32. Демосфен, оратор Афинский

Величайшим и сильнейшим противником Филиппа в предприятиях его против независимости Греции был оратор Демосфен. Он родился в 384 году и происходил от почтенного и всеми уважаемого афинского рода. Отец его, Демосфен, был зажиточный, честный человек, из дома Пэании; его прозвище было чистильщик мечей, потому что он был владельцем оружейного завода, на котором работали невольники. Он рано умер, оставив семилетнего сына. Заботы о семействе и управлении имением поручил он на смертном одре своем трем опекунам: Афову, сыну сестры своей, Димофону, сыну своего брата, и старинному другу своей юности Фириппиду. Эти лица, несмотря на то, что были обеспечены особыми сделанными в их пользу завещаниями, действовали в отношении к семейству умершего с крайнею недобросовестностью и расхитили почти все имение Демосфена, которое простиралось на сумму почти в 14 талантов, и в течение 10-летнего периода опеки, при разумном и честном управлении, могло бы быть удвоено, так что по окончании опеки Демосфен получил из рук их имение, не превышавшее ценности 70 мин. Если опекуны так бесстыдно хозяйничали в имении опекаемого, то следует предполагать, что они не много заботились и о воспитании его. Однако же известие, будто Демосфен вырос без всякого образования и не упражнял даже сил своих в гимназии, как прилично всякому юноше свободного состояния, неосновательно. У него не было недостатка в средствах к обучению и воспитанию; но боязливая мать его удерживала слабого, болезненного ребенка от напряженных телесных упражнений, так что в приемах его осталось много странности и неловкости, которые он должен был преодолевать с большим трудом впоследствии.

Печальный опыт, приобретенный Демосфеном в ранней молодости, относительно ближайших его родственников не остался без влияния на его характер и на позднейшее призвание его жизни. Этот опыт, не раздражая его духа, внушил ему строгое чувство справедливости, которое он проявлял позднее во всех своих действиях, и рано дал ему сознание собственной своей силы. Оставленный без помощи, обманутый естественными своими покровителями, он мог надеяться только на самого себя и, чтобы спасти свое имущество от окончательного расхищения, должен был выступить собственным своим защитником против недобросовестных опекунов. Для этого ему нужны были искусство говорить и знание закона. Объявленный совершеннолетним и вступив во владение расстроенным наследством отца (366), он взял к себе в дом оратора Изэя, отличного знатока афинского права и искусного адвоката тогдашнего времени, за вознаграждение в 10 ООО драхм, чтобы научиться у него судебному красноречию и законам и поручить ему защиту процесса, предпринятого им против своих опекунов. Он потребовал от них немедленного отчета, но, благодаря проискам его противников, дело это тянулось два года, пока наконец Демосфен, потеряв надежду на мировую сделку, подал жалобу архонту отдельно на каждого из своих опекунов. Этого замедления желал, может быть, сам Демосфен, потому что теперь он до такой степени уже ознакомился с ораторским искусством и с законами, что мог рассчитывать на верный успех своего дела перед судом. Жалоба на Афова первая поступила на рассмотрение суда. Несмотря на все интриги и ухищрения, Афов был приговорен к уплате 10 талантов; но новыми изворотами и хитростями он и защитники его добились того, что Демосфен все-таки не получил своего имущества и должен был удовольствоваться скудным вознаграждением. Процесс длился всего шесть лет.

Но это время трудов и опасностей было для молодого Демосфена превосходною школою. В возрасте, который афинские юноши тогдашнего времени обыкновенно проводили в легких наслаждениях, он испытал только нужду и борьбу, труд серьезный и напряженный. Силы его были возбуждены, характер окреп; он приобрел самоуверенность и привычку говорить. Это привело его на поприще государственного мужа и оратора. Под руководством Изэя сделался он таким красноречивым и ученым адвокатом, что не только свои собственные дела защищал с искусством, но приглашаем был и другими для защиты прав их. Кроме наставлений Изэя, и другие люди, имевшие тогда в Афинах влияние на умственную жизнь, без сомнения, влияли, на развитие предприимчивого юноши, хотя их нельзя назвать собственно его наставниками. Таковы были прославленный учитель красноречия Исократ и философ Платон. Изэй и Исократ только писали речи, но никогда не выступали в качестве ораторов; но пример и слава замечательного оратора и государственного мужа Каллистрата рано возбудили в Демосфене удивление и соревнование. Великого Перикла, рассказывают, взял он себе за образец, творение Фукидида, родственное с Периклом по духу и по слогу заключающихся в нем речей, изучал с таким рвением, что не менее восьми раз переписал его собственноручно.

Неутомимым трудом и терпением Демосфен усовершенствовал свой ораторский талант и образовал слог речей своих по лучшим образцам; но искусственно-правильная обработка речи была недостаточна для полного успеха оратора, который в народных собраниях должен приковывать внимание слушателей и владычествовать над ними. Он сам, как рассказывают, на вопрос, что составляет самую существенную принадлежность оратора, отвечал: «Прежде всего — произношение, во-вторых — опять произношение, и в третьих — опять-таки произношение речи». Избалованные афиняне тогдашнего времени были чрезвычайно требовательны в отношении к устному изложению речей. Перикл и старейшие ораторы говорили, стоя на кафедре в спокойном положении, с спрятанными под мантией руками; теперь стали требовать от оратора до тонкости выработанной мимики. Положение тела, движения, игра физиономии должны были в точности гармонировать с мыслями и внутренним настроением оратора. Требовали совершенно правильного и изящного выговора, полноты голоса, благозвучия и ритма. Демосфен сначала имел в этом отношении большие недостатки, частью от природы, частью вследствие недостатков воспитания. Он имел слабый голос и короткое дыхание, так что посреди периода часто должен был останавливаться и начинать снова; с ранней юности речь его имела что-то косноязычное, так что его называли в насмешку ваталом; букву «р», начальную букву собственного своего искусства, не мог он выговорить правильно. Ударение слов было у него ошибочно, положение его тела было неловко; он подергивал одним плечом. Все эти недостатки были такого рода, что могли испугать и заставить упасть духом юношу с меньшей силой воли; но Демосфен приложил неутомимое старание, чтобы превозмочь обидевшую его природу. Чтобы придать языку своему подвижность и быстроту, он брал в рот черепки и с ними пробовал говорить ясно и громко; чтобы усилить голос и дыхание, он скорыми шагами всходил на крутизны, громко, одним духом произнося места из поэтов; бродил по прибрежью моря и старался голосом пересилить шум и плеск морских волн. В своем доме он устроил себе подземную комнату, в которой никто не мешал его упражнениям. Там оставался он часто по дням и по месяцам, ни разу не выходя на воздух, и, чтобы ничто не соблазняло его оставить свое уединение, выбривал себе половину головы. Он устроил себе зеркало в вышину человеческого роста и перед ним делал свои упражнения; с потолка этой комнаты висел острый меч, которым он должен был поранить себя, если бы начал дергать плечом.


Демосфен, Копенгаген


Многое в этих известиях может быть вымышлено и преувеличено; но достоверно то, что Демосфен употребил невероятный труд, чтобы сделаться великим оратором. Горький опыт при первом появлении его в народном собрании заставил его прибегнуть к этим отчаянным усилиям. Когда он в первый раз осмелился говорить перед народом по поводу общественных дел, он был принужден сойти с ораторской трибуны, оглушенный неодобрительным шумом и шиканьем. Уже хотел он отказаться от своего предприятия, как однажды, когда, упав духом, смущенный, он бродил в Пирее, встретился с ним человек почтенных лет, Эвном, из Фрии; старец начал упрекать его за уныние и неуверенность в себе, сказал ему, что в нем есть что-то перикловское, что ему необходимо усвоить себе внешние достоинства оратора и снова мужественно выступить перед народом. Это поощрение подвигнуло Демосфена на новый опыт, но и во второй раз испытал он неудачу. Пораженный, с закрытым лицом, спешил он домой, чтобы скрыть от всех стыд свой. Один из его знакомых, актер Сатир, последовал за ним. Демосфен горько жаловался на прихотливое настроение публики, сетовал на то, что он, который трудился более всех других ораторов и посвятил искусству всю юношескую силу своего духа, не находит ни в ком сочувствия, между тем как пьяные моряки (как, например, Димад) и грубые лентяи удостаиваются всеобщего внимания. «Это правда, Демосфен, — отвечал ему Сатир, но я, может быть, устраню причину твоей неудачи, если ты мне прочтешь одно место из Софокла или Еврипида». Демосфен исполнил его требование; тогда Сатир повторил то же самое место с таким выражением, с такою живостью в телодвижениях и взгляде, что Демосфену показалось, будто он слышит совершенно другие стихи.

Демосфен пожал прекраснейшие плоды от своего постоянства и трудолюбия: он сделался величайшим оратором древности, имел удивительное влияние на умы своих сограждан и могуществом речей своих делал более, чем флоты и армии. Но эта сила красноречия имела своим основанием не одно только ораторское искусство его. Чтобы слово имело силу, нужно, чтобы оно исходило от благородной личности, высоконравственного характера. Эти-то качества и придали вес влиянию Демосфена, они-то и поставили его выше всех ораторов и государственных мужей того времени. Не гоняясь за собственной выгодой и славой, не хлопоча о благоволении или неодобрении своих слушателей, высказывал он с решительностью и мужественною свободою духа то, что казалось ему справедливым, благородным и славным. Отечество было в его глазах выше всего. Благородный и высокого образа мыслей, он с силою нравственного убеждения восстал против легкомыслия, индифферентизма и испорченности своих сограждан, направлял их к труду и деятельности, возбуждал их к великодушным подвигам, указывая им на славу великих предков и всегда напоминая им, что государство должно стремиться не к достижению приятнейшего, легчайшего и выгоднейшего, но, с пожертвованием преходящими благами, к торжеству чести и добродетели. Он вполне сознавал свое высокое, серьезное призвание, и в летах зрелого мужества трудился для общественной пользы с той же добросовестностью и любовью, как в лучшие годы своей юности. В то время как другие демогоги проводили ночи на пирах и попойках, он с трезвым духом просиживал ночи при свете своей лампады и думал о том, что намерен был на другой день предложить в народном собрании. Враги его смеялись над ним по этому поводу и называли его водопийцей. «Твои речи пахнут светильнею ночной лампады», — говорил ему некто Пиеей. «Во всяком случае, — возражал Демосфен, — лампада не может рассказать обо мне того, что могла бы рассказать про тебя». Он никогда не говорил перед народом без приготовления, следуя внушению минуты, но поставлял себе за долг тщательно взвешивать истину и все полезное отечеству и выступать перед народом не иначе, как вооружившись правильными доводами и основаниями.

Демосфену было около 30 лет, когда он начал принимать участие в публичных совещаниях о государственных делах, в такое время, когда опасения за самостоятельность Греции и Афин со стороны Македонии становились все ближе и положительнее. Он был одним из немногих, рано предвидевших опасность, и сделал все, чтобы открыть глаза своим согражданам на честолюбивые планы Филиппа и возбудить их к энергичному отпору. Так, уже в первые годы своей общественной деятельности, когда другие политические вопросы стояли еще на первом плане, указывал он при всяком случае в речах своих на опасного для свободы Греции царя варваров, на которого афиняне обращали еще слишком мало внимания. Когда же Филипп, в 352 году, попыткою вторгнуться в Среднюю Грецию через Фермопилы яснее обнаружил свои замыслы, Демосфен выступил перед народом с первой своей филиппикою, предупреждал, предостерегал народ и указывал на средства, которыми могла быть предотвращена грозившая опасность. С этих пор направил он на этот предмет все свои помыслы и убеждения и сделался главою небольшой партии патриотов, которая поставила себе задачей всеми зависящими от нее средствами возбуждать Грецию к борьбе за честь и свободу. Пылкому оратору удалось убедить большинство граждан в этой необходимости и подвигнуть их на энергичные решения. Несмотря на это, исполнение этих решений большей частью далеко не соответствовало желаниям патриотов. Афинская республика была истощена в средствах успешно вести борьбу, вследствие последних войн, и особенно вследствие злополучной союзнической войны. Граждане лишились прежней бодрости и нравственно упали; на мгновение они могли еще воодушевляться великодушными порывами, но вскоре опять одолевало их обычное отвращение ко всякому серьезному усилию. Им приятнее было сидеть дома и употреблять на празднества и на другие подобные затеи роскоши последние, немногие суммы государственной кассы, которые можно было бы назначить на защиту отечества. Выступившая вперед партия мира, из которой многие, частью подкупленные золотом Филиппа, работали в пользу македонских интересов, устрашала народ могуществом царя и приобрела сочувствие большинства афинян, ловко потакая их страсти к наслаждениям. Таким образом, в Афинах обыкновенно удовлетворялись полумерами.

Когда Филипп сделал нападение на Халкидику и Олинф, и олинфяне стали искать помощи у афинян, то по настоянию Демосфена заключен был союз с этим городом и решено было послать в Олинф довольно значительную помощь. Но все настояния и убеждения его не привели ни к чему; к делу приступили вяло и бестолково, разделили предназначенную в помощь силу на мелкие отряды, так что когда третий из них подошел к Олинфу, город уже сдался и Афины лишились последней своей защиты с севера. Демосфен по этому поводу произнес три, еще сохранившиеся, олинфские речи. После падения Олинфа Филипп предложил афинянам мир, который и состоялся после одиннадцатилетней войны между ними, в 346 году. Его называют миром Филократа. С этого времени обе партии в Афинах — македонская и антимакедонская — начинают бороться с ожесточением. Главою антимакедонской партии был Демосфен; к нему присоединились ораторы Ликург и Иперид. В противной партии заглавную роль играли Эсхин и Филократ, оба подкупленные Филиппом и пользовавшиеся его расположением. Филократ был грубый, бесстыдный развратник, хваставшийся вознаграждением, получаемым от Филиппа; Эсхин, более тонкий и осторожный, был выскочка с большим талантом и с замечательным ораторским искусством. При посольствах, которые по случаю мира ездили взад и вперед, находился между прочими и Демосфен; тут имел он случай узнать продажность и измену Эсхин а и Филократа, которыми афиняне не были во время допущены к преграждению Филиппу пути в Фокиду. Фокида пала, и афиняне вскоре заметили, как грубо они были обмануты. Но в ту минуту следовало, для избежания большего несчастья, сохранить наружный мир с Филиппом. В этом смысле Демосфен произнес свою речь о мире и убедил народ подчиниться обстоятельствам. Изменники, Филократ и Эсхин, были преданы суду; Филократ был казнен, Эсхин избежал заслуженного наказания вследствие ревностного заступничества своей партии.

В это время Демосфен находился на высоте своего политического поприща. Народ награждал полным доверием любовь к отечеству и испытанную справедливость неутомимо-деятельного мужа. С этих пор он был истинным вожатаем, правителем республики. Предвидя, что мир с Филиппом непрочен, он старался оживить дух своих сограждан для новой борьбы с ним и укрепить силы государства. Хорошим устройством флота он придал новую жизнь морским предприятиям и добился, наконец, решения народа, чтобы весь театральный сбор был обращаем на покрытие военных издержек. Он старался соединить все греческие племена в один союз с афинянами против общего врага, и везде, где Филипп искал приобретения себе союзников или устраивал противодействие влиянию афинян, он сам или послы его являлись на место для противодействия Филиппу. Таким образом, несколько раз ездил он в Пелопоннес, в Фессалию, к фракийским царям, в Амвракию, Византию и т. д., посылал вспомогательные войска в Эвбею, в Херсонес и другие места. Когда Филипп сделал нападение на Перинф и Византию, Афины объявили, наконец, мир нарушенным и Демосфен имел радость с помощью составленных им союзов принудить постоянно счастливого завоевателя отступить от этих городов. Освобожденные города воздали почести афинянам, как своим спасителям, воздвигая им статуи, присуждая им лавровые венки и разного рода отличия. Афиняне же украсили золотым венком Демосфена, которого старанием они обязаны были своею удачею и славою, и велели возвестить публично об этом отличии в театре, на праздник Дионисия.

Но эта победа была только кратким радостным проблеском счастия перед быстрым, внезапным падением. Эсхин, изменник, снова открыл дорогу македонскому войску в Среднюю Грецию. Амфисса была разрушена, а Элатея занята им. Известие об этом последнем деле Филиппа возбудило в Афинах величайший страх. Был вечер, пританы восседали в пританее за обеденным столом, когда гонец привез эту страшную весть. Пританы тотчас встали из-за стола, отправились на торговую площадь, вызвали всех Людей из лавок и зажгли лавки, чтобы этим огненным сигналом призвать в Афины все отдаленные общины. Другие послали за стратигами, призвали трубачей и заставили их трубить всю ночь. На другое утро все поспешили на народное собрание, еще прежде чем были в него приглашены после того, как герольд несколько раз повторил обычный вопрос; «Кто хочет говорить?» — и никто не выступил из толпы, чтобы сделать предложение касательно принятия мер для спасения отечества, Демосфен, на которого были устремлены боязливые взгляды всех присутствовавших, поднялся, наконец, со своего места, чтобы внушить народу мужество и подать совет. Он доказал, что соединение Филиппа с фиванцами еще вовсе не решено, что занятие Элатеи имело только целью ободрить македонскую партию в Фивах и напугать противников, иначе Филипп пришел бы к границам Аттики, а не остановился бы в Элате. Вследствие этого Демосфен советовал не враждовать с фиванцами, отправить к ним посольство, ни о чем не просить их, а напротив, предложить им помощь от Афин на случай грозящей им опасности. В то же время афинское войско должно выступить к Елевсису, чтобы возбудить в фиванцах доверие и показать им, что афиняне готовы к защите Виотии.


Демосфен, Копенгаген


Сообразно с этим были приняты народом решения и сам Демосфен послан был с четырьмя другими ораторами в Фивы, куда уже прибыли послы Филиппа и его союзников, чтобы требовать от фиванцев вступления в союз или, по крайней мере, свободного пропуска войск через землю их в Аттику. Между фиванцами была сильная македонская партия, а послы Филиппа, из которых особенно оратор Пифон говорил с блистательным красноречием, сделали фиванцам самые выгодные предложения. Но Демосфен умел, по словам Феоломпа, силою речей своих, возбуждая негодование и воспламеняя чувство чести в фиванцах, до такой степени заглушить в них всякие другие соображения, что они уже не слушались более ни внушений страха и благоразумия, ни чувства благодарности, но, воодушевленные, предались вполне требованиям долга и чести. Еще раз ободренная Греция подняла голову; многие другие республики заключили союз с Афинами и фиванцами и дерзнули вместе с ними поднять оружие против Филиппа за свою независимость. При Хероне решилась судьба Греции. День этой битвы был концом греческой свободы. Афины, воодушевленные Демосфеном, решились, по крайней мере, погибнуть со славою. Поспешно вооружили и приготовили город к защите; юноши и старцы были заняты исправлением городских стен и проведением защитных рвов и насыпей; рабам обещали свободу, иноземным защитникам — права гражданства, состоявшим вне закона — восстановление гражданских прав; всякий, оставляющий город в эти минуты опасности, должен был считаться изменником. Но все эти усилия оказались ненужными: Филипп великодушно предложил мир афинянам. Демосфен не одними только словами ратовал против Филиппа: в кровопролитной битве при Хероне мужественно сражался он, в качества гоплита, в рядах своих сограждан. Если он и благородные стремления его не могли устоять против могущества неприятельского оружия, то он мог сказать сознательно, что преследовал великую цель, что служил своему отечеству всеми силами, по долгу и совести и спас честь его, не допустив без борьбы отдать унаследованную от отцов независимость. Афиняне были настолько благородны, что не возложили на него ответственности за несчастные последствия поданных им советов. Они знали чистоту его намерений и, как лучшее признание заслуг его, присудили ему честь произнести речь в память падших при Хероне воинов и в доме его устроили похоронное торжество. Но с тем большею силою высказалась теперь против него ярость; приверженцев Македонии и личных врагов его. Почти ежедневно принужден он был являться в суд, обвиняемый в государственной измене, в недобросовестности управления, в нарушении законов, но всякий раз выходил из суда оправданным. Борьба партий достигла крайнего своего предела, когда Ктезифон сделал в народном собрании предложение увенчать Демосфена золотым венком за неутомимое служение государству и за то, что он еще в молодости из собственных средств пожертвовал три таланта на исправление городских стен, против этого восстал Эсхин, глава противной партии, непримиримый враг Демосфена. Он обвинял Ктезифона в незаконности его предложения и утверждал, что Демосфен не достоин такого отличия. Нападение направлено было не столько на Ктезифона, сколько на самого Демосфена, который принял вызов, чтобы спасти свою честь и достоинство перед лицом современников и потомства. По неизвестным нам причинам этот процесс тянулся многие годы, вероятно до 330 года. Демосфен в своей речи о венке блистательным образом оправдал свои политические правила и действия против презренной клеветы изменника Эсхина. При собирании голосов в пользу Эсхина не оказалось и пятой части их, и он был присужден к уплате тяжкой денежной пени. Пристыженный и полный злобы за торжество ненавистного соперника, он оставил город и отправился на остров Родос, где оставался до самой своей смерти учителем красноречия. Часто прочитывал он своим слушателям свои и Демосфеновы речи в этом процессе, и когда они высказывали свое удивление по поводу речей Демосфена, он восклицал: «Что сказали бы вы, если бы могли слышать его самого!»

Когда пришло в Грецию известие о смерти Филиппа (336), еще раз просияла в ней надежда освободиться от македонского ига. В Афинах была большая радость: праздновали освобождение отечества и присудили почетный венок убийце Павсанию. Демосфен также увлекся новыми надеждами; несмотря на то, что был поражен недавней кончиной единственной своей дочери, он первый радостно объявил о смерти царя и ходил по городу в венке и праздничном одеянии. Он возбуждал афинян к новым усилиям, призывал прочие греческие республики к общему восстанию, входил в сношение с персидскими сатрапами. Но Александр, преемник Филиппа, не был «несовершеннолетним и неопытным отроком». Фивы, которые взялись за оружие с наибольшею ревностью, были разрушены, и Афины рады были получить мир и прощение от великодушного Александра. Но он требовал выдачи предводителей народной партии, между которыми был и Демосфен. Фокион советовал выдать их, но Демосфен напомнил басню об овцах, которые для сохранения мира предали волку собак своих. Афиняне еще раз попытались умилостивить победителя и достигли того, что один только Харидим был изгнан.

Когда Александр воевал во внутренней Азии, казначей его Арпал убежал из Екватаны с 500 талантами в Европу и явился в Афины, где купил себе покровительство республики, даря деньги влиятельнейшим демогогам. Демосфен высказался против принятия его, из опасения, чтобы покровительство обманщику и беглецу не вовлекло государство в войну, к которой оно не было приготовлено. Когда же Антипатр, правитель Македонии в отсутствии Александра, потребовал выдачи Арпала, он воспротивился этому, потому что афинское государство, говорил он, должно сохранять свою самостоятельность и уважать право гостеприимства. Арпал бежал из Афин со своими сокровищами и с 6000 наемными воинами, служившими ему в качестве телохранителей, в Крит, где был убит одним из друзей своих, прельщенным деньгами, и таким образом получил достойное воздаяние за измену. В Афинах же призвали к суду всех тех, относительно которых ходило подозрение о подкупе их Арпалом. Демосфен вследствие происков своих врагов из македонской партии, также подвергся обвинению и без достаточных доказательств был присужден присяжными к уплате 50 талантов пени. Так как он не мог уплатить эту сумму, то его посадили в темницу, из которой он, однако, бежал, вероятно, с ведома властей. Он жил попеременно то в Тризине, то в Эгине (325). Все, что известно о поведении Демосфена в деле Арпала, говорит в пользу его невинности; да и всем известная чистота его характера достаточно ручается за то, что он не способен был на бесчестный подкуп.

Еще Демосфен жил в изгнании, когда внезапно пришло известие о смерти Александра (323). Еще раз под предводительством Афин поднялась Греция, чтобы стряхнуть иго македонское. Изгнанный Демосфен охотно присоединялся к афинским посольствам, которые отправлялись в различные греческие государства, чтобы возбудить их к восстанию, и везде силою своей речи возжигал воинственный пламень. В награду за такую преданность интересам отечества афиняне положили призвать его из изгнания с особенным торжеством. Военный корабль перевез его из Эгины в родной город. Когда он из Пирея поднимался в город, власти, первосвященник и все граждане вышли к нему навстречу, чтобы ввести его в город. Растроганный, он поднял руки к небу и назвал этот день счастливейшим днем своей жизни. С большим почетом, чем Алкивиад, возвратился он на родину, потому что его возвратило не принуждение, а добрая воля граждан.

Половина Греции — пелопоннесцы, фессалийцы, этолийцы, фокийцы и другие племена — соединились с афинянами в один союз и послали свое войско под начальством славного афинского полководца, Леосфена, к северу, против македонского правителя Антипатра, который, будучи отброшен от Фермопил, заперся в фессалийском городе Ламии. По имени города и война эта называется Ламийскою (323–322). Одно за другим приходили известия о победах и Демосфен с гордостью и радостью видел уже себя близ цели своих желаний. Но скоро счастье переменилось. Леосфен пал в битве, македоняне одержали победу, рвение афинян охладело, и войско их отдельными частями возвратилось по домам. Антипатр с хитрым рассчетом предложил мир каждому государству отдельно и таким образом разорвал союз; Афины одни только оставались вооруженными. Напоследок и они должны были подчиниться предписанным от победителя условиям, уплатить издержки войны и денежную пеню, принять македонский гарнизон в Мунихию и ввести тимократический образ правления по определению Антипатра. Наконец, Антипатр потребовал выдачи Демосфена и Иперида.


Демосфен, Лувр


Оба оратора, при приближении Антипатра к Афинам, бежали из города. Вступив в город, Антипатр разослал воинов для розыска и поимки бежавших. Архий, бывший прежде актером, находился во главе македонского отряда. Он схватил Иперида с несколькими друзьями в Эгине и отправил их к Антипатру в Клеоны, где они были казнены. Ипериду, говорят, предварительно отрезали язык. Демосфена настиг Архий на острове Калаврии, где он искал убежища в святилище Посейдона. Архий пришел к нему в храм и старался дружескими словами убедить его оставить это убежище. Видя, что Демосфен не склоняется на его убеждения, он пришел в ярость и разразился страшными угрозами. «Ты говоришь теперь, как с македонского треножника, ты не более как актер, — сказал ему Демосфен, — погоди еще немного, дай мне написать к моим на родину». С этими словами он вошел во внутреннюю часть храма, взял свою писчую дощечку, как будто готовясь писать, и выпил из кончика стиля скрытый в нем яд. Немного погодя покрыл он себе голову и склонил ее на сторону. Видя это, наемные воины стали смеяться над его слабодушием, но Архий подошел к нему, посоветовал ему встать и ободриться. Тогда Демосфен откинул с головы покрывало и сказал: «Теперь можешь ты играть роль Креона в трагедии и бросить это тело непогребенным. Я же, высоко живущий Посейдон, выхожу еще живой из твоего храма, которого не оставили неоскверненным Антипатр и его македоняне». Пока его выводили из храма, он упал мертвый перед алтарем божества. Это было 16 пианепсиона (октябрь-ноябрь) 322 года. Афиняне почтили его память сооружением статуи, которую они поставили в Калаврии, и положили, чтобы старший из потомков его постоянно мог получать пишу в пританее.

Демосфен, конечно, ратовал и умер за проигранное дело; тем не менее, он достоин высокого уважения и славы. В Афинах было мало людей, которые с таким самоотвержением и пользою вполне предались делу служения родине.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх