• Семь царей
  • Ромул
  • Историчность шести других царей
  • Нума Помпилий
  • Тулл Гостилий и Анк Марций
  • Тарквиний Приск
  • Проблема этрусской династии в Риме
  • Сервий Туллий
  • Тарквиний Гордый
  • ГЛАВА V ЦАРСКИЙ ПЕРИОД

    Античная традиция единодушно называет семь римских царей. Ромул высту­пает как военный и политический организатор римской общины, а Нуме Помпилию приписывается религиозное устройство Рима. С правлением пятого царя — Тарквиния Приска — связывают воцарение в Риме этрусской династии. По сооб­щению традиции, шестой царь — Сервий Туллий — провел военную и админи­стративную реформы римского общества. Деспотическое правление последнего римского царя — Тарквиния Гордого — привело к падению царской власти в Риме.

    754 — 717 гг. — правление Ромула.

    Конец VII в. — установление этрусского господства в Риме.

    Середина VI в. — реформы Сервия Туллия.

    510/509 г. — падение царской власти в Риме.


    Семь царей

    Традиция неизменно говорит о семи римских царях, всегда называя их одними и теми же именами и в одном и том же порядке: Ромул, Нума Помпилий, Тулл Гостилий, Анк Марций, Тарквиний Приск (Древний), Сервий Туллий и Тарквиний Гордый.

    Ромул

    Ромулу приписывали укрепление Палатина и организацию римской общины. Он создал сенат из 100 «отцов», установил знаки отличия вер­ховной власти (12 ликторов), разделил народ на 30 курий по именам са­бинских женщин, учредил три трибы — Рамнов, Тициев и Люцеров, уст­роил убежище для беглецов (asylum), чтобы таким путем увеличить насе­ление города, и проч.

    При Ромуле произошло слияние с сабинской общиной. Предание рас­сказывает об этом следующим образом. Римлянам нужны были жены, а так как никто из соседей не хотел отдавать своих дочерей в их разбойничье гнездо, то Ромул решил пойти на обман. В городе устроили праздник, на который пригласили соседей. Явилось много жителей окрестных городов, в том числе и весь сабинский народ с женами и детьми. В разгар праздника римская молодежь бросилась на девушек и похитила их. Испуганные и оскорбленные родители бежали, жалуясь на нарушение закона гостепри­имства. Из-за этого вспыхнула война с теми городами, откуда происходи­ли похищенные.

    Особенно серьезной была война с сабинами, во главе которых стоял царь Тит Таций. Однако сабинские женщины уже успели привыкнуть к своим мужьям, и когда начался решительный бой, они бросились между рядами сражающихся и помирили их. После этого сабины переселились в Рим и образовали с римлянами одно государство. Тит Таций стал соправи­телем Ромула. Когда же он погиб, Ромул соединил в своих руках единую верховную власть. О конце Ромула существовало две версии: согласно одной — он был живым взят на небо, согласно другой — убит «отцами».

    Мы уже видели, что легенда о Ромуле чисто этиологическая. Некото­рым отзвуком исторической действительности может служить только объе­динение римской и сабинской общин. Детали и здесь выдуманы: похище­ние девушек — для объяснения римских свадебных обычаев, двойствен­ность власти Ромула и Тита Тация — как параллель двойственности высшей республиканской магистратуры (консулата).

    Тит Ливий излагает самую знаменитую римскую легенду о похище­нии сабинянок так (I, 9): «Рим стал уже так силен, что мог бы как равный воевать с любым из соседних городов, но срок этому могу­ществу был человеческий век, потому что женщин было мало и на потомство в родном городе римляне надеяться не могли, а брачных связей с соседями не существовало. Тогда, посовещавшись с отца­ми, Ромул разослал по окрестным племенам послов — просить для


    нового народа союза и соглашения о браках... Эти посольства нигде не нашли благосклонного приема — так велико было презрение со­седей и вместе с тем их боязнь за себя и своих потомков ввиду вели­кой силы, которая среди них поднималась. И почти все, отпуская послов, спрашивали, отчего не откроют римляне убежище и для жен­щин: вот и было бы им супружество как раз под пару. Римляне были тяжко оскорблены, и дело явно клонилось к насилию. Чтобы выбрать время и место поудобнее, Ромул, затаив обиду, прини­мается усердно готовить торжественные игры в честь Нептуна Кон­ного, которые называет Консуалиями. Потом он приказывает извес­тить об играх соседей, и все, чем только умели или могли в те времена придать зрелищу великолепие, пускается в ход, чтобы об играх гово­рили и с нетерпением их ожидали. Собралось много народу... Все многочисленное племя сабинян явилось с детьми и женами. Их гос­теприимно приглашали в дома, и они, рассмотрев расположение го­рода, стены, многочисленные здания, удивлялись, как быстро вырос­ло римское государство. А когда подошло время игр, которые заняли собой все помыслы и взоры, тут-то, как было условлено, и случилось насилие: по данному знаку римские юноши бросились похищать де­виц. Большею частью хватали без разбора, какая кому попадется, но иных, особо красивых, предназначенных виднейшим из отцов, прино­сили в дома простолюдины, которым это было поручено. Одну из де­виц, самую красивую и привлекательную, похитили, как рассказыва­ют, люди некоего Талассия, и многие спрашивали, кому ее несут, а те, опасаясь насилия, то и дело выкрикивали, что несут ее Талассию; от­сюда и происходит этот свадебный возглас» (пер. В. М. Смирина). О происхождении этого свадебного возгласа подробнее рассказыва­ет Плутарх (Ромул, 15): «Среди похитителей, говорят, обращала на себя внимание кучка людей из простого народа, которые вели очень высокую и необыкновенно красивую девушку. Им навстречу попа­лось несколько знатных граждан, которые стали было отнимать у них добычу, тогда первые подняли крик, что ведут девушку к Талассию, человеку еще молодому, но достойному и уважаемому. Услы­шав это, нападавшие ответили одобрительными возгласами и руко­плесканиями, а иные, из любви и расположения к Талассию, даже повернули назад и пошли следом, радостно выкрикивая имя жениха. С тех пор и по сей день римляне на свадьбах припевают: "Талассий! Талассий!" — так же, как греки "Гименей! Гименей!" — ибо брак Талассия оказался счастливым. Правда, Секстий Сулла из Карфагена, человек, не чуждый Музам и Харитам, говорил нам, что Ромул дал похитителям такой условный клич: все, уводившие девушек, воскли­цали "Талассий!", и восклицание это сохранилось в свадебном обря­де. Но большинство историков, в том числе и Юба, полагают, что это призыв к трудолюбию, к прилежному прядению шерсти (talasia): тогда, мол, италийские слова еще не были так густо примешаны к греческим. Если их предположение верно и если римляне тогда упот­ребляли слово "таласиа" в том же смысле, что мы теперь, можно все объяснить по-иному и, пожалуй, более убедительно. Ведь между сабинянами и римлянами вспыхнула война, и в мирном договоре, заключенном после ее окончания, было сказано: похищенные саби­нянки не должны делать для своих мужей никакой работы, кроме прядения шерсти. И впоследствии родители невесты, или сопровож­давшие ее, или вообще присутствовавшие на бракосочетании, шутли­во возглашали: "Талассий!", — напоминая и подтверждая, что моло­дой жене предстоит только прясть шерсть, а иных услуг по хозяй­ству требовать от нее нельзя. Принято и поныне, чтобы невеста не сама переступала порог спальни, но чтобы ее вносили на руках, ибо и сабинянки вошли в дом мужа не своей волей, но были приведены силой» (пер. С. П. Маркиша).

    Плутарх имеет в виду один из самых древних и самый торжественный обряд бракосочетания, называвшийся confarreatio. Подобный способ заключения брака сопровождался ауспициями, жертвоприношениями и другими обрядами, среди которых видное место принадлежало пи­рогу из полбы (panis farreus). Оно происходило в присутствии верхов­ного понтифика, фламина Юпитера и 10 свидетелей. В основе этого вида брака — умыкание невесты, символом которого являлось пере­несение невесты женихом через порог собственного дома. Отсюда и смысл confarreatio — обряд примирения, знаком которого служило преломление и совместное отведывание пирога новобрачными. Равным образом окружена легендами и кончина Ромула. Ливий (I,16) пишет: «По свершении бессмертных этих трудов, когда Ромул, со­звав сходку на поле у Козьего болота, производил смотр войску, вне­запно с громом и грохотом поднялась буря, которая окутала царя густым облаком, скрыв его от глаз сходки, и с той поры не было Ромула на земле. Когда же непроглядная мгла вновь сменилась мир­ным сиянием дня и общий ужас наконец улегся, все римляне увиде­ли царское кресло пустым; хотя они и поверили отцам, ближайшим очевидцам, что царь был унесен вихрем, все же, будто пораженные страхом сиротства, хранили скорбное молчание. Потом сперва не­многие, а за ними все разом возглашают хвалу Ромулу, богу, богом рожденному, царю и отцу города Рима, молят его о мире, о том, чтобы, благой и милостивый, всегда хранил он свое потомство. Но и в ту пору, я уверен, кое-кто втихомолку говорил, что царь был растерзан руками отцов — распространилась ведь и такая, хоть очень глухая, молва; а тот, первый, рассказ разошелся широко благодаря преклонению перед Ромулом и живому еще ужасу. Как передают, веры этому рассказу прибавила находчивость одного человека, а именно: когда город был обуреваем тоской по царю и ненавистью к отцам, явил­ся на сходку Прокул Юлий и заговорил с важностью, хоть и о стран­ных вещах. "Квириты, — сказал он, — Ромул, отец нашего города, внезапно сошедший с неба, встретился мне нынешним утром. В бла­гоговейном ужасе стоял я с ним рядом и молился, чтобы не зачлось мне во грех, что смотрю на него, а он промолвил: "Отправляйся и возвести римлянам: угодно богам, чтобы мой Рим стал главой всего мира. А посему пусть будут усердны к военному делу, пусть ведают сами и потомству передают, что нет человеческих сил, способных противиться римскому оружию". И с этими словами удалился на небо". Удивительно, с каким доверием выслушали вестника, пришед­шего с подобным рассказом, и как просто тоска народа и войска по Ромулу была утолена верой в его бессмертие» (пер. В. М. Смирина).

    Историчность шести других царей

    Несколько в ином положении находятся шесть других царей. Совре­менная наука в общем склонна признать их историчность. В пользу этого приводят следующие соображения. Неизменность списка царей говорит в пользу того, что он сложился очень рано, вероятно, еще задолго до III в. Среди имен царей нет ни одного, который был бы связан с патрициански­ми родами, игравшими крупную роль в V—IV вв., что, несомненно, имело бы место, если бы список был составлен в эту эпоху. Наконец, среди цар­ских имен нет ни одного эпонимного (подобно Ромулу). Однако призна­ние историчности римских царей в целом еще не означает, что вся масса легенд, сложившихся вокруг каждого из них, соответствует действитель­ности. Самое большее — здесь можно говорить о каком-то историческом ядре, лежащем в основе каждого цикла преданий.

    Нума Помпилий

    Вторым царем был Нума Помпилий. Традиция называет его сабином из г. Кур (Cures). После смерти Ромула сенат избрал его римским царем за справедливость и набожность. Ему приписывается религиозное устрой­ство Рима: создание жреческих коллегий, календаря и проч. В этой части в легенде есть несомненные этиологические черты. Но сабинское происхож­дение Нумы отражает какие-то моменты реальной действительности, тем более что имя Помпилий — сабинское. Традиция рассказывает, что, при­быв в Рим, он сначала поселился на Квиринале, а затем построил себе дворец на Велии, между Квириналом и Палатином. Получается интерес­ное совпадение с археологическими данными о первом появлении могил «погребателей» на внешних холмах. В науке высказывалось предположе­ние: не означает ли постройка дворца Нумы на Велии объединения обеих общин — палатинской и квиринальской? Указывают также, что введение Нумой 12-месячного календаря вместо старого 10-месячного имеет под собой какой-то реальный факт, поскольку такая реформа не могла про­изойти стихийно, а была актом сознательной воли законодателя.

    Многие античные писатели упоминают о реформе римского календа­ря, а детальный рассказ о ней сохранился в изложении Плутарха (Нума,18—19): «Занимался Нума и движением небесного свода... При Ромуле в исчислении и чередовании месяцев не соблюдалось никако­го порядка: в некоторых месяцах не было и 20 дней, зато в других — целых 35, а в иных и того более. Римляне понятия не имели о разли­чии в обращении луны и солнца и следили только за тем, чтобы год неизменно состоял из 360 дней. Нума, высчитав, что лунный год раз­нится от солнечного на 11 дней и что в первом 354 дня, а во втором — 365, удвоил эти 11 дней и ввел дополнительный месяц, повторявший­ся каждые два года и следовавший за февралем; его продолжитель­ность — 22 дня. Однако оказалось, что применение этого средства, которое, по мысли Нумы, должно было сгладить указанное различие, впоследствии потребовало еще более решительных поправок. Нума изменил и порядок месяцев. Март, который прежде был первым, он поставил третьим, а первым — январь, занимавший при Ромуле один­надцатое место, тогда как двенадцатым и последним был тогда фев­раль, ныне — второй месяц. Многие считают, что январь и февраль вообще прибавлены Нумой, а что сначала римляне обходились деся­тью месяцами, подобно тому, как иные из варваров обходятся тремя, у греков же аркадяне — четырьмя и акарнанцы — шестью... О том, что у римлян в году было не двенадцать месяцев, а десять, свидетельствует название последнего из них: до сих пор его имену­ют десятым. А что первым был март, явствует из порядка месяцев: пятый после марта так и зовется пятым, шестой — шестым и так далее. Между тем, ставя январь и февраль перед мартом, римлянам пришлось означенный выше месяц называть пятым, а числить седь­мым. С другой стороны, вполне разумно предполагать, что Ромул посвятил первый месяц Марсу, чьим именем месяц и назван. Второй месяц, апрель, назван в честь Афродиты: в апреле приносят жертвы богине, а в апрельские календы женщины купаются, украсив голову венком из мирта. Некоторые, правда, считают, что слово «апрель» никак не связано с Афродитой, поскольку звук «п» в первом случае не имеет придыхания; но этот месяц, падающий на разгар весны, пус­кает в рост всходы и молодые побеги — таков же как раз и смысл, заложенный в слове «апрель». Из следующих месяцев май назван по богине Майе (он посвящен Меркурию), июнь — по Юноне. Впро­чем, иные говорят, что эти два месяца получили свои наименования по двум возрастам — старшему и младшему: «майорес» (maiores) по-латыни — старшие, «юниорес» (iuniores) — младшие. Все осталь­ные назывались порядковыми числами в зависимости от места, кото­рое принадлежало каждому, — пятый, шестой, седьмой, восьмой, девятый и десятый. Впоследствии пятый был назван июлем в честь Цезаря, победителя Помпея, а шестой августом в честь второго им­ператора, именовавшегося Священным. Седьмому и восьмому До­мициан дал свои имена, но это новшество продержалось недолго: как только Домициан был убит, они опять стали называться по-пре­жнему. Лишь два последних всегда сохраняли каждый свое первона­чальное название. Из двух месяцев, прибавленных или перестав­ленных Нумой, февраль — очистительный месяц: таково, во-первых, почти точное значение этого слова, а во-вторых, в феврале приносят жертвы умершим и справляют праздник Луперкалий, во многом близ­кий обряду очищения. Первый месяц, январь, получил свое имя по богу Янусу. Мне кажется, что Нума лишил первенства март, назван­ный в честь Марса, желая во всем без изъятия гражданскую доблесть поставить выше воинской. Ибо Янус, один из древнейших богов или царей, сторонник государства и общества, по преданию, неузнавае­мо изменил дикий, звериный образ жизни, который до того вели люди...» (пер. С. П. Маркиша).

    Тулл Гостилий и Анк Марций

    В образах двух следующих царей — Тулла Гостилия и Анка Марция — есть моменты дублирования Ромула и Нумы. Тулл Гостилий отличался воинственностью: он разрушил Альбу Лонгу, воевал с Фиденами, Вейями, сабинами. Жителей разрушенной Альбы он переселил в Рим, дав им права гражданства, а знать зачислил в сенат. В лице Анка Марция Рим снова получил царя-сабина. Он был внуком Нумы и в области богопочитания старался во всем подражать деду.

    Однако не все здесь дублирует двух первых царей. Разрушение Альбы — по-видимому, исторический факт, хотя и окутанный густым покро­вом легенды (битва трех братьев Горациев с тремя братьями Куриациями, жестокая казнь изменника Меттия Фуфеция и проч.). Несомненно, исто­рична постройка царем здания для заседаний сената, получившего назва­ние Гостилиева курия. Такое здание действительно существовало в Риме и считалось очень древним. Во всяком случае, оно существовало задолго до того, как в конце III в. выдвинулся род Гостилиев, который мог бы дать ему свое имя.

    Что касается Анка Марция, то его многочисленные войны, во всяком случае, не дублируют Нуму, который не вел ни одной войны. Конечно, мно­гое в деятельности Анка является позднейшей выдумкой: переселение жи­телей завоеванных латинских городов на Авентин, присоединение Яникула (холм на правом берегу Тибра) и обнесение его городской стеной, построй­ка римской гавани Остии у устья Тибра и проч. Но в целом расширение Рима в сторону моря и этрусского берега Тибра показательно. Это свиде­тельствует о начале каких-то реальных отношений с этрусками, отношений, которые становятся более интенсивными в правление следующего царя.

    Самой знаменитой и самой трагической является легенда о братьях Горациях, переданная Титом Ливием (I, 23—26). Когда между рим­лянами и альбанцами началась война, сама судьба помогла избежать кровопролития: «Было тогда в каждой из ратей по трое братьев-близ­нецов, равных и возрастом, и силой. Это были, как знает каждый, Горации и Куриации, и едва ли есть предание древности, известное более широко; но и в таком ясном деле не обошлось без путаницы насчет того, к какому народу принадлежали Горации, к какому — Куриации. Писатели расходятся во мнениях, но большая часть, на­сколько я могу судить, зовет римлян Горациями, к ним хотелось бы присоединиться и мне. Цари обращаются к близнецам, предлагая им обнажить мечи, — каждому за свое отечество: той стороне доста­нется власть, за какою будет победа. Возражений нет, сговаривают­ся о времени и месте. Прежде чем начался бой, между римлянами и альбанцами был заключен договор: чьи граждане победят в схватке, тот народ будет мирно властвовать над другим... Когда заключили договор, близнецы, как было условлено, берутся за оружие. С обеих сторон ободряют своих: на их оружие, на их руки смотрят сейчас отеческие боги, отечество и родители, все согражда­не — и дома, и в войске. Бойцы, и от природы воинственные, и обо­дряемые криками, выступают на середину меж двумя ратями... Подают знак, и шесть юношей с оружием наизготове, по трое, как два строя, сходятся, вобрав в себя весь пыл двух больших ратей. И те, и другие думают не об опасности, грозящей им самим, но о господстве или рабстве, ожидающем весь народ, о грядущей судьбе своего отече­ства, находящейся теперь в собственных их руках. Едва только в пер­вой сшибке стукнули щиты, сверкнули блистающие мечи, глубокий трепет охватывает всех, и, покуда ничто не обнадеживает ни одну из сторон, голос и дыхание застывают в горле. Когда бойцы сошлись грудь на грудь и уже можно было видеть не только движение тел и мелька­нье клинков и щитов, но и раны и кровь, трое альбанцев были ранены, а двое римлян пали. Их гибель исторгла крик радости у альбанского войска, а римские легионы оставила уже всякая надежда, но еще не тревога: они сокрушались об участи последнего, которого обступили трое Куриациев. Волею случая он был невредим, и если против всех вместе бессилен, то каждому порознь грозен. Чтобы разъединить про­тивников, он обращается в бегство, рассчитав, что преследователи бу­дут бежать так, как позволит каждому рана. Уже отбежал он на какое-то расстояние от места боя, как, оглянувшись, увидел, что догоняю­щие разделены немалыми промежутками и один совсем близко. Про­тив этого и обращается он в яростном натиске, и, покуда альбанское войско кричит Куриациям, чтобы поторопились на помощь брату, по­бедитель Гораций, убив врага, уже устремляется в новую схватку. Теперь римляне поддерживают своего бойца криком, какой всегда поднимают при неожиданном обороте поединка сочувствующие зри­тели, и Гораций спешит закончить сражение. Итак, он, прежде чем смог подоспеть последний, который был недалеко, приканчивает еще одного Куриация: и вот уже военное счастье сравнялось — противни­ки остались один на один, но не равны у них были ни надежды, ни силы. Римлянин, целый и невредимый, одержавший двойную победу, был грозен, идя в третий бой; альбанец, изнемогший от раны, изне­могший от бега, сломленный зрелищем гибели братьев, покорно ста­новится под удар. И то не было боем. Римлянин восклицает, ликуя: "Двоих я принес в жертву теням моих братьев, третьего отдам на жерт­венник того дела, ради которого идет эта война, чтобы римлянин властвовал над альбанцем". Ударом сверху вонзает он меч в горло про­тивнику, едва держащему щит; с павшего снимает доспехи. Римляне встретили Горация ликованием и поздравлениями, и тем боль­шею была их радость, чем ближе были они прежде к отчаянию. Обе стороны занялись погребением своих мертвых, но с далеко не одина­ковыми чувствами — ведь одни выиграли власть, а другие подпали чужому господству. Гробницы можно видеть и до сих пор на тех са­мых местах, где пал каждый: две римские вместе, ближе к Альбе, три альбанские поодаль, в сторону Рима, и врозь — именно так, как бойцы сражались... С тем оба войска и удалились в свои города. Первым шел Гораций, неся тройной доспех, перед Капенскими во­ротами его встретила сестра-девица, которая была просватана за одного из Куриациев; узнав на плечах брата женихов плащ, выткан­ный ею самою, она распускает волосы и, плача, окликает жениха по имени. Свирепую душу юноши возмутили сестрины вопли, омра­чавшие его победу и великую радость всего народа. Выхватив меч, он заколол девушку, воскликнув при этом: "Отправляйся к жениху с твоею не впору пришедшей любовью! Ты забыла о братьях — о мертвых и о живом, — забыла об отечестве. Так да погибнет всякая римлянка, что станет оплакивать неприятеля!"» (Пер. В. М. Смирина). После этого Горация привели на суд к царю. Однако, по совету Тулла Гостилия, Гораций апеллировал к народу. Перед народом вы­ступил отец Горация и попросил не оставлять его бездетным, не каз­нить победителя альбанцев, спасителя отечества. Народ внял моль­бам отца и помиловал Горация, лишь заставив того принести богам очистительные жертвоприношения.

    Тарквиний Приск

    По преданию, в царствование Анка Марция в Рим из этрусского города Тарквиний переселился богатый и энергичный человек по имени Лукумон[46], сын коринфянина Дамарата. В Риме он обосновался и принял имя Луция Тарквиния Приска (Древнего). Богатство и обходительный нрав сделали его настолько заметным среди римского общества, что после смерти Анка его избрали царем. Тарквиний вел удачные войны с соседями, увеличил количество сенаторов еще на 100 человек, учредил общественные игры, приступил к осушению посредством каналов болотистых частей города и проч. Таким образом, традиция подчеркивает этрусское происхождение пятого римского царя. Седьмой царь, Луций Тарквиний Гордый, был сы­ном Приска, и поэтому можно, как будто, говорить о целой этрусской ди­настии в Риме. В пользу этого приводят еще ряд доводов: многочислен­ные этрускизмы в языке, обычаях, политическом устройстве и религии римлян; широкая экспансия этрусков, в частности в Лации и Кампании (Тускул, Капуя); наличие в Риме целого этрусского квартала (vicus Tuscus); наконец, надписи подтверждают этрусское происхождение Тарквиниев. Например, в так называемой могиле Франсуа в г. Вульчи около одной из фигур, изображенной на стене, есть этрусская надпись: «Gneve Tarchu Rumaches» («Гней Тарквиний Римский»). В этрусском г. Цере найдена бо­гатая гробница рода Тарквиниев. Но в Цере, по Ливию (I, 6?), бежал из­гнанный из Рима Тарквиний Гордый.

    Проблема этрусской династии в Риме

    Все эти факты, по-видимому, подтверждают гипотезу о том, что Тарквинии были не только этрусского происхождения, но что во второй поло­вине царского периода Рим был завоеван этрусками, посадившими там свою династию. Эта гипотеза кажется настолько вероятной, что ее принимает большинство современных ученых.

    Однако присмотримся к ней поближе. Присутствие этрусков в Лации, Кампании, долине По и в других местах еще не является безусловным ар­гументом в пользу экспансии, а тем более в пользу завоевания.

    Этрусский квартал в Риме вряд ли был особенно большим, и вообще этрусское население едва ли было многочисленным, так как в Риме и его окрестностях почти нет этрусских погребений. К тому же присутствие даже большой иностранной колонии еще не говорит о том, что эти иностранцы являлись господствующими. Скорее наоборот: если бы этруски прочно и долго владели Римом, они не были бы там на положении иностранцев, живущих особой колонией.

    Что касается культурных влияний этрусков на римлян, то их легко объяснить без всякого завоевания. Нет ничего удивительного в том, что два народа, в течение столетий жившие бок о бок, влияли один на другой.

    Обращает на себя внимание тот факт, что появление Тарквиния в Риме носит по легенде совершенно мирный характер. Это обстоятельство сторон­ники этрусского завоевания объясняют патриотической фальсификацией: традиция-де пыталась таким путем скрыть факт завоевания, неприятный для рим­ского самолюбия. Но разве римская традиция всегда фальсифицировала фак­ты? Почему же она не пыталась скрыть галльского погрома 390 г.?

    К этому нужно добавить, что фигура старшего Тарквиния не вполне ясна и кое в чем дублирует младшего. Тем не менее в целом Тарквиний Старший, по-видимому, является исторической личностью. Очень вероятно и его эт­русское происхождение. Но разве этруск не мог стать царем в Риме без за­воевания? Среди этрусских эмигрантов могли быть лица знатного проис­хождения, которые при благоприятных условиях могли проникнуть в ряды латино-сабинского патрициата и таким путем добиться царского места.

    Сервий Туллий

    Преемником Тарквиния был Сервий Туллий, образ которого являет­ся, пожалуй, наиболее историческим. Относительно его происхождения существуют два рассказа. Согласно общепринятой традиции, он был сы­ном одной знатной женщины из латинского города Корникула, попав­шей в плен к римлянам. Мальчик вырос в доме Тарквиния и пользовался величайшей любовью и почетом не только при дворе, но и у сенаторов и народа. Царь выдал за него замуж свою дочь. Когда Тарквиний был убит сыновьями Анка Марция, Сервий Туллий, пользуясь своей популярнос­тью и при содействии вдовы покойного, захватил власть с одобрения се­ната.

    Другой рассказ резко отличается от первого и стоит особняком в на­шей традиции. Его сообщает император Клавдий (I в. н. э.) в речи, произ­несенной им в сенате. По словам Клавдия, этрусские писатели рассказы­вали, что Сервий Туллий — никто иной, как Мастарна, этрусский авантю­рист, выгнанный из Этрурии и поселившийся в Риме. Он переменил там имя и достиг царской власти. Вариант Клавдия находит некоторую анало­гию в живописи на стенах гробницы Франсуа.

    Эти два варианта легенды, резко отличные друг от друга, не дают воз­можности с полной точностью решить вопрос о происхождении шестого римского царя. Вероятнее, по-видимому, общепринятый вариант о латин­ском происхождении С. Туллия. Рассказ Клавдия в значительной степени основан на непонимании этрусских сказаний. (К этому вопросу мы еще вернемся ниже.) Во всяком случае, традиция приписывает С. Туллию та­кие конкретные и важные дела, которые едва ли могли быть выдуманы. Прежде всего — знаменитую реформу, состоявшую в учреждении имуще­ственного ценза и в распределении в соответствии с ним политических прав и военных обязанностей независимо от сословной принадлежности. Далеко не все в ней достоверно, но самое ядро реформы производит впе­чатление подлинного факта. Далее, С. Туллию приписывается постройка городской стены. Остатки ее сохранились среди сооружений более поздней эпохи. Наконец, характерно чрезвычайно сочувственное отношение к С. Туллию традиции. Плебеи чтили его память ежемесячными возлияния­ми. Эти положительные черты предпоследнего римского царя не только служат лишним аргументом в пользу его историчности, но и подтвержда­ют его неэтрусское происхождение.

    Традиционная версия следующим образом рассказывает о происхож­дении шестого римского царя: «В это время в царском доме случи­лось чудо, дивное и по виду, и по последствиям. На глазах у многих, гласит предание, пылала голова спящего мальчика по имени Сервий Туллий. Многоголосый крик, вызванный столь изумительным зре­лищем, привлек и царя с царицей, а когда кто-то из домашних при­нес воды, чтобы залить огонь, царица остановила его. Прекратила она и шум, запретив тревожить мальчика, покуда тот сам не про­снется. Вскоре вместе со сном исчезло и пламя. Тогда, отведя мужа в сторону, Танаквиль говорит: "Видишь этого мальчика, которому мы даем столь низкое воспитание? Можно догадаться, что когда-ни­будь, в неверных обстоятельствах, он будет нашим светочем, опло­том униженного царского дома. Давай же того, кто послужит к вели­кой славе и государства, и нашей, вскормим со всею заботливостью, на какую способны".

    С той поры с ним обходились как с сыном, наставляли в науках, которые побуждают души к служенью великому будущему. Это оказалось нетрудным делом, ибо было угодно богам. Юноша вы­рос с истинно царскими задатками, и, когда пришла пора Тарквинию подумать о зяте, никто из римских юношей ни в чем не сумел сравниться с Сервием Туллием; царь просватал за него свою дочь. Эта честь, чего бы ради ни была она оказана, не позволяет пове­рить, будто он родился от рабыни и в детстве сам был рабом. Я более склонен разделить мнение тех, кто рассказывает, что, когда взят был Корникул, жена Сервия Туллия, первого в том городе че­ловека, осталась после гибели мужа беременной; она была опозна­на среди прочих пленниц, за исключительную знатность свою из­бавлена римской царицей от рабства и родила ребенка в доме Тарквиния Древнего. После такого великого благодеяния и женщины сблизились между собою, и мальчик, с малых лет выросший в доме, находился в чести и в холе. Судьба матери, попавшей по взятии ее отечества в руки противника, заставила поверить, что он родился от рабыни» (Ливий I, 39, пер. В. М. Смирина). Речь императора Клавдия (48 г. н. э.), сохранившаяся в виде надпи­си в Лионе (Derrau, Inscriptiones Latinae Selectae, I, 212), передает другую версию происхождения Сервия Туллия. Известно, что Клав­дий с увлечением занимался историей этрусков и собиранием эт­русских легенд, одна из которых, по мнению императора, сообща­ла, что Сервий Туллий «представлял собой вернейшего товарища и соратника некоего Целия Вибенны во всех его предприятиях. Испытав переменчивость судьбы, он ушел из Этрурии со всеми остальными из Целиева войска и, захватив холм Целий, который был назван так по предводителю, изменил свое имя, ибо по-этру­сски его звали Мастарна. Как я сказал раньше, под именем Сервия Туллия он управлял царством с большой пользой для государства» (пер. И. Л. Маяк).

    Тарквиний Гордый

    С этой точки зрения показательно совершенно иное освещение тради­цией образа преемника С. Туллия — Тарквиния Гордого. Он — сын Тарквиния Приска, следовательно, этруск. Власть он захватывает насильствен­ным образом, путем убийства своего тестя (Тарквиний был женат на доче­ри С. Туллия, свирепой Туллии). Правление его носило деспотический характер: он не считался с мнением сената, прибегал к казням, изгнаниям и конфискациям. Когда Тарквиний был изгнан из Рима, этруски пытались оказать ему помощь и восстановить на троне.

    Таким образом, черты этрусского господства выступают яснее всего при последнем царе. Но остается спорным, было ли и здесь внешнее заво­евание. Более вероятной, как увидим ниже, кажется гипотеза, что Рим не­надолго был захвачен этрусками только после смерти последнего царя.


    Примечания:



    4

    Из самых важных работ см.: Roma arcaica e le recenti scoperte archeologiche / / Giornate di studio in onore di U.Coli, Firenze, 1979. Milano, 1980; Coarelli F. Il foro romano: Periodo arcaico. Rome, 1983.



    46

    Этрусское название знати. Римская историческая традиция по ошибке при­нимала его за имя собственное.





     

    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх