли к квартире Шубина.

– Зайдём ко мне, я тебе всё расскажу. Только дай слово сохранить всё в тайне!

– Даю слово, – ответил Полторацкий, не зная, в шутку или серьёзно говорит товарищ.

Когда офицеры остались одни в комнате перед топящимся камином и бутылкой вина, Шубин придвинулся к Полторацкому и вполголоса произнёс.

– Слушай, Костя, что меня мучает… Я знаю о заговоре против императора!.. Дело идёт о его жизни!

Полторацкий вскочил, как ужаленный, весь побледнев:

– Шубин, – произнёс он строго, – ты или с ума сошёл, или простираешь свои глупые шутки слишком далеко.

– Клянусь тебе, это правда!

– А если правда, – вскричал Полторацкий, сжимая кулаки и подступая к Шубину, – то почему ты медлишь и не даёшь знать, кому следует или сам не препятствуешь злодейству? Ведь пока ты размышляешь да раздумываешь, злоумышленники могут привести свой замысел в исполнение!

– Успокойся, Полторацкий, успокойся. Жизни императора пока не грозит опасность, – взял за руку товарища Шубин, – сядь и выслушай спокойно, мы вместе обдумаем средства помешать тому…

– Какое тут к чёрту спокойствие! – волновался молодой адъютант. – Нужно сейчас же ехать к военному губернатору!

– Выслушай, Полторацкий, прошу тебя. Своей горячностью ты только испортишь дело. Сядь и слушай!

Полторацкий сел, тяжело дыша, и вперил глаза в Шубина:

– Ну, ну, говори!

– Заговор ещё далёк от исполнения… Я узнал о нём совершенно случайно… Как? – это другой вопрос, рассказывать долго. Но достаточно того, что я узнал о заговоре и знаю лицо, руководящее им.

– Кто это?

– Это… это… некто Григорий Иванов, находившийся прежде в свите великого князя Константина Павловича…

– Офицер?

– Офицер… И я, для того чтобы лучше проследить все нити заговора, прикинулся сочувствующим их замыслу и теперь имею возможность раскрыть его, покуда никакая опасность ещё не грозит государю.

– Отчего же ты не сделал этого раньше, отчего сразу не полетел с донесением?

– Да пойми ты, прежде я и сам ничего не знал и мог сделать ложную тревогу, а злодей тем временем избегнул бы кары!

– Ну, ну, дальше!

– Теперь злодей в наших руках! Ты дал мне слово держать это в тайне, так помоги немного, и мы поймаем его завтра же… Слушай, завтра этот Григорий Иванов назначил мне встречу в Летнем саду. Мы с тобой поедем туда вместе – и злодей не избегнет наших рук!

– Это правда, Шубин? – испытующе спросил Полторацкий, глядя на него в упор.

– Клянусь тебе честью офицера! Так решено? Завтра едем в Летний сад… ты вооружись парой пистолетов…

– Но зачем же только двое? Можно оцепить весь сад, чтобы злодеи не убежали!

– Не надо этого… там будет всего один, и, если мы будем принимать какие-нибудь чрезвычайные меры, он увидит и скроется. Таким образом, мы потеряем последнюю возможность схватить злоумышленников, а он, этот Григорий Иванов, душа заговора. Схватив его, мы расстроим всю их комбинацию! Тут надо действовать осторожно и спокойно! Пойми хорошенько: спо-кой-но, иначе испортишь всё дело.

– Хорошо. Но, скажи, как ты узнал об этом?

– О, это длинная история, которую ты узнаешь после, я теперь слишком взволнован. Я на тебя надеялся более, чем на кого другого, и потому избрал тебя для участия в этом деле.

– Благодарю, благодарю, Алексей! – пожал ему руку Полторацкий. – Извини, если я погорячился. Теперь вижу, ты прав. Ну, так до завтра!

Словно в чаду, вышел Полторацкий от Шубина. Мысль о затевающемся ужасном деле и о его роли в нём овладела всем существом, и Полторацкий шёл, почти ничего не видя пред собой.

Волнуемый такими мыслями, Полторацкий дошёл до дому, но, несмотря на поздний час, лечь спать не мог. Он ходил по комнате, осмотрел и зарядил пару прекрасных пистолетов. Сон не скоро сомкнул его глаза. Не менее тревожную ночь провёл и поручик Шубин. Завтрашний день должен был сделать крутой перелом в его жизни. Конец бедности, насмешкам товарищей! С завтрашнего дня начнётся новая жизнь: блестящая карьера, деньги и всеобщее уважение за открытие преступного заговора…

Стоял тёплый светлый день. Фешенебельный Петербург весь высыпал на Невский проспект. Блистали наряды, кровные рысаки мчались взад и вперёд. Двери магазинов отворялись и затворялись за нарядными дамами. Пёстрая толпа прогуливалась, волнуемая своими мелкими радостями и горестями, наслаждаясь хорошим днём. Весёлый день светского Петербурга должен был окончиться ещё более весёлым вечером – с балами, ужинами и спектаклями.

Шубин с Полторацким увиделись утром на Семеновском плацу и обменялись многозначительными взглядами, а после ученья поехали вместе, сначала на квартиру Полторацкого – взять пистолеты, а потом в гостиницу – обедать.

– А знаешь, Шубин, – начал Полторацкий, когда они уселись в отдельной комнате ресторана, – ведь мы с тобой у дверей в храм счастий и славы! За такой подвиг нас озолотят!..

– Перестань говорить об этом! – перебил его Шубин. – Точно мы в ожидании наград берёмся раскрыть и уничтожить гнусный замысел, грозящий опасностью всему государству! Тут оскорблено и чувство русского, и честь офицера, и даже человеческое чувство! Мы должны спасти монарха! И тут не должна закрадываться ни одна корыстная или честолюбивая мысль!

– Чёрт возьми! – вспылил Полторацкий. – Да разве я сказал что-нибудь против этого? Я не менее тебя дорожу честью русского офицера! Да и жизни своей не пожалею!

– Не сердись, Костя! Никто не сомневается в твоей храбрости. Конечно, в случае успеха – а в нём я не сомневаюсь – нас наградят. А теперь выпьем за успех предприятия! Мы докажем, что истинно русский человек не потерпит в своей среде злодея!

Когда немного стемнело, друзья отправились к Летнему саду. Сзади за ними следовали дрожки, которым они велели остановиться у Михайловского замка.

– Мы войдём не вместе, не сразу, – сказал Шубин Полторацкому, – ты следуй за мною на некотором расстоянии, но не теряй меня из виду. В саду мы сойдёмся, как случайно встретясь.

– Хорошо, я войду другими воротами. Надвигались уже густые сумерки. Под лиственными сводами аллей было довольно темно, в саду никого не было. От Невы и с пруда тянуло сыростью. Шубин поплотнее завернулся в шинель – его била настоящая лихорадка. Голова горела как в огне… Наступал решительный момент, от которого зависела его дальнейшая жизнь. Ветка хрустнула под ногами, Шубин вздрогнул и огляделся. В конце аллеи чернела какая-то фигура. Шубин подошёл:

– Полторацкий, это ты?

– Я, – ответил адъютант. – Видел ты его?

– Нет ещё, надо подождать, вероятно, скоро придёт.

– А как он вовсе не придёт? – спросил Полторацкий. – Тогда что делать? Знаешь, я думаю, нужно донести военному губернатору, чего ещё тут ждать?

– Хорошо, тогда можно будет и донести… но он непременно должен придти сюда, – говорил Шубин, тихо идя рядом с Полторацким и сжимая судорожно пистолет в кармане шинели. Они снова приближались к Михайловскому замку, вокруг которого чернели ветхие деревянные лачужки рабочих, ещё не сломанные со времени постройки замка. Вдруг Шубин порывисто схватил Полторацкого за руку:

– Слышишь, слышишь? Кто-то идёт… хрустнуло… вон там, смотри!

Полторацкий вздрогнул от неожиданности, нервы его были напряжены ожиданием; он устремил глаза в чащу кустов – ему показалось, мелькнула какая-то тень и послышался хруст сломанной ветки… Он схватился за пистолет.

– Слышу, слышу, вон там!..

– Да, это он. Подожди здесь. Я пойду к нему один, будь готов.

Шубин порывисто пошёл вперёд и скрылся в темноте аллеи. Полторацкий взвёл курки обоих пистолетов. Руки его тряслись. Так прошло несколько минут.

Ничего не было слышно, кроме слабого хруста ветвей, да набежавший свежий ночной ветерок зашумел вершинами деревьев.

Полторацкий начал тихо двигаться по аллее, держа пистолеты наготове. Вдруг раздался выстрел и гулко прокатился по безмолвному саду, послышался всплеск воды и стон. Полторацкий бросился бежать на звук выстрела, не разбирая дороги, через кусты и скамейки. В темноте он спотыкался, ветки хлестали ему в лицо, сучки царапали руки.

– Сюда, сюда… Костя, помоги! – послышался голос.

Полторацкий наконец продрался к месту происшествия: на опушке сада, у самой канавки, на земле лежал Шубин и слабо стонал.

– Что с тобой, Шубин? Ты ранен? Что случилось?

– Убил… убил меня, злодей, – простонал поручик

– Где, где он? Куда побежал? – и Полторацкий оглядывался в смятении вокруг. – Караул! – вдруг закричал Он. – Сюда! Караул!

Эхо мощно разнесло по саду крик офицера. Шубин продолжал стонать, а растерявшийся адъютант не знал, что делать. Скоро задребезжали дрожки поджидавшего их кучера, он подъехал со стороны Царицына луга.

– Смотри, не бежит ли кто-нибудь? – крикнул Полторацкий кучеру.

– Никого не видно, ваше благородие! – отвечал кучер, – темно, худо видно.

– Объезжай кругом, сюда, – командовал Полторацкий, а сам стал расстёгивать мундир Шубина, который продолжал стонать.

– Ох, умираю… злодей заметил, что за ним следят, и убил меня…

Тем временем на выстрел и крики стали сбегаться люди: два-три будочника с алебардами и солдаты из бараков. Весь этот народ толпился и шумел, не зная, что делать.

– Ищите по всем кустам и закоулкам! – скомандовал Полторацкий.

Все рассыпались в разные стороны. Несколько человек подняли Шубина и понесли его на дрожки, въехавшие в сад. По шинели поручика текла кровь.

– Вези в Михайловский замок! – велел Полторацкий.

Раненого Шубина внесли в комнаты, занимаемые бывшим кастеляном, и приступили к осмотру раны. Она оказалась не смертельной: прострелена была левая рука выше локтя. Шубин от потери крови впал в забытьё, послали за доктором.

Перепутанный кастелян спрашивал адъютанта, что всё это значит, но тот только махнул рукой:

– Узнаете после, а теперь, пожалуйста, смотрите за ним, мне нужно тотчас же ехать к государю с докладом!.. Срочное дело!

– Хорошо, хорошо, будьте покойны! Да что же случилось?

– Покушение на жизнь государя! Кастелян онемел.

– На Каменный остров, во дворец! – крикнул Полторацкий, и рысак сорвался с места. – Нашли? – спросил адъютант, на минуту остановившись у Летнего сада, где толпилась и галдела целая куча народу. – Нашли кого-нибудь?

– Ищут, ваше благородие! Да, похоже, никого нет!

– Ищите хорошенько, это важный преступник! – сказал адъютант и помчался на Каменный остров, где имел в это время пребывание император Александр Павлович.

Петербургская полиция при Александре I была организована самым жалким образом. «Кварталы» тогдашнего времени были завалены посторонними делами, переписка с разными присутственными местами занимала все руки и все головы, обилие дел, возложенных на полицию разными учреждениями, забирало всё время.

В разных местах города полицией были построены плохонькие и тесные будки, даже печей там не полагалось, и зимой они промерзали насквозь. Выстоять холодную ночь в такой будке с длинной алебардой в руках было тяжело. Бутарей для этих будок каждый околоток должен был выбирать из своей среды, содержать их и платить жалованье. Если же который околоток отказывался найти бутаря, т. е. внести эту полицейскую повинность натурой, то должен был платить в квартал деньги – десять рублей. На эти деньги уже сам квартал нанимал бутаря. Но ничтожность такой платы за денно-нощное бодрствование в холодной будке, да ещё с риском подвергать себя опасности при ловле мазуриков, не могли привлечь охотников. Поэтому многие будки круглый год стояли пустыми.

В бутари при таких условиях шёл самый пролетариат – люди, которым не нашлось ничего лучшего, загнанные крайностью. Понятно, что о нравственном качестве таких стражей общественной безопасности не могло быть и речи, – рады были всякому желающему, и нередко сами бутари являлись первыми пособниками воров и мазуриков.

Уличная безопасность в плохо освещённом и плохо вымощенном Петербурге, с улицами, состоявшими сплошь из заборов, была ничем не обеспечена. Грабежи случались чуть ли не еженощно.

Незадолго до описываемого нами события случилось два происшествия, которые доказали плохое устройство полиции и обратили на это внимание государя. Чья-то карета, мчавшаяся во весь опор с Васильевского острова, наехала на какого-то англичанина и изуродовала его. Кучер успел уехать – и полиция никак не могла отыскать ни самой кареты, ни того, кому она принадлежала.

Другой случай был хуже: избили и ограбили служившего при великих князьях человека. И это произошло возле самого замка. Император Александр Павлович был крайне недоволен.

Уже ночью, когда все спали, прискакал на Каменный остров Полторацкий и бросился прямо к обер-гофмаршалу, графу Толстому. Встревоженный граф вышел к адъютанту и с ужасом услышал страшную весть о заговоре на жизнь царя.

– Мы следили за злодеем в Летнем саду… Он выстрелил в Шубина и скрылся…

Голос Полторацкого прерывался, руки со следами крови дрожали.

– Боже мой! – воскликнул граф Толстой. – Я сейчас же доложу Его Величеству! Погодите немного здесь… сядьте. Вы ранены?

– Нет, ваше сиятельство, не ранен. Это кровь Шубина… Весть мигом разнеслась по дворцу и наделала ужасного переполоха. Полторацкого потребовали к императору, и адъютант подробно рассказал ему обо всём.

С Каменного острова полетели курьеры в разные стороны. Весь Петербург всполошился. Летний сад оцепили войсками, обыскали каждый кустик.

Когда Полторацкий воротился в Михайловский замок к Шубину, около него уже хлопотал доктор, рана была перевязана, а под утро Шубина перевезли на его собственную квартиру. Государь прислал своего доктора и флигель-адъютанта справиться о здоровье раненого. Шубин отвечал, что его здоровье – пустяки, лишь бы был император в безопасности.

На следующее утро в квартире Шубина и около неё на улице скопилось много народу – все спрашивали о его самочувствии и обсуждали происшествие.

Семеновский поручик стал героем, все только о нём и говорили.

Заря новой жизни, о которой так долго мечтал гвардейский поручик, уже занималась на его горизонте, и ни одно облачко покуда не туманило его.

На другой день после истории с Шубиным в правительственных сферах были сделаны некоторые перетасовки. Главнокомандующим в Петербурге назначили фельдмаршала графа Каменского, а начальником полиции – энергичного и деятельного Е.Ф.Комаровского, в следующем 1803 году получившего графский титул Римской империи.

Ему поручили произвести строжайший розыск по делу Шубина и представить во что бы то ни стало злодея. По этому же делу была назначена комиссия из генерал-адъютантов: Уварова, князя Волконского и сенатора Макарова.

В первый же день следствия у Комаровского, служившего прежде адъютантом при великом князе Константине Павловиче, закралось сомнение в действительном существовании Григория Иванова, поскольку такого не было в числе служивших при Константине. Приметы его, данные Шубиным, не подходили ни к одному из бывших при великом князе. Однако по всем трактам было оповещено о задержании такового, если окажется.

– Мне кажется, что этот предполагаемый Григорий Иванов есть не что иное, как призрак, – сказал Комаровский военному губернатору М.Л.Кутузову.

– И я так полагаю, – согласился тот.

Новый начальник полиции познакомился со всеми служащими полицмейстерами и частными приставами и из последних выбрал одного, некого Гейде.

– Осмелюсь доложить вашему превосходительству, что история с господином Шубиным довольно подозрительна, – сказал Гейде при представлении новому начальству.

– На чём основывается ваше предположение?

– Рана сделана на левой руке, ваше превосходительство, рана неопасная, возможно нарочно сделана.

– Да, это так… Это подозрительно… Ну, а знаете вы о двух последних историях с англичанином и Ушаковым, которые остались нераскрытыми?

– Как же, ваше превосходительство!

– Не можете ли вы раскрыть их? Если вам это удастся – я вас награжу.

– Постараюсь, ваше превосходительство! Только дозвольте производить розыски в партикулярном платье, полицейская форма мне будет мешать…

– Конечно, конечно. Ну, так постарайтесь.

Гейде откланялся й уже на другой день явился с докладом:

– Нашёл, ваше превосходительство; карета принадлежала извозчику, который уже арестован, а господин Ушаков был ограблен беглыми солдатами. Я их тоже поймал, ваше превосходительство.

– Прекрасно, прекрасно, господин Гейде! – похвалил начальник. – Я вижу, вы необыкновенно способный человек… Это делает вам честь. Согласно моему обещанию, я сделаю о вас представление, вы будете повышены. А теперь помогите раскрыть историю с Шубиным.

– Не имею слов выразить благодарность, ваше превосходительство, а история с поручиком Шубиным – довольно призрачная история-с.

– Призрачная-то призрачная, но нет веских улик Сыщите мне эти улики. Распутайте этот узел!

– Употреблю все силы! – отвечал Гейде с глубоким поклоном.

Над головой бедного Шубина собиралась гроза… А он лежал дома в уверенности, что зардевшаяся заря скоро разгорится для него в сияющий день и обогреет его, так много страдавшего.

Он приятно улыбался, оставаясь один, и всё ждал от царя милостей за своё мужество. Совесть не поднимала голоса в его душе.

Но милости и награды что-то не торопились сыпаться на него, а через несколько дней вокруг Шубина рой добрых знакомых и приятелей значительно поредел. В городе стали упорно разноситься насчёт него разные неблаговидные и подозрительные слухи. Полторацкому запрещено было видеться с ним… Но счастливый в своей мечте поручик ещё ничего не замечал и не подозревал.

А между тем запутанная история при содействии пристава Гейде, обладавшего действительно замечательными сыскными способностями, всё более и более день ото дня распутывалась, через несколько дней Гейде принёс к начальнику полиции пистолет, найденный одним истопником Михайловского замка в канаве, когда он ловил рыбу. Пистолет оказался от офицерского седла.

– Надо, ваше превосходительство, показать его лакею поручика Шубина, не признаёт ли?

– Да, да, непременно! Пошлите за ним, здесь и допросим, – согласился генерал Комаровский.

Камердинер Шубина был приведён к генералу, и Гейде начал опрос:

– Ты давно служишь у поручика Алексея Петровича Шубина?

– Да мы, ваше высокоблагородие, ихние крепостные будем. Я у их благородия служу с самого поступления в полк

– А скажи, пожалуйста, не было ли у твоего барина седла какого-нибудь?

– Как же-с! И посейчас есть седло у нас. Это ещё когда барин был полковым адъютантом, так с тех пор седло.

– В седле этом и пистолеты есть?

– Есть-с, как следует, по форме.

Гейде показал ему пистолет, вытащенный из канавы у Летнего сада.

– Не признаёшь ли этого пистолета? Был ли у барина такой?

Камердинер внимательно осмотрел пистолет.

– Кажись, – и наш, а может быть, – и не наш, все они на один фасон.

– Седло у вас где находится, дома?

– Дома где-то завалено, барину теперь не требуется…

– Ну, так ступай сейчас домой и отыщи седло с пистолетами. Я пошлю с тобой полицейского. Да барину ни слова, а то худо будет.

Седло было отыскано, в нём недоставало одного пистолета в кобуре.

– Ну, теперь ясное дело, он сам себя ранил, а заговор лишь выдумка, – заключил генерал.

– Что касается примет этого Григория Иванова, откуда он их, ваше превосходительство, взял?

– И правда, откуда он эти приметы взял?

– Надобно опять допросить лакея, – решил Гейде, – не знает ли он кого с этими приметами. Когда лакею прочитали приметы Григория Иванова, он сказал:

– Да, был у нас, ваше высокоблагородие, ровно бы как такой… тоже из крепостных барина, лакеем служил.

– Где ж он теперь?

– А Бог его знает! Бежал он от барина.

– Бежал? – переспросил генерал. – А объявление в полицию подавали?

– Как же, беспременно подавали, в третью Адмиралтейскую часть, барин меня и посылал с объявши.

Навели справки в Адмиралтейской части, затребовали это объявление о бежавшем крепостном и увидели, что прописанные там приметы оказались теми же, что у выдуманного Григория Иванова.

– Однако это уж чересчур! – воскликнул генерал. – Он не потрудился даже выдумать новых примет, а взял да и списал с бывшего слуги. Это просто глупо!

Шубина арестовали. На следствии он сначала продолжать утверждать прежнее, но когда ему представили все улики, упал на колени и со слезами признался, что выдумал эту историю для того, чтобы заслужить милость и награду государя.

Дело имело худой конец для поручика: его лишили чинов и сослали в Сибирь без срока. Легковерный Полторацкий отделался дёшево: получил строгий выговор «за легковерие». На служебной карьере это не отразилось, спустя тридцать пять лет он даже стал ярославским губернатором.

Гейде был пожалован чином подполковника и назначен начальником драгунской команды.

Поручик Шубин провёл в ссылке тринадцать лет. В 1815 году его простили, и Шубин вернулся в столицу. Дальнейшая его судьба неизвестна.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх