Загрузка...



  • Тюрко-монгольские народы в ХII столетии
  • Тэмуджин. Путь к власти
  • Объединение Монголии
  • Великий курултай 1206 г. Яса Чингисхана
  • Создание государства Чингисхана
  • Внешняя экспансия. Завоевание Чингисханом Северного Китая
  • Покорение Центральной Азии
  • Наступление тюрко-монголов на Кавказ и Иран. Вторжение на территорию Руси
  • Последний военный поход Чингисхана
  • Наследники Чингисхана
  • Чагатайское ханство
  • Золотая Орда. Становление
  • Двоевластие. Расцвет могущества Золотой Орды
  • Великая смута. Распад Золотой Орды
  • Государства – преемники Золотой Орды
  • Ногайская Орда
  • Казанское ханство
  • Крымское ханство
  • Государство Шейбани-хана
  • Образование Узбекского ханства кочевых племен
  • Молодые годы Мухаммеда Шейбани
  • Завоевание Мавераннахра
  • Походы на Хорасан
  • «Священная война» против казахов
  • Противостояние Шейбани-хана и шаха Исмаила
  • Борьба за Мавераннахр
  • Походы узбеков на Хорасан
  • Последние Шейбаниды
  • Глава 5

    Империя Чингисхана

    Восемь столетий назад один человек завоевал полмира. Имя ему – Чингисхан. Это был величайший завоеватель на арене мировой истории.

    Переходы его армии измерялись не километрами, а градусами широты и долготы. Весь христианский мир трепетал от одного имени – Чингисхан, а мусульмане были убеждены, что все его деяния – это деяния сверхъестественного существа.

    Кочевник, круг занятий которого, казалось бы, исчерпывался охотой и пастьбой скота, сокрушил могущество трех империй, человек, никогда не видавший городской жизни и не знакомый с письменностью, составил кодекс законов для пятидесяти народов.

    Дабы найти завоевательный гений равный Чингисхану, следует обратиться к Александру Македонскому, наступавшему со своей фалангой в страны Востока, и несущему им блага эллинской образованности; в этой связи необходимо вспомнить создателя государства со столицей в Самарканде – Амира Темура – великого полководца и завоевателя Ирана, Закавказья, Индии, Малой Азии; в качестве военного гения Наполеон, несомненно, является самой яркой звездой на европейском небосклоне, – и в контексте мировой истории эту плеяду можно называть через запятую.

    Достойными своего великого предка были и его преемники: сын Чингисхана вступил в управление империей от Армении до Кореи и от Тибета до Волги, а его внук царствовал над половиной света.

    Для того чтобы объективно оценить деяния этой неординарной личности, мы должны подойти к нему, исходя из условий жизни его народа и современной ему эпохи, на восемьсот лет предшествовавшей нынешней цивилизации.

    Тюрко-монгольские народы в ХII столетии

    После тысячелетнего тюркского могущества на территории современной Монголии и на всей Центральной Азии пришло время монголов.

    Монголия может рассматриваться как наиболее восточная часть евразийской степной зоны, которая протянулась от Маньчжурии до Венгрии. С древнейших времен эта степная зона была колыбелью различных кочевых племен иранского, тюркского, монгольского и маньчжурского происхождения.

    Термин «монголо-татары» – достаточно искусственный. Название «монголы» под именем «мэньу» или «мэнва» упоминается в старых и новых историях китайской династии Тан (618–908 гг.). Древние монголы были выходцами из племен шивэй. Шивэй – одна из этнических групп киданей – занимали с юга на север пространство от Великой Китайской стены и находились на различных ступенях культурного развития. Та часть племен шивэй, которая именовалась монголами, жила кочевой жизнью в степных районах к югу от нижнего течения Аргуна и верхнего течения Амура. После падения Уйгурского каганата (середина IX в.) древние монголы стали переселяться на запад, на территорию современной Монголии.

    Согласно монгольским легендам, собранным Рашид-ад-Дином, монгольский народ, который в далекой древности покорили тюрки, ушел в горы Эркене-Кун. В какую-то эпоху, которую персидские историки относят к IX в., предки монголов, предположительно, снова спустились с Эркене-Кун на равнины Селенги и Онона.

    Слово «татары» впервые встречается в древнетюркских рунических надписях в 732 г., и с тех пор оно получает широкое распространение в Центральной Азии. Название «татары», как полагают, было названием конкретных племен из совокупности племен шивэй.

    Древнетюркская и мусульманская письменные традиции распространили название «татары» на все монголоязычные и тюркоязычные племена, превратив таким образом этот этноним в общий политоним. Термин «татары» через древних уйгуров попал в китайский язык и регулярно фиксируется в китайских текстах с 842 г. Между тем на рубеже 60—70-х гг. ХII в. при попустительстве китайских властей татары учинили разгром монголов, и название «монгол» почти исчезло в самой Монголии, уступив место названию «татары».

    Однако в начале XIII в. Чингисхану удалось разбить татарское воинство. В «Сокровенном сказании», монгольской хронике 1240 г., устами самого Чингисхана об этом событии сказано следующее: «…мы сокрушили ненавистных врагов – татар, этих убийц дедов и отцов наших».

    Название «монгол» (в мусульманских источниках – «могол» или «могул») было не только восстановлено, но со времени правления Чингисхана стало употребляться в качестве официального названия династии и государства (с 1211 г.), а позднее – и как названия народа. Что касается Европы, то тюрко-монголы даже после своего возвышения были известными там, прежде всего, под нарицательным именем «татары». Эта именная форма была частично игрой схожести изначального имени с классическим Тартаром. Как объясняет хронист Матвей Парижский, «эта ужасная раса Сатаны – татары… рванули вперед, подобно демонам, выпущенным из Тартара (поэтому их верно назвали „тартарами“, ибо так могли поступать только жители Тартара)».

    Многие воины монгольских армий, которые вторглись на Русь, были тюрками под монгольским руководством, и поэтому имя «татары» в конечном итоге применялось на Руси к ряду тюркских племен, которые поселились там после монгольского вторжения, подобно казанским и крымским татарам.

    Тот странный факт, что имя «татары» скоро стало обозначать всех тюрков, всех степняков Восточной Европы, Центральной Азии и Сибири, не случаен, поскольку он, должно быть, свидетельствовал о том, какое важное место занимал этот народ в монгольском конгломерате.

    Итак, приблизительно до тысячного года монгольские племена входили в состав древнего тюркского государства Хунну; с VI по VIII в. – в Великий Тюркский каганат; с VIII по IX в. – в Уйгурский каганат. После распада Уйгурского каганата уйгуры ушли из Каракорума и на территории современной Монголии остались монгольские и малые тюркские племена. В X в. киданьский император государства Ляо даже приглашал уйгуров вновь вернуться из Ганьчжоу в Каракорум, но последние отказались.

    Столетиями монгольские воины вместе с тюрками ходили в походы против общего врага – Китайской империи. Будучи вассалами тюрков (тюрки в ранний период контролировали Монголию), монголы участвовали почти во всех военных походах. Совместные военные походы, совместное сосуществование и, как следствие, метисация – все это, безусловно, отразилось на обычаях, традициях тюрков и монголов.

    По версии певцов монгольских степей, волк и лань были первыми прародителями царских родов до Чингисхана. Этих эмблематических животных часто находили отлитыми в бронзе в многочисленных поселениях Сибири.

    Волк – животное-тотем великих древних мифов у тюрко-монгольских народов. Можно удивляться при виде лани, спаренной с волком, хищником, чьей добычей она чаще всего является. Но речь идет здесь, очевидно, о символическом союзе мужских качеств волка – силы и смелости – с женскими добродетелями лани – ловкостью и грацией.

    Среди мифов, восходящих к предкам Чингисхана, известна легенда, которая связана одновременно с животными и с солнцем: так, от союза волка и лани родилась женщина по имени Алан Коа. Затем она была оплодотворена солнечным лучом, который, проникнув через отверстие для дыма в крыше юрты, коснулся живота женщины, и из него вышли предки великого хана – монголы-нируны, в их числе Бодончара, предок Чингисхана в восьмом поколении.

    Тюрки мало чем отличались от монголов. Они издавна имели племенные федерации, объединявшие алтайских степняков, тюрков, монголов, тунгусов. Дистанция между двумя различными тюркскими племенами не больше, чем между тюркским племенем и монгольским. И если их языки не похожи друг на друга, то у них одинаковая синтаксическая система, которая предполагает одинаковую систему рассуждений. Эти племена всегда действовали вместе, но крупных соединений кочевников из Верхней Азии, уйгуров, подданных Караханидов, и, конечно, туркменов Ирана и Афганистана, кыпчаков и булгар было больше, чем монголов на полях битв в Западной Азии и Восточной Европе.

    Близкие родичи тюрков, рожденные, как и они, в духовной среде шаманизма, поселившиеся на той же земле, где они черпали свою энергию в продолжение нескольких сотен лет, монголы начали организовываться и обеспечивать свое превосходство. У них был долгий и мучительный «период беременности», но он закончился рождением гиганта. Давно реки Орхон и Селенга ничего не порождали, но там скапливались активные силы, которым вскоре предстояло вырваться наружу. А пока, до Чингисхана, относительно крепким государством, образованным монголоязычными племенами – сяньби в Восточной Монголии (I–IV вв.); кидани – в Монголии, Маньчжурии и Северном Китае (IX в.), – не удавалось сыграть ведущую роль в степной политике.

    Кочевое общество проявляло высшую мобильность, а политика кочевников отличалась динамизмом. Пытаясь использовать проживающие рядом народы и контролировать наземные торговые пути, кочевники собирались время от времени в огромные орды, способные начать натиск на далекие земли. Однако в большинстве случаев, создаваемые ими империи не были особо крепкими и разваливались так же легко, как и создавались. Периоды единения кочевников и концентрации их власти в одном особом племени или группе племен перемежались с периодами раскола во власти и отсутствия политического единства. Следует вспомнить, что западная часть степной зоны – Причерноморские степи – контролировались вначале скифами и сарматами, а затем гуннами, аварами, хазарами, печенегами и половцами, также и тюрки в ранний период контролировали Монголию.

    В ХII в. в Монголии не существовало централизованного государства. Множество племен и объединений родов жили в различных частях страны без каких-либо пограничных линий между ними. Большая часть их говорила на монгольском языке, за исключением западного региона, где тюркский язык был в активном обиходе. В более отдаленном этническом фоне имелось присутствие примеси иранской крови, как у тюрков, так и у монголов.

    Каким бы то ни был этнический источник племен, населявших Монголию в ХII столетии, все они были схожи в стиле жизни и социальной организации, и поэтому можно говорить об их принадлежности к одной культурной сфере.

    Итак, в конце XII в. карта Азии представляла собой следующую картину: Китай был разделен на две империи – Южный Китай находился под властью династии Сун; на севере управляли маньчжурские завоеватели – чжурчжэни, которые обосновались в Пекине в 1125 г. Они были известны как Золотая династия (Цзинь). Продолжая традиции ранних китайских императоров, Цзинь жестко отслеживала события в Монголии, с тем чтобы предотвратить создание там единого государства.

    В северо-западной части Китая, в нынешнем Ордосе и Ганьсу, образовалось тангутское царство Си-Хья тибетских племен. В северовосточной части Тарима, от Турфана до Кучи, жили уйгуры – «цивилизованные» тюрки, впитавшие в себя буддийскую и несторианскую культуры. Район Иссык-Куля, Чу и Кашгария составляли империю Каракитаев, народа монгольской расы и китайской культуры. Мавераннахр и Иран почти целиком принадлежали султанам Хорезма – тюркам по расе, мусульманам по религии, воспитанным в духе арабо-персидской культуры. За ними остальная часть мусульманской Азии была поделена между аббасидскими халифами Багдада, айюбидскими султанами клана курдской расы и арабской культуры (Сирия и Египет) и султанами-сельджуками тюркской расы, иранизированной культуры (Малая Азия).

    Это была уже оседлая Азия. За ее пределами, на севере, у сибирско-монгольских пределов, в степях к северу от Гоби и в предгорьях Алтая, Кунгея и Кентау, кочевало множество племен, принадлежавших к трем ветвям алтайской расы: тюркской, монгольской и тунгусской. Несмотря на языковое разделение, большая часть кочевников Верхней Азии вела одинаковый образ жизни, жила в одной климатической зоне и имела этническое родство, которое удивляло всех путешественников. Все европейские и китайские историки дают один и тот же физический портрет этих народов: круглое лицо, плоский нос, выступающие скулы, раскосые глаза, толстые губы, редкая борода, черные жесткие волосы, смуглая кожа, продубленная солнцем, ветром и морозом, невысокий рост, массивное тело, кривые ноги. Этот портрет хунна или монгола напоминает и жителей Севера, к примеру эскимосов, потому что тяжелая жизнь на просторах, продуваемых зимними ветрами и обжигаемых летним солнцем, формирует расы, способные противостоять суровому климату.

    Невозможно определить точное местопребывание многих из этих племен, поэтому ниже приводится предположительная их локализация.

    Один из главных тюрко-монгольских народов, найманы, обитали, по всей вероятности, в районе нынешнего Кобдо и Убса-Нора до самого Черного Иртыша и в Зайсан-Норе до верхнего течения Селенги. «Хотя их имя и кажется монгольским – „найман“ означает „восемь“ по-монгольски, – их далекие предки были тюрками, т. е. они являются монголизированными тюрками» – так писал Пеллио. Ж.-П. Ру отмечал, что найманы были тюрками, переживавшими глубокую монголизацию, и «в неустойчивом положении между тюркоязычием и монголоязычием» они находились под влиянием одновременно несторианства уйгуров и шаманизма. Среди них было много приверженцев несторианства. В «Джахан-Кушай» даже говорится о том, что в начале XIII в. один из их ханов, знаменитый Кючлюк, был воспитан в духе этой религии. Однако «Сокровенное сказание» свидетельствует о том, что шаманы также имели огромное влияние на найманов, потому что якобы могли во время войны вызвать бурю и другие разрушительные явления. Найманы заимствовали свои культурные принципы у уйгуров, своих южных соседей. В начале XIII в. найманский хан держал при себе грамотного уйгура в качестве «хранителя печати» и писца, этот тюрк звался (в китайской транскрипции) Та-Та-Тонга.

    Лоск найманской культуре придавали постоянные связи с оседлыми народами и более тесное общение с западными путешественниками. Рубрук говорит о найманах-несторианцах как об «истинных подданных Отца Жана».

    Здесь следует отметить, что монголы, не имевшие ни письменности, ни самых примитивных наук, тянулись к знаниям и искали учителей и чиновников для своей администрации и дипломатии. Позже учителями стали китайцы и мусульмане, которые не оказали большого влияния на генезис монгольской культуры. Зато уйгуры, их соседи, издавна поддерживали с ними контакты. Может быть, они понимали всю перспективность таких связей и делились с монголами всем, что знали, по крайней мере всем, что те могли усвоить: они дали им алфавит, который с тех пор стал монгольским, дали им свой язык для международных отношений, свою культуру, которая в некоторой степени стала чингисидской культурой. Сами они также извлекли из этого выгоду: укрепили свое положение в империи и свой престиж, тем самым обеспечив себе жизнестойкость, благодаря чему письменный уйгурский язык с уйгурскими буквами продержался до самых потрясений, которые имели место уже в новые времена.

    Возвращаясь к найманам, следует сказать, что Китай чжурчжэней также пользовался у них большим почетом, о чем свидетельствовал титул тайанг, который носили их ханы во времена Чингисхана и который происходил от китайского словосочетания тайванг, т. е. «великий царь».

    Севернее найманов, в верховьях Енисея, жили кыргызы, тюркские племена, чьи вожди носили титул инала; примерно в 920 г. их изгнали из Верхнего Орхона кидани, и с тех пор они уже не играли выдающейся роли в истории.

    В смысле могущества с найманами можно сравнить кераитов. Некоторые востоковеды локализуют их к югу от Селенги, в верховьях Орхона, Тулы и Онгкина. По мнению других, найманы ушли далеко на восток, в район Каракорума, где начиналась территория кераитов. Кераитов обычно считают тюрками. Пеллио писал: «В легенде о происхождении монголов им нет места, и сегодня трудно сказать, были ли кераиты монголами, попавшими под тюркское влияние, или тюрками на стадии монголизации; во всяком случае, многие кераитские правители были тюрками, а Тогрул – это, скорее, тюркское имя, чем монгольское». Возможно, кераиты приняли несторианство в самом начале второго тысячелетия в обстоятельствах, о которых сообщает сирийский историк Бар Хебраеус: «Кераитский хан заблудился в степи, и его спас святой Саргис (святой Сергий). По совету торговцев-христиан, которые находились в стране, он попросил несторианского митрополита Мерва (Хорасан) Эбеджесу приехать лично или прислать священника, чтобы окрестить свое племя». Письмо Эбеджесу несторианскому патриарху Багдада Жану VI (около 1011 г.), датированное 1009 г., на которое ссылается Бар Хебраеус, гласит, что 200 тыс. тюрков-кераитов были окрещены вместе с их ханом.

    В ХII в. члены царствующей кераитской фамилии продолжали носить христианские имена, что породило на Западе легенду об Отце Жане.

    Севернее кераитов, в нижнем течении Селенги, к югу от Байкала, жили меркиты, племя тюркской, возможно, монгольской расы, среди которых были и христиане. Кстати, некоторые ученые идентифицируют их как «мукри», другие называют «мо-хо», т. е. амурскими тунгусами. Еще дальше на север, к западу от Байкала, жили ойраты, народ монгольской расы (их имя означает «конфедераты»). Именно здесь в VIII в. предположительно находилась конфедерация Трех Курикан, упоминаемая в надписях в Цайдаме.

    На самой северной окраине Маньчжурии, между Аргунью и Амуром, где сегодня живут саланы тунгусской расы, обитали их предки саланги.

    Южнее, на южном берегу Керулена до самого Хингана, кочевали татары, которых Пеллио относит к тюркоязычным племенам. Татары, объединенные в конфедерацию «Девять татар» или «Тридцать татар», упоминаются в тюркских надписях в Цайдаме (VIII в.), когда они жили, возможно, в нижнем течении Керулена. Татары ХII в. были грозными воинами и считались самыми свирепыми из этих народов. Они представляли собой большую угрозу для китайского царства Цзиней. Поэтому цзиньский двор в Пекине ослаблял их, помогая Чингисхану.

    «Чистые» монголы (в историческом смысле и в узком значении этого слова), в среде которых родился Чингисхан, кочевали в северовосточной части нынешней Внешней Монголии, между Ононом и Керуленом.

    История зафиксировала существование народов, говоривших на монгольских языках, задолго до появления племен, которые, вместе с Чингисханом, дали это имя всей группе, точно так же, как мы узнали тюркютов до появления тюрков. Так, к монголоязычным народам относят сеньпеев III в., жужаней и эфталитов V в., аварцев Европы VI–IX вв.; общепризнано, что кидани, игравшие большую роль в VIII в., говорили на монгольском диалекте.

    Что касается «чистых» монголов, то в XII в. они разделились на множество улусов («улус» означает и племя, и небольшую народность, например Владимирцов толкует слово «улус» как нация или народность, слово «ирген» переводит как племя, а «улус-ирген» – как государство). Эти независимые племена постоянно враждовали между собой, а также со своими соседями. По мнению Груссе, семья, из которой вышел Чингисхан, принадлежала к ветви рода борджигинов, клана киятов. Впоследствии, после того как Тэмуджин стал Чингисханом, монгольские племена начали делить на две категории: по принадлежности или непринадлежности к киятам. Первые входили в категорию «нирунов», Сынов Света, «чистых», а вторые – «дюрлюкины» – относились ко второму сорту. В число нирунов входили тайджиготы, тайчиуты, или тайджиуты (жившие обособленно от основной массы к востоку от Байкала), урууды и мангкуды, джаджираты, или джуйраты, барласы, баарины, дорбаны (дорботы), салджигуты, или салджиуты и катагины, или катакины. В группу дюрлюкинов входили арулаты, или арлады, байауты, короласы, или корласы, сулдусы, икирасы и конгираты, онгираты, конкураты, или конграды (последние обитали на юго-востоке, в районе Северного Хингана, рядом с татарами). Пеллио отмечает, что джаджираты и конгираты упоминаются вместе с меркитами в китайской истории киданей с 1123 по 1124 г. Джелаиры, которых относят к монголам и локализуют либо южнее слияния Хилока и Селенги, либо ближе к Онону, – это, вероятно, тюркское племя, вассал монголов, ассимилировавшееся с монголами во времена легендарного монгольского героя Кайду.

    С точки зрения их образа жизни монгольские племена в конце ХII в. можно чисто теоретически разделить на степные, жившие в степных районах, и племена охотников и рыбаков, обитавших в лесах. Надо отметить, что в этой приграничной зоне между Сибирью и Монголией сфера обитания монголов находилась как раз между степью, переходящей в пустыню на юге, и лесными районами на севере. Гренар полагает, что изначально монголы не были степным народом, а, скорее, представляли собой жителей лесных предгорий. Он подчеркивает, что об их «лесном» происхождении свидетельствует широкое распространение деревянных повозок: до сих пор в отличие от степняков – хазар – они использовали не кожаные емкости, а деревянные бочки.

    Степные племена, особенно кочевые, периодически меняли место обитания в поисках пастбищ. На стоянках они разбивали войлочные шатры, так называемые юрты. Лесные племена жили в хижинах, сделанных из березовой коры.

    Во главе степных, или скотоводческих, племен, которые были более зажиточными, стояла очень влиятельная аристократия, а ее предводители носили титулы баатура (герой, богатырь), нойона (вождь, господин), а также сэчэна (мудрый) и билгэ (мудрый, по-тюркски), тайши (китайский титул принца). Их главной задачей был поиск пастбищ и обеспечение соплеменников работниками и рабами, которые пасли скот, ставили и разбирали юрты. На ступень ниже аристократии стояли остальные социальные классы: воины, или, вернее, люди, в основном свободные (нокоры), простолюдины (карачу) и, наконец, рабы (боголы). В последнюю категорию входили не только отдельные работники, но и целые покоренные племена, из которых, помимо всего прочего, набирали вспомогательные войска.

    У племен лесных охотников (хойин-ирген) аристократическая верхушка не играла такой большой роли, как у скотоводов. На лесных охотников значительное влияние оказывали шаманы. Когда последние объединяли в своих руках и царскую власть и магические способности, они получали титул баки, или баги, который, кстати, носили при Чингисхане вожди ойратов и меркитов. У всех тюрко-монгольских народов важную роль играли шаманы, или колдуны (камы – на древнетюркском; бога и шаманы – на монгольском; шань-мани – в китайской транскрипции). Например, важное место в создании империи Чингисхана принадлежит шаману Кокчю, о котором речь пойдет далее.

    На практике разделение между скотоводческими и лесными народами было не столь явным. Например, «настоящие» монголы, тайджиуты, были лесными охотниками, а Чингисхан происходил из племени скотоводов. С другой стороны, все тюрко-монголы в какой-то мере были охотниками: лесные люди в зимнее время на деревянных или костяных лыжах добывали зверя для пропитания и торговли, скотоводы охотились с помощью аркана или лука. Степная аристократия предпочитала соколиную охоту. Любой клан мог менять образ жизни в зависимости от окружающей среды. В юности у Чингисхана отобрали родительское стадо, и ему вместе с матерью и братьями пришлось вести тяжелую борьбу за выживание – и охотиться, и ловить рыбу, – прежде чем он получил своих законных лошадей и коз.

    Очевидно, лесные племена были более дикие и почти не поддерживали отношений с цивилизованным миром, в отличие от кочевников, которые имели в этом смысле преимущество, так как жили по соседству с уйгурами в Центральном Гоби, с киданями, чжурчжэнями Пекина. У них не было городов, во время стоянок они разбивали лагерь, организованный по семейным группам (аилам), где войлочные юрты ставились на колесные повозки, расставленные по кругу, – это был прообраз будущих городов, но впоследствии эти «передвижные города» исчезли из употребления.

    Этнографы отмечают постепенный переход от убогой хижины лесного монгола к войлочной юрте кочевника, которую легко собрать и разобрать и которая у великих чингисидских ханов XIII в. стала удобной и просторной, устланной мехами и коврами, настоящим походным дворцом.

    Однако в целом очевидно, что в XII в. в Монголии произошел регресс по сравнению с IX в. В эпоху владычества монголов на Орхоне тюркские племена, особенно уйгуры, начали создавать сельскохозяйственные центры; начиная с кыргызского владычества, с 840 г., этот прогресс остановился, страна вернулась к степному образу жизни.

    Захват страны кыргызами в 840 г. привел к угасанию сирийско-согдийской культуры, носителями которой были манисейцы. После изгнания кыргызов в 920 г. страна погрузилась в хаос, хотя присутствие уйгуров препятствовало полной деградации. Уйгуры жили южнее, в Бешталигхе (Гучэн) и Турфане. Оттуда шла несторианская вера, хотя в Монголии она деградировала до шаманства и соперничала с ним в завоевании авторитета у племенных вождей.

    Надписи уйгуров на Орхоне свидетельствуют об уровне цивилизации, которого мы не видим в истории Чингисхана. Многие слова, перешедшие из тюркского в монгольский язык, указывают на культурное превосходство тюрков над монголами. То же самое, по мнению Бартольда и Поппа, можно сказать и о языках тюрков и монголов. Сегодняшний монгольский язык любого региона кажется архаичным по сравнению с самыми древними тюркскими языками. Письменный монгольский остался, в смысле фонетики, почти на том же уровне, на каком находился примитивный алтайский, т. е. тюрко-монгольский язык.

    Что же касается имени «монгол», то оно избежало забвения благодаря причуде истории – случайной принадлежности будущего императора Чингисхана к одному из монгольских родов. С его приходом к власти все племена Монголии объединились под его предводительством, и была создана новая «нация», известная как монголы, по сути являющая собой тюрко-монголов.

    Стоит напомнить в этой связи, что в ходе степных войн побежденные присоединялись к победителям и, как гласит один старинный текст, «отдавали им свою энергии и силу». Наряду с разными кланами, которые составляли ядро чингисханских войск, под его властью были большие тюркоязычные племена – найманы, кераиты, онгуты, карлуки, кыргызы, уйгуры, татары. Другими словами, как отмечает Ж.-П. Ру, «на одного монгола приходилось семеро тюрков!»

    Тэмуджин. Путь к власти

    Между двумя полюсами цивилизации – Китаем и Индией на Востоке и греко-романским миром на Западе – простиралась связующая лента в виде длинной полосы тюрко-монгольских народностей.

    Связать между собой восточную и западную цивилизации, организовать и охранять торговые пути, быть верховными арбитрами между ними – очевидно, об этом мечтал еще Александр Македонский, тот же план лелеял Аттила, таковы же были устремления Амира Темура, та же цель, возможно, была и у Наполеона. Приступить же к этой исполинской задаче и довести ее «железом и огнем» до конца было суждено в XIII в. Чингисхану.

    Итак, рождение Тэмуджина, будущего Чингисхана, относят к периоду между 1150 и 1167 гг. Пеллио склоняется к 1167 г. Груссе полагает, что это 1155 г., так же, как и немецкий востоковед Гайсих, однако более точной является датировка «Юань-ши» – 1162 г.

    Видимо, разумно допустить эту последнюю дату. Родился Тэмуджин в урочище Делюн-Болдох. Отец будущего Чингисхана – Есугэй-баатур – был вождем клана киятов ветви рода борджигинов. Тэмуджин, по линии отца, являлся праправнуком могущественного Кабул-хана, который решался воевать не только с татарами, но также и с китайцами, именно Кабул-хан был одним из первых, кто стремился к объединению монгольских племен.

    Есугэй-баатур в храбрости не уступал своему деду и также вел войны с татарами и с войском цзиньским. Он имел огромную популярность в степном обществе. Однако, когда он решил жениться, ему пришлось считаться с обычаями рода, которые запрещали брак внутри собственного клана.

    По версии, изложенной в «Сокровенном сказании», Есугэй встретил свою жену при очень романтических обстоятельствах: во время соколиной охоты он увидел всадника из племени меркитов, везшего в свое стойбище молодую красивую женщину, сидящую в повозке. Он бросился за ними в погоню. Меркит исчез, а Есугэй взял в плен прекрасную Оэлун. Так или иначе, красавица из племени олконоутов стала женой Есугэя-баатура.

    Затяжная кровная вражда между меркитами и борджигинами стала результатом этого эпизода.

    Рождение Тэмуджина, первенца в семье, сопровождалось замечательными предзнаменованиями. Есугэй-баатур совершал поход против одного из татарских племен, причем был взят в плен глава этого племени по имени Тэмучен, а в это время Оэлун родила мальчика, у которого в руке оказался крепко зажатым сгусток крови, подобный красному камню. В честь одержанного успеха родившийся ребенок был назван именем взятого в плен Тэмучена.

    Когда Тэмуджину исполнилось 9 лет, Есугэй поехал с ним сватать ему невесту из дальнего племени. По пути они повстречались с вождем племени унгират Дай-сэчэном, который, узнав цель поездки, предложил заехать в его стойбище и посмотреть его дочь, красавицу Бортэ.

    Отцы симпатизировали друг другу, так же отнеслись они и к детям, поэтому соглашение вскоре было заключено. Мальчик Тэмуджин, будущий зять Дай-сэчэна, должен был остаться, согласно древнему монгольскому обычаю, в его лагере.

    Довольный этим соглашением, Есугэй-баатур отправился домой один. По пути он был приглашен группой веселившихся татар посетить их пир. Отказ противоречил бы степному этикету, и Есугэй присоединился к их кутежу, несмотря на традиционную кровную вражду между его родом и татарами. Продолжив после этого путь домой, он почувствовал себя плохо и понял, что коварные татары подмешали яд в его напиток. Он умер несколько дней спустя после своего возвращения.

    Следуя предсмертному наказу Есугэя, Мунлик, которого он назначил опекуном своей семьи, вызвал Тэмуджина домой. В 9 лет Тэмуджин остался с матерью, тремя братьями – Казаром, Качуном, Тэмучэем и сестрой Тэмулун. От другой жены у Есугэя было еще два мальчика – Бектэр и Белгутэй.

    Оэлун, мать Тэмуджина, была мужественной женщиной и попыталась удержать род под своей властью, но эта задача оказалась непосильной, поскольку родичи ее мужа не согласились признать ее руководящую роль. Через некоторое время все родичи и вассалы Есугэя, включая клан тайчжиутов, покинули лагерь Оэлун, уведя большую часть ее скота. Даже Мунлик покинул ее. Оэлун осталась без всякой помощи с пятью детьми, со второй женой своего мужа, ее детьми и малым количеством служанок. Годы лишений начались для семьи Есугэя, но дух Оэлун не был сломлен. Ей стоило огромного труда посвятить Тэмуджина во все, что касалось славного прошлого его рода. Мальчик жадно слушал и запоминал древние предания.

    Семье Оэлун нелегко было прокормиться: белка, рыба, ягоды – были редким праздником для стойбища из нескольких юрт. Между детьми вспыхивали ссоры. Тэмуджин, которому тогда исполнилось 12 или 13 лет, и его брат Казар поспорили с Бектэром и Белгутэем из-за пойманной рыбы и обвинили последних в воровстве. Оэлун приняла нейтральную позицию. Но затем последовала трагедия. Однажды, когда мальчики подстрелили жаворонка и поспорили из-за него, Тэмуджин и Казар убили стрелой Бектэра. Для Тэмуджина, который был способен, не колеблясь, убить того, кто ему противился, будь он даже его братом, испытания только начинались.

    Тэмуджину было 15 лет, когда на лагерь напали тайчжиуты, их бывшие союзники. Они заявили, что уйдут, если им выдадут Тэмуджина. Девять дней и ночей Тэмуджин скрывался в лесу, но его все-таки схватили и привели к вождю тайчжиутов. На шею пленника надели колодку. Применяемая с очень давних пор в Китае, эта пытка была особенно ужасна, поскольку сковывала человека, заставляя его сохранять унизительную позу. Тэмуджин жаждал мести и искал возможности убежать. И во время одной из пирушек тайчжиутов Тэмуджину удалось убить своего стражника и, бросившись зажатым колодкой в реку, спастись от преследователей.

    Прошло несколько лет. Тэмуджин быстро мужал и становился сильным воином. Когда какие-то неизвестные люди украли восемь из девяти коней семьи, Тэмуджин поехал за ними на единственном оставшемся коне и с помощью другого юноши, встреченного им по пути, смог вернуть назад лошадей. Его новый друг решил присоединиться к семье Тэмуджина в качестве военного сотоварища. Его звали Богурчи; позднее он стал одним из выдающихся полководцев армии Чингисхана. Этот первый успех, сколь бы незначительным он ни казался, дал Тэмуджину почувствовать собственную силу, и он решил жениться. Ему, вероятно, было восемнадцать в это время. Дайсэчэн сдержал слово, данное отцу Тэмуджина, и вскоре в его лагере состоялась свадьба. Затем Тэмуджин привел Бортэ в свою палатку. Ее приданое включало ценное соболье одеяние, что было неслыханной роскошью в бедном доме Тэмуджина. Эта богатая соболиная одежда стала базовым капиталом военной и политической карьеры Тэмуджина. Взяв меха с собой, он появился при дворе Тогрул-хана, властителя могущественного племени кераитов. В лучшие дни Есугэй и Тогрул стали названными братьями (анда). Теперь Тэмуджин пришел с подарком – меховым одеянием – к своему названному дяде, к которому обратился как к «отцу». Тогрул благородно пообещал юноше свое покровительство, и Тэмуджин перевел свой лагерь из устья Онона в верховье Керулена.

    Тогрул и Тэмуджин стали союзниками при всем том, что второй был безусловным вассалом первого. Такая субординация выражалась в титуле «хан, мой отец», которым Тэмуджин называл кераитского царя. Кроме того, Тэмуджин побратался с влиятельным вождем племени чжадаранцев Джамухой-сэчэном. Имея сильных друзей, он мог больше не опасаться тайчжиутов.

    У древних монголов бытовал трогательный обычай братания. Юноши обменивались подарками, становились «анда» – названными братьями. Побратимство считалось выше кровного родства; анда – как одна душа: спасают друг друга от смертельной опасности. Этот обычай использовал Александр Невский. Побратавшись с сыном Батыя, Сарганом, он стал как бы родственником хана и, пользуясь этим, отвел многие беды от земли Русской.

    Вскоре после поездки к Тогрулу на лагерь Тэмуджина напали меркиты, что явилось следствием затяжной мести за похищение невесты меркитского воина Есугэем двадцать лет назад. В момент набега меркитов основная часть мужчин отсутствовала, по этой причине женщины были похищены, имущество разграблено. Узнав об этом, Тэмуджин направился к Тогрул-хану с просьбой помочь вызволить его жену.

    Джамуха и Тогрул согласились наказать меркитов. Атака была удачной, меркиты разбежались, и Бортэ воссоединилась со своим мужем. По одной версии, Бортэ попала в меркитский плен, будучи беременной Джучи, а по другой – она забеременела от меркитов в плену и родила первенца после освобождения. Как бы то ни было, плен не погасил привязанности Тэмуджина к Бортэ, видимо, он понимал, что ему следует винить в ее несчастье прежде всего себя самого. Однако когда Бортэ родила первого сына, названного ими Джучи («гость»), Тэмуджин не выказывал особой уверенности, что ребенок его. И это сомнение в отцовстве, возможно, впоследствии помешало Джучи, главе «старшей ветви», вернее, его потомкам играть первостепенную роль в делах чингисидского наследия.

    В кампании против меркитов Тэмуджин проявил доблесть и приобрел много сторонников. Фактически это было начало его карьеры. Сориентировавшись на хорошие отношения Тэмуджина с Тогрул-ханом и его дружбу с Джамухой, многие его сородичи, которые ушли после смерти Есугэя, теперь проявили готовность признать лидерство Тэмуджина. Вскоре Тэмуджин стал столь же сильным предводителем, как и его отец. В качестве вассала Тогрул-хана Тэмуджин вошел в высокую политику и межплеменные войны, в которых он показал себя не только выдающимся военным вождем, но также и высококлассным дипломатом. Благодаря активной роли агентов империи Цзинь в монгольских делах, Тэмуджин установил контакты с китайцами и многому научился в их дипломатии, что значительно помогло ему впоследствии в его отношениях с Китаем.

    Тем временем произошел разрыв между Тэмуджином и Джамухой, несмотря на то что они стали анда. Каждый из них стремился прибрать к рукам старое Монгольское ханство и получить ханский титул. Особенностью периода с 1180 по 1183 г. было начало целеустремленной политической борьбы (не межплеменной и случайной), связанной с конфликтом Джамухи и Тэмуджина.

    Они, объединив силы, жили единым лагерем в течение полутора лет. Затем их отношения стали натянутыми, и в конечном итоге они решили расстаться. Согласно «Сокровенному сказанию», именно Бортэ посоветовала Тэмуджину разделить лагерь с Джамухой. Бартольд попытался интерпретировать разрыв между двумя лидерами как результат фундаментального расхождения их социальных философий. Он представил Тэмуджина сторонником аристократии, а Джамуху – сторонником простолюдинов. Владимирцов первоначально принял эту интерпретацию, но затем отверг ее. В действительности нет никаких свидетельств «демократичности» политической программы Джамухи. Конфликт между ним и Тэмуджином был столкновением между двумя сильными лидерами, стремившимися к власти. Кроме того, Джамуха считался «младшим братом» Тогрул-хана, в то время как Тэмуджин – «сыном». В иерархии феодальных отношений, принятых в Центральной Азии и Китае, это означало, что Джамуха был «старше» – как «дядя» Тэмуджина. Предположительно, Джамуха, который был выдающимся воином в то время, когда Тэмуджин только появился при дворе Тогрул-хана, рассматривал себя в качестве естественного лидера этого союза. Очевидно, для Тэмуджина дружба на подобных условиях не могла быть прочной.

    В «Сокровенном сказании» отмечается, что после полутора лет совместных странствий в районе Коргунак-Джибур на Ононе они расстались на том самом месте, где праздновал свое избрание последний монгольский хан Кутула, что вызывало еще большие амбиции двух молодых предводителей.

    Новость о разрыве между двумя предводителями породила много шума среди родичей и вассалов. Сразу же стало ясно, что большинство симпатизировало Тэмуджину, а не Джамухе: многие влиятельные родовые предводители решили следовать за Тэмуджином, среди них был дядя Тэмуджина и несколько вождей, связанных с родом борджигинов. Один из сторонников Тэмуджина, Корчи, принадлежавший клану баарин, заявил, что видел сон, в котором Великий Дух открыл ему высокую судьбу Тэмуджина. Естественно, собрание родовых вождей при дворе Тэмуджина заявило о верности и обещало ему лучшую часть добычи от будущих походов.

    Основной тип степной политики был достаточно прост. Если одно из племен становилось слишком сильным, другие племена объединялись против него. Многообразие союзов объяснялось значительным числом межклановых отношений, единством или разладом родов в одном и том же племени, а также дружбой или соперничеством вождей. Вассальная зависимость и лояльность одному сюзерену или названному брату длились до тех пор, пока казались политически полезными обеим сторонам, и до того, как дружба омрачалась обидой. В этом мобильном феодальном обществе степей любой вассал по обычаю имел право бросить вызов своему сюзерену и предложить свои услуги другому. Поэтому, даже если племенной вождь преуспевал в создании большого ханства, его власть никогда не была тверда, сформированное им государство могло распасться так же быстро, как было основано. Игра могла идти до бесконечности и шла до тех пор, пока Чингисхан не поменял правила.

    Итак, из двух претендентов на власть в новом царстве представители старой ханской власти предпочли Тэмуджина, считая его «традиционалистом» и, следовательно, более лояльным, нежели вспыльчивый и авантюрный Джамуха. Алтан, законный наследник старого ханства, отказался от ханского титула и, хотя не без колебаний, проголосовал за избрание предводителем Тэмуджина, но позже он понял свою ошибку и присоединился к врагам Тэмуджина. Однако было уже поздно…

    Сюзерен Тэмуджина, Тогрул-хан, был вовремя проинформирован о решении вождей монгольских родов. Тогрул казался довольным честью, возданной его вассалу, и подтвердил результаты выборов.

    Вскоре после этого, поддерживаемые дипломатией Цзинь, Тогрул и Тэмуджин предприняли кампанию против татар. Тэмуджин, естественно, с энтузиазмом воспринял возможность отомстить за смерть своего отца. Татары были побеждены, и в знак признания победы правительство Цзинь даровало Тогрулу титул «ван» (царь), а Тэмуджину – «джохури» (региональный ответственный за пограничные территории). С этого времени Тогрулхан был известен как Ванхан. Что же касается Тэмуджина, то дарованный ему титул был слишком скромен, чтобы хвастаться им.

    Вокруг Тэмуджина образовалась дружина в 13 тыс. воинов. В 1182 г. они избрали Тэмуджина ханом под именем Чингис и принесли ему присягу.

    Объединение Монголии

    Кое у кого были опасения по поводу нового властителя. Например, у царя кераитов Ванхана, который понимал, что его вчерашний вассал становится равным ему.

    Если верить официальной чингисидской истории, союз Чингисхана и Ванхана был более выгоден последнему. Во всяком случае, если вначале поддержка Ванхана позволила Чингисхану ускользнуть от врагов, то вскоре и монгольский герой смог оказать своему сюзерену подобную услугу. Однажды – точная дата неизвестна – Ванхана сверг его собственный брат Эрке-кара при поддержке царя найманов Инанч-хана. Он бежал на юго-запад, на р. Чу, к каракитаям, у которых так и не получил помощи. Поссорившись с царем каракитаев, он какое-то время скитался в Гоби. Отчаявшись, Ванхан решил обратиться к Чингисхану. Тот дал ему небольшое войско и помог вернуть кераитское царство. Об этом он впоследствии напомнил Ванхану такими словами: «Ты пришел голодный, истощенный, как угасающий костер. Я дал тебе баранов, лошадей, одежду. Ты был худой, за пятнадцать дней я снова откормил тебя». Другой брат Ванхана, Джагамбу, решил искать убежища у цзиньского императора, но Чингисхан предложил Джагамбу помощь и отправил войска для его защиты от меркитов. Позже Чингисхан сказал Ванхану: «Это вторая услуга, которую я оказал тебе».

    Однако Ванхан, судя по всему, пренебрег услугами Чингисхана и нарушил договор о военном союзе: не предупредив Чингисхана, он предпринял поход на меркитов, вынудил их вождя Токтоа бежать через устье Селенги на юго-восточный берег Байкала (в страну Баргу, упоминаемую в «Сокровенном сказании»), убил одного из сыновей Токтоа, другого взял в плен, забрал много пленных воинов, большое количество скота, ценную добычу, при этом, нарушив договор, не поделился с Чингисханом.

    Тем не менее Чингисхан, если верить официальной чингисидской хронике, продолжал доверять Ванхану. Когда найманы совершили интервенцию на страну кераитов и обратили в бегство брата Джагамбу и сына Ванхана, последний обратился за помощью к Чингисхану, – тот немедля отправил ему своих «четырех славных воинов», которые спасли сына Ванхана, прогнали найманов из кераитской страны и вернулись с богатой добычей. Казар, брат Чингисхана, завершил кампанию крупной победой над найманами.

    После этой войны состоялся поход войск Чингисхана и Ванхана против тайчжиутов, которые были заклятыми врагами Чингисхана, в результате чего правитель тайчжиутов Таркутай-Кирилтуг, который с детства преследовал его, был убит.

    В «Юань-Ши» упоминается коалиция различных кланов, ожесточенных поражением найманов и тайчжиутов и давших клятву отомстить Чингисхану и Ванхану. Но Чингисхан, вовремя предупрежденный своим тестем, Дайсэчэном, разбил коалиционные войска у озера Буйур. Именно на эту битву Чингисхан намекал позже в своем знаменитом поэтическом послании Ванхану: «Подобно соколу я взлетел над горами и перелетел через озеро Буйур; я пленил для тебя журавлей с синими лапками и пепельно-серыми перьями – дорбенов и татар; затем, пролетая над озером Келе, я захватил для тебя синелапчатых журавлей – катакинов, салджиутов и конгиратов».

    Хотя Ванхан в ту пору официально считался самым могущественным правителем на территории Монголии, но, по сути, его власть не имела сильной опоры. Даже в собственной семье Ванхана имелись предатели. Ему пришлось вырвать кераитский трон из рук своего дяди, затем бороться со своим братом. «Юань-Ши» свидетельствует, что после победы над коалицией у Ванхана снова едва не отобрал трон его брат, Джагамбу, который бежал к найманам после раскрытия заговора.

    Монголия переживала смуту. Против гегемонии, которую пытались создать Ванхан и Чингисхан, Джамуха сформировал новую коалицию. Он собрал впечатляющее количество вассалов и родичей и предоставил свои требования на племенное руководство. Объединение сил всех монгольских племен под единым началом было не личным желанием претендентов на гегемонию – к этому подталкивало стремление части родовых элит упорядочить хаос межплеменных и межродовых отношений. Самые дальновидные понимали, что объединение сил не только придаст стабильность социальным связям в будущем (например, в правильном наследовании и защите прав находившейся в стадии становления потомственной степной знати), но и в настоящем позволит единому, собравшему все силы племен улусу обогатиться за счет грабежей соседей.

    Начало окончательной фазы за гегемонию в монгольской степи следует отнести к 1201 г., когда в урочище Алкуй-Булак 16 племенных вождей собрались на курултай и провозгласили Джамуху гурханом, т. е. «всеобщим ханом», тем самым фактически объявив войну Чингисхану и Ванхану. Вот в такой обстановке начинала формироваться Монгольская империя. Оставалось выяснить, кто из двух соперников будет ее повелителем – Чингисхан или Джамуха. В этом поединке на стороне Чингисхана были политический расчет, упорство, умение показать себя правым и, в самом начале, нерешительная, но поддержка Ванхана.

    Что же касается Джамухи, то он обладал бурной, порой чересчур бурной, энергией, мятежным нравом, талантом интригана и, если верить чингисидским источникам, был ненадежным союзником и даже не гнушался грабить племена своих сторонников. Напротив, Чингисхан всегда хранил верность тем, которые доверили ему свою судьбу.

    Определяющей фигурой на чаше весов был Ванхан, и он поддержал Чингисхана. Они вместе разбили войска Джамухи в Койтене, несмотря на бурю, вызванную ойратскими и найманскими колдунами, после чего Джамуха ушел в низовья Аргуни.

    Осознав собственную силу, Чингисхан решил действовать самостоятельно. Сперва он наказал тайчжиутов за их предыдущее предательство. Он истребил часть их войска, остальных заставил покориться, восстановив таким образом единство борджигинского клана. Молодого воина тайчжиута, который поразил стрелой лошадь Чингисхана, должны были казнить, но Чингисхан помиловал его. Под именем Джэбэ («стрела») этот отважный лучник в дальнейшем стал одним из лучших чингисидских полководцев. Со своим славным соратником Субэтэем он был самым талантливым стратегом монгольской эпопеи.

    Затем Чингисхан обратился к остаткам татар, которых в конечном счете подчинил. Две татарские красавицы, Есуи и Есугэн, стали его женами. Тогда, в 1202 г., Чингисхан свел счеты со старыми врагами, убийцами отца. Побежденные татары подверглись массовому истреблению, оставшиеся в живых влились в монгольские племена.

    Тем временем Алтан, (представитель благородной ветви старой царской монгольской семьи, сын бывшего монгольского хана Кутулы), Хучар и Дааритай (дяди Чингисхана по отцовской линии) занялись самостийным грабежом, нарушив таким образом указ Чингисхана. Он приказал отобрать у них все награбленное, и те начали постепенно отдаляться от Чингисхана и вскоре присоединились к его врагам.

    После разгрома татар, как свидетельствует «Юань-Ши», Токтоа, царь меркитов, возвращаясь из Забайкалья, куда он ушел под давлением Ванхана, атаковал Чингисхана и был разбит. Затем Токтоа примкнул к найману Буюрук-хану, под знамена которого собрались уцелевшие остатки армий различных кланов. Новая коалиция вела войну с объединенными силами Ванхана и Чингисхана, которые атаковали найманского Буюрук-хана. Тот бежал, не приняв боя, но был настигнут в низовьях реки Урунгу и убит.

    Ванхана стали одолевать сомнения относительно искренности намерений Чингисхана. И он предложил Чингисхану присоединиться к готовящейся кампании против находящегося на крайнем западе монгольского племени найманов, на что Чингисхан ответил согласием. Когда начался поход, Ванхан изменил план действия, повернул назад, не известив об этом своего союзника, и Чингисхан едва успел вывести свою армию из западни.

    В качестве компенсации за предательство со стороны кераитского царя, Чингисхан просил руки принцессы Каур-Баки для своего сына Джучи. Но Ванхан отказал ему, и два властителя порвали дипломатические отношения.

    Разумеется, кераитский царь не сумел вовремя распознать соперника в своем вассале и не расправился с ним, когда того провозгласили ханом в 1182 г. Когда же Ванхан начал прозревать, было поздно. Возможно, он хотел закончить свои дни в покое и мире, но его подтолкнул к разрыву собственный сын, царевич Сэнгум. Сэнгум посоветовал отцу, Ванхану, поддержать Джамуху в борьбе против Чингисхана. Дело в том, что у него были близкие отношения с Джамухой, который по его настоянию нашел убежище при кераитском дворе после краха своих надежд на царство. Договорившись с Сэнгумом, Джамуха разжигал недоверие Ванхана к Чингисхану, обвиняя последнего в предательстве по отношению к кераитскому вождю. Одновременно Алтан, закон ный наследник древних монгольских ханов, не желавший, чтобы царская власть попала в руки выскочки, также прибыл к Ванхану и начал склонять его к войне против бывшего союзника.

    Произошел окончательный разрыв между Чингисханом и кераитами. Это был поворотный момент в жизни монгольского вождя. До сих пор он играл вторую роль при Ванхане, хотя исполнял ее блестяще, а теперь он начал бороться с ним, претендуя на главную роль.

    По наущению Сэнгума кераиты попытались разделаться с Чингисханом, решив пригласить его на встречу якобы для примирения, затем они организовали бы неожиданное нападение, чтобы захватить его врасплох. Два офицера подслушали, как кераитский генерал рассказывал домочадцам о заговоре, и предупредили Чингисхана. (Впоследствии он назначил их «тарханами» с правом иметь телохранителей.) Чингисхан немедленно принял необходимые меры. Вначале он отступил в район Маоундура, где оставил небольшой дозорный пост, а на следующий день ушел дальше в горы, ближе к истоку Халагун-ола. Несмотря на то что разведчики предупредили его о приближении противника, Чингисхану предстояло сыграть самую трудную партию за свою карьеру.

    Сражение было тяжелым. Соратник Чингисхана, старый Хуилдара, предводитель клана урудов, проявил чудеса храбрости, и не он один. Тем не менее, ввиду численного превосходства кераитов, Чингисхан ночью оставил поле битвы. Его третий сын, Огодай, и два самых преданных офицера, Боорчу и Борокул, не успели уйти. Когда они снова соединились, Борокул, верхом на лошади, держал на руках Огодая, раненного стрелой в живот. Как гласит «Сокровенное сказание», увидев эту картину, «железный повелитель» заплакал.

    Итак, Чингисхан отступил ближе к устью Халагун-ола, где жили унгираты – племя, из которого вышла жена Чингисхана. Он обратился к ним и получил согласие поддержать его.

    Чингисхан направил Ванхану послание, в котором он пытался тронуть сердце своего бывшего сюзерена, вспоминая годы дружбы и свою преданность. По его словам, он хотел только одного – снова заслужить его милость (а Сэнгум комментировал это так: усыпить бдительность Ванхана). Он называл Ванхана своим отцом, «хан-ичиге», и подчеркивал, что всегда выполнял обязанности вассала. Он также напоминал Алтану, что если он, Чингисхан, и согласился на ханство, то только потому, что и Алтан и другие наследники старшей ветви отказались от этого. Под лирико-эпической формой скрывался юридический аргумент, подтверждающий честность автора как человека и как союзника и его верность старому сюзерену. С политической точки зрения Ванхан, который слишком поздно разглядел в бывшем вассале сильную личность, совершил ошибку, поддержав первые шаги Чингисхана. Но, разорвав их союз и предательски атаковав Чингисхана, он предоставил ему полное право действовать точно так же. И в этой игре старый кераитский царь, находившийся под влиянием своего окружения, а также под угрозой бунта собственного сына Сэнгума (если он не пойдет с ним до конца), не мог тягаться с Чингисханом.

    Для Чингисхана это был трудный период. Перед лицом численного превосходства противника он был вынужден отступить далеко на север, до границы Монголии, к Забайкалью. Он ушел с горсткой сторонников к истоку реки Тура южнее Читы, и им пришлось пить грязную воду из небольшого озера под названием Балджуна. Там он провел лето 1203 г. Люди, делившие с ним тяготы изгнания, балджунийцы, впоследствии были щедро вознаграждены.

    Между тем коалиция, созданная против Чингисхана, снова распалась, потому что составлявшие ее кочевники считали себя связанными только «сезонными» военными пактами. По сообщению Рашид-ад-Дина, некоторые из монгольских вождей, которые из ненависти к Чингисхану примкнули к Ванхану – Дааритай, Хучар, Алтан, Джамуха, – устроили заговор с целью уничтожения кераитского царя. Ванхана вовремя предупредили, и он принял суровые меры, а заговорщики сбежали. Джамуха, Хучар и Алтан ушли к найманам, а Дааритай пошел на поклон к Чингисхану.

    В этой связи положение Чингисхана значительно улучшилось, когда осенью 1203 г. он двинулся в направлении Онона, дабы перехватить инициативу. Он поручил Казару, чья семья находилась в руках кераитов, усыпить бдительность Ванхана лживыми обещаниями. В итоге Ванхан вступил в мирные переговоры и послал Чингисхану бычий рог, наполненный кровью, в знак доверия. В то же время Чингисхан после скрытого марша напал на кераитскую армию и рассеял ее. Эта битва, которая, согласно «Сокровенному сказанию», произошла около горы Джеджеер, между истоками Толы и Керулена, ознаменовала окончательный триумф Чингисхана. Ванхан и его сын Сэнгум бежали на запад. Прибыв в страну найманов, Ванхан был убит – судя по всему, ошибочно.

    Сэнгум пересек Гоби, некоторое время промышляя разбоем на границах царства Си-Хья. В районе Хотана вождь племени калач схватил и убил Сэнгума.

    Путь к гегемонии в монгольской степи для Чингисхана теперь был открыт. Значение этого события трудно переоценить – подручный хан одного из самых крупных протогосударств в монгольских степях резко поменял там всю политическую ситуацию за какие-то год-два. Присоединив к себе владения Ванхана, Чингисхан теперь стал вровень со всеми оставшимися вне его власти группировками монгольских племен – найманами и их союзниками. Неудивительно, что события по разгрому кераитов потрясли современников. Вплоть до XVII в. сохранялись у потомков монгольских завоевателей Сибири эпические предания о них.

    Так закончило свое существование самое сильное и древнее христианское ханство Центральной Азии, пав жертвой язычников. На основании источников можно сделать вывод, что сами монголы не придавали значения разнице в вере. И с этой точки зрения весьма важно, что того же мнения придерживались сами кераиты.

    Кераиты покорились Чингисхану и с той поры верно служили ему. Однако осторожный Чингисхан распределил «кераитские элементы» по разным монгольским кланам.

    Резкое изменение политической ситуации не осталось незамеченным для главы найманов Таян-хана, который ясно выразил суть дела: «Говорят, что в этих пределах появился новый государь. Мы твердо знаем, что назначено быть солнцу и луне вдвоем, но как быть на земле двум государям в одном владении?» В этом с ним был солидарен и Джамуха, который сделал последнюю ставку в своей игре, присоединившись к найманской коалиции против Чингисхана.

    Кераиты и монголы имели общие традиции, в отличие от найманов, поэтому война между ними должна рассматриваться как межплеменная.

    В конце 1203 г., когда Чингисхан стал властителем Восточной Монголии, царь найманов Таян-хан правил Западной Монголией. Следуя инстинкту, все побежденные в предыдущих войнах, все непримиримые враги Чингисхана сгруппировались вокруг Таян-хана: Джамуха, вождь чжадаранцев, Токтоа-Баки, вождь меркитов, Кутука-Баки, предводитель ойратов, не говоря уже об остатках разгромленных племен – дорбенов, катакинов, татар, салджиутов, – и даже клан мятежных кераитов. Все они, и в основном войска Джамухи, готовились к войне против Чингисхана. Чтобы атаковать его с тыла, Таянхан искал помощи у онгутов, тюрков, живших вокруг Токто, севернее провинции Шаньси: они выполняли функции пограничной стражи у цзиньского императора и, кстати, были несторианцами. Но онгутский вождь Алакуч-тегин поспешил предупредить монгольского завоевателя и с того момента стал его союзником.

    Чингисхан готовился к кампании против найманов. Весной 1204 г. он провел мероприятия по реорганизации своей армии.

    Чтобы не дать возможности будущим врагам захватить его врасплох, как он захватил Ванхана, Чингисхан создал специальное подразделение для охраны своего лагеря днем и ночью. Оно состояло из 8 ночных и 70 дневных стражников. В дополнение был организован полк из 1000 баатуров под командованием вождя джелаиров, одного из родов, который присоединился к Тэмуджину сразу после его разрыва с Джамухой. Вся армия была разделена на подразделения по тысячам, сотням и десяткам. Таким образом, десятичная система была принята за основу войска, причем ее комплектация производилась не только по родовым подразделениям (как это было в системах других кочевников, начиная с хуннов), а по принципу целесообразности и по решению главнокомандующего. Чингисхан делает из своих близких людей личную гвардию, которая выделена в особое подразделение из 150 человек, ставшее, по выражению Владимирцова, «эмбрио-армией и эмбрио-гвардией… своеобразной военной школой». Со временем эта «гвардия» стала одним из главных несущих элементов государства Чингисхана. А пока все это значительно сцементировало Чингисханов улус образца 1189–1203 гг.

    Когда реорганизация его штаба и войска завершилась, Чингисхан был готов к битве с найманами, не только как с одним из наиболее сильных монгольских племен, но и как с одним из наиболее цивилизованных. Соседи уйгуров, они использовали, как мы ранее отмечали, их алфавит, который опирался на согдианский алфавит, а тот, в свою очередь, на сирийский. Найманский хан имел секретаря и государственную печать.

    Для того чтобы предупредить нападение найманов, Чингисхан созвал курултай весной 1204 г. на берегу реки Тье-Май-Кай (в «Юань-Ши»), или Темейен-Кер (в «Сокровенном сказании»). Большинство военачальников считали, что лошади слишком исхудали и лучше отложить кампанию до осени. Молодой сводный брат Чингисхана Белгутэй и его дядя Очигин-Нойан настаивали на немедленном наступлении, чтобы застать неприятеля врасплох. Чингисхан согласился с ними и направил войска к границе страны найманов. Прежде чем приказать воинам двинуться на найманов, Чингисхан выставил свое родовое знамя и освятил его путем возлияния.

    Некоторые источники указывают, что он сразу начал военные действия, другие свидетельствуют о его нападении на найманов только осенью.

    Таянханские войска со всеми союзными силами двинулись навстречу монголам – из Алтая на Хангай. На полпути они встретились с монгольским авангардом; по мнению Абул-Гази, битва произошла у реки Алтай (Алтай-Су).

    В «Сокровенном сказании» сообщается, что монголы накануне битвы разожгли большое количество походных костров, чтобы обмануть противника. Таян-хан, попавшись на эту уловку, заколебался и собрался отвести войска. Его сына, Кучлука, возмутило проявление подобной трусости. В первой же стычке его передовые отряды очень пострадали, и, не отважась нанести решительный удар, Таян-хан сдерживал свои кавалерийские части, рвущиеся в атаку.

    Сражение было ожесточенным. В этой битве Казар, брат Чингисхана, командовавший центром монгольской армии, показал себя талантливым полководцем. К вечеру монголы одержали победу. Таян-хана, тяжело раненного, солдаты унесли на холм.

    Владимирцов считает, что Джамуха, испугавшись мощи монгольской армии, бросил Таян-хана и бежал со своими чжадаранцами еще до начала битвы. В монгольском сказании говорится, что последние верные соратники напрасно спрашивали Таян-хана, что им делать, – царь уже умирал. Напрасно, пытаясь привести его в чувство, Корису-Бачи кричал ему, что его жены и его мать ждут его в шатре. Ослабевший от потери крови, Таян-хан неподвижно лежал на земле. Тогда его последние соратники во главе с Корису-Бачи снова бросились в битву, чтобы умереть. Чингисхана восхитила их отвага, и он хотел сохранить им жизнь, но они отказались сдаться и погибли в бою. Кучлук, сын Таян-хана, бежал с частью своих людей на Иртыш, однако, не чувствуя там себя в безопасности, позднее перебрался в страну каракитаев. Это была ветвь тех киданей, которые после низвержения чжурчжэнями (Цзинь) в 1125 г. империи Кидан (Ляо) в северном Китае направились на запад и преуспели в создании царства в Мавераннахре и районе Хотан Китайского Туркестана (Синьцзян). Тем временем найманы, оставшись без предводителя, подчинились власти Чингисхана. Это был 1204 г. Также Чингисхан получил заверения в покорности от ойратского вождя Кутука-Баки. Чингисхан вслед за этим напал на своих старых недругов меркитов и разгромил их. Меркитская красавица Кулан стала его четвертой женой.

    В 1205 г. соперник Чингисхана Джамуха, которому удалось бежать из плена во время поражения найманов, был схвачен своим собственным вассалом и доставлен к Чингисхану. Последний приговорил его к смерти, но, помня о прежней дружбе, разрешил ему умереть, «не проливая крови». По верованию монголов, душа человека находится в его крови; убить его, не пролив крови, почиталось благом для его души. Эта милость обычно даровалась членам царских семей, виновным в предательстве, и в исключительных случаях – другим высокопоставленным преступникам. Согласно приказу Чингисхана, останки Джамухи с полагающимися почестями были помещены в специальный гроб.

    Если авторы хроники приукрашивают великодушие Чингисхана и, дабы возвысить его, подчеркивают коварство Джамухи, поражает тот факт, что хан в самом деле предложил своему бывшему другу помириться. Он обещает забыть все измены человека, который много раз его обманывал, преследовал, предавал. В ответ же Джамуха просит смерти за все свои предательства. История этих людей и ее трагическая развязка могли бы вдохновить Софокла.

    Последние меркитские банды уничтожил в Уйгурии монгольский генерал Субэтэй вместе с Токучаром, зятем Чингисхана. А еще раньше, в 1207 г., кыргызы Верхнего Енисея (Танну-ола и район Минусинска) без боя покорились Чингисхану.

    Так, покорением меркитов и закончилась война за гегемонию в степи, победителем которой вышел Чингисхан. По иронии судьбы он начал свой путь к ней с поражения от меркитов и закончил разгромом последних. Степь была снова объединена, как во времена тюркских и уйгурских ханов.

    Теперь вся Монголия была во власти Чингисхана. Его штандарт – белый флаг с девятью хвостами – стал знаменем всех тюрко-монголов.

    Следует отметить, что во время поражения найманов в 1204 г. на службу к Чингисхану перешел хранитель золотой печати Таян-хана уйгур Та-Та-Тонга, которому Чингисхан приказал обучить царевичей и князей писать на своем языке уйгурскими буквами. Именно через найманского чиновника монголами было воспринято уйгурское письмо. После перехода этого почтенного уйгура в свиту Чингисхана, во всех случаях, когда издавались императорские указы, стала употребляться печать. Таким образом, при дворе завоевателя формировалась основа монгольской государственности. Поставленная Чингисханом задача «собирания воедино всей Монголии» была успешно решена. Теперь Чингисхан мог целиком сосредоточиться на государственном строительстве и начать первые шаги к внешней экспансии.

    Итак, для понимания ключевых проблем истории не только Центральной Азии, но и всего мира, необходимо конкретизировать причины: 1) как и почему сложилась Монгольская империя и 2) отчего проиграли с ней войну ее кочевые соседи: найманы и кераиты, меркиты и татары.

    Прежде всего, отметим, что роль в этом Джамухи не меньше, чем роль Чингисхана. Суть – в разрыве отношений побратимов, т. е. анда.

    В 1182 г. Джамуха, получив известие об избрании Тэмуджина и обращении его в Чингисхана, собрал большое количество вассалов и спустя некоторое время потребовал своего избрания на племенное руководство: 16 племенных вождей на курултае избрали Джамуху гурханом.

    В это время монгольское племя переживало стадию распада: крайнее обострение отношений между племенной аристократией и непокорными, стремящимися выйти из орбиты племени людьми. Этот процесс поставил перед выделившимися из племен людьми – так называемыми «людьми длинной воли» – задачу объединения, но не на основе племенного принципа. Родовые старейшины хотели создать конфедерацию племен с выборным ханом, на пост которого подходил Джамуха – опытный воин и изворотливый политик. Однако при таком раскладе «людям длинной воли» не оставалось места. Поэтому последние сгруппировались вокруг Тэмуджина, который был по существу одним из них.

    В условиях обострения отношений «людей длинной воли» с племенной верхушкой разрешение могло быть только военным. И оно не замедлило себя ждать: конфликт произошел из-за убийства брата Джамухи, вздумавшего отбить табун у чингисовцев. Состоялась битва при Далан-балчжутах, где Джамуха выступил с 30 тыс. всадников против 13 тыс. чингисхановских. Джамуха разгромил войско Чингисхана, казнил пленных и отвел свои войска, не завершив уничтожение коалиции Чингисхана.

    Безусловно, окружение Джамухи было очень заинтересовано в походе, но этот поход был лишь средством. Целью являлось уничтожение коалиции Чингисхана и его самого. Почему же Джамуха не захотел ставить этой заключительной точки в своем походе, который, можно сказать, был определяющим в дальнейшем ходе мировой истории? Ответа на этот вопрос, фактически, нет, поскольку все историки ограничиваются лишь пересказом источников. Анализ большого количества хроник, проведенный нами, причем касающихся именно личностной характеристики Джамухи, позволяет сделать следующий вывод: интересы Джамухи не были интересами его окружения, они совпадали только по своей направленности – к Чингисхану, но не более. Цели племенной аристократии должны были быть достигнуты победоносным завершением похода, в то время как цели Джамухи достигались самим процессом похода, разгромом армии Чингисхана и тем самым уничтожением его как полководца и личности и демонстрацией собственного превосходства. Ведь находясь на грани победы над Чингисханом, он внезапно уходит с места сражения, сказав только: «Ну, мы крепко заперли его в Ононском Цзерене!»

    Возможно, в том, что Джамуха не стал завершать свой поход полным разгромом Чингисхана, сыграл и фактор их братания кровью. Как бы то ни было, Чингисхан уцелел. Война, тем не менее, стала объективно необходимой, причем для всех: для противников Чингисхана, для окрестных племен – татар, отравивших отца Чингисхана; меркитов, обесчестивших его жену; для Ванхана кераитского, стремившегося победами поднять свой престиж; для найманского хана, который оценивал политическую ситуацию как невозможную, чтобы народ имел двух государей.

    Джамуха не оправдал их надежд. После чего даже самые воинственные племена Джамухи перешли на службу к Чингисхану, поскольку они стремились побеждать, в одночасье стало ясно, что с Джамухой победить нельзя.

    Развернулась политическая борьба, и как результат – переход различных племен на сторону Чингисхана. Антагонизм общественных сил нарастал. Лагерь «людей длинной воли» был однородным по своему составу и своим устремлениям; аристократический же лагерь делился на два слоя: племенную аристократию, конфликтовавшую с «людьми длинной воли», и рядовых членов племен, которые потенциально были теми же «людьми длинной воли» и отличались лишь своей покорностью знати. Такое положение создавало неустойчивость в лагере племенной аристократии и возможность перехода племен в лагерь Чингисхана, несмотря на социальные противоречия. А в лагере «людей длинной воли» выдвижение военной верхушки во главе с Чингисханом трансформировало борьбу за свободу и независимость в борьбу за господство. Чингисхан из атамана превратился в государя.

    В XIII в. не исчезли традиции степного единства, заложенные хуннами и развитые тюрками. Пришло время для увенчания здания кочевой культуры, и было ясно, что это сделают объединенные тюрко-монголы под предводительством Чингисхана. Полководцы и вожди родов, поддерживавшие Чингисхана, знали, что их только что созданная нация и уже опытная армия готовы к дальнейшим завоеваниям.

    Великий курултай 1206 г. Яса Чингисхана

    История каждого народа начинается только тогда, когда глухие, таящиеся в глубинах душ народных стремления находят какого-нибудь гениального выразителя, выдающуюся личность, героя из его среды, только тогда «племя», «род» становятся народом, только тогда, с памятью об этом герое, пробуждается в умах народа сознание о своем единстве и в пространстве, и во времени; эта память делает историю. Таким героем был Чингисхан.

    К 1206 г. Чингисхан под своей властью собрал почти все тюрко-монгольские племена, как гласит «Сокровенное сказание» – всех «людей, живших в войлочных шатрах» от Алтая до Аргуни и от Сибирской тайги до Китайской стены. Он имел право считать момент назревшим для торжественного облечения себя званием императора. Посему надо было созвать курултай.

    Ранее Тэмуджин был избран и назван Чингисханом частью родовых вождей; включая принцев, которые в силу своего высокого происхождения также могли претендовать на ханство. Теперь же он решил еще раз утвердиться в этом звании как хан всей нации – всех тюрко-монголов, и курултай подтвердил его титул – Чингисхан. Курултай был высшим органом власти, и только он имел право доверить функции управления определенному лицу, именуемому в дальнейшем ханом.

    На курултай съезжались царевичи, дяди, двоюродные братья царевичей, царевны, зятья-гурханы, влиятельные нойоны и старшие эмиры, должностные лица, а также покорные монголам цари и правители; все они являлись в нарочитом множестве, со свитой и челядью, с большими дарами и подношениями.

    Высокие гости размещались в шатрах, число которых достигало тысячи. А тем временем звездочеты выбирали благоприятный для интронизации хана день. Обычно курултай длился от нескольких дней до нескольких недель, при этом, согласно рассказу Джувейни, участники «каждый день надевали новую одежду другого цвета».

    Церемония интронизации хана происходила в специально возведенном по такому случаю шатре; все присутствующие, по обычаю, обнажали головы, развязывали пояса и перекидывали их через плечо. Двое самых старших по возрасту членов ханского рода брали за руки избранника и усаживали на «престол верховной власти и подушку царствования». Все собравшиеся преклоняли колени и три раза выкрикивали имя нового хана, затем царевичи и высшая знать давали письменную присягу в верности новому суверену. По выходе из шатра совершали троекратное поклонение Солнцу. После чего все принимались за чаши и неделю-другую пировали.

    Итак, весной 1206 г. на всемонгольский курултай для торжественного утверждения суверена – Чингисхана – у истоков Онона собрались все защитники девятихвостого белого знамени, и Чингисхан взошел на трон. Впоследствии его титул был дополнен следующей официальной формулой, вырезанной на государственной яшмовой печати: «Бог – на Небе, Хан – Могущество Божие на Земле. Печать Владыки Человечества».

    Победой он был обязан преданности, верности и мужеству своих соратников. Двадцать параграфов «Сокровенного сказания» посвящены перечислению заслуг людей, которые помогли Тэмуджину прийти к власти, а также наград, присужденных им Чингисханом.

    С большим размахом, исполнив свой долг перед соратниками, Чингисхан приступил к выполнению своей основной задачи – наведению нового порядка в жизни Великой степи, и стало ясно, что завоевать власть проще, чем ее удержать.

    Следует отметить, что на этом курултае значительную роль играл шаман Кокчю, его называли Таб-Тенгри (Небеснейший).

    В магическом мире монголов шаманы занимали место, не уступавшее по престижу и влиятельности предводителям племен, родов и кланов. Кочуя по стране, шаман общался с представителями различных племен. Распространяя слухи, он мог влиять на политику того или иного племени, манипулировать людьми.

    По предложению шамана Кокчю, единогласно подхваченному всем курултаем, Чингисхан был провозглашен Божественным. Его подняли на войлоке над головами окружавшей его толпы, а та криками выражала свое согласие повиноваться ему.

    Отцу Кокчю, старому Мунлику, безусловно, отводилось важное место в жизни Чингисхана, на матери которого он женился после смерти Есугэя. Кокчю наводил суеверный страх на людей своими магическими способностями – говорили, будто он взлетал на небо на своем сером в яблоках коне и беседовал с духами. Джувейни писал, что в лютый холод шаман путешествовал обнаженным по глухим окраинам, пустыням и горам, а по возвращении заявил: «Бог говорил со мной. Он сказал мне: Я отдал Тэмуджину и его сыновьям всю поверхность земли и дал ему имя – Чингисхан. Вели ему править справедливо!»

    Шаман Кокчю помог Чингисхану заложить религиозные основы власти. Считая себя неприкосновенной личностью в силу своих магических способностей и положения отца Мунлика в императорском клане, он вел себя заносчиво и пытался руководить императором. Он поссорился с Казаром, братом Чингисхана, и, чтобы погубить его, объявил хану такое предзнаменование: «Дух поведал мне волю Вечного Неба. Сначала будет царствовать Тэмуджин, а после него Казар. Если ты не избавишься от Казара, тебе грозит опасность!» Эти слова не на шутку обеспокоили Чингисхана, он велел арестовать брата и сорвал с него шапку и пояс, знаки военной власти. Их мать Оэлун спасла Казара от гибели. Она обнажила свои груди, как описано в «Сокровенном сказании», и обратилась к императору с такими словами: «Вот груди, которые вскормили вас. Какое преступление совершил Казар, что ты хочешь убить свою собственную плоть? Ведь ты, Тэмуджин, сосал вот эту грудь, а другие твои братья, Качун и Тэмучэй, – другую. А Казар сосал обе. У Тэмуджина есть гений, у Казара – сила, и он – лучший стрелок. Всякий раз, когда племена восставали, их успокаивали его лук и его стрелы. Теперь, когда враги уничтожены, он больше тебе не нужен!» Пристыженный Чингисхан вернул Казару его знаки отличия и довольствовался тем, что отобрал у него часть личной охраны. Но шаман продолжал интриговать. Кокчю был тщеславен. «Он жаждал власти», – писал Джувейни. Теперь Кокчю взялся за самого младшего брата Чингисхана, Тэмучэя, и однажды публично оскорбил его. Мудрая Бортэ, жена Чингисхана, предупредила мужа: «Если при твоей жизни можно оскорблять твоих братьев, после твоей смерти люди поднимутся на твоих детей». На этот раз Чингисхан разрешил Тэмучэю избавиться от придворного колдуна. Когда через несколько дней Кокчю со своим отцом Мунликом пришел с визитом к Чингисхану, Тэмучэй схватил шамана за горло. Император приказал им выйти и решить вопрос на улице. Как только Кокчю вышел из императорского шатра, его схватили три охранника Тэмучэя и с молчаливого согласия Чингисхана сломали ему позвоночник «без пролития крови». Мунлик мужественно перенес смерть сына, сказав: «Я служил тебе, хан, еще до твоего восхождения на трон, и я буду продолжать служить тебе…» На должность Кокчю, которая предполагала наличие «белого коня и белой одежды», Чингисхан назначил Узуна, самого старого представителя племени бааринов, знаменитого шамана.

    Так завершился в степи, под двумя войлочными шатрами, спор между духовенством и государственной властью, между колдуном и великим ханом.

    Несмотря на физическое уничтожение шамана Кокчю, новая империя Чингисхана по-прежнему опиралась на религиозную основу, на древний тюрко-монгольский анимизм, проникнутый в разной степени маздейскими и китайскими элементами. Божеством, воплощением которого был великий хан, оставался Тенгри, обожествленное Небо, или Бог Неба, в чем-то сходный с китайским Тьянем, не говоря уже об иранском Хормузде. В этой связи Чингисхан не раз ссылался на древние протоколы тюркских каганов VII–VIII вв., фигурирующие в надписях в Цайдаме: «Я, который похож на Небо и который рожден Небом, Билге-каган тюрков». Все преемники Чингисхана, пока они не китаизировались окончательно на Дальнем Востоке, не исламизировались полностью в Туркестане и в Иране, считали себя представителями Тенгри на земле: их порядок был его порядком, бунт против них был бунтом против него.

    Сам Чингисхан питал особое почтение к божеству, которое восседало на горе Буркан-Калдун (нынешний Кентей), в верховье Онона. Когда в самом начале своей карьеры быстроногий конь спас его от меркитов, он укрылся от погони как раз на этой горе. Поэтому, как только предоставлялась возможность, он восходил на гору, сняв по монгольскому обычаю шапку и набросив пояс себе на плечи, девять раз преклоняя колени и выпивая ритуальную чашу кумыса. Позже, перед началом большой войны с Цзиньской империей, он еще раз совершил паломничество на гору Буркан-Калдун. Затем, накануне кампании, он три дня не выходил из своего шатра, оставаясь наедине с Духом, а в это время люди вокруг громко взывали: «Тенгри! Тенгри!» На четвертый день великий хан вышел и объявил народу, что Вечный Тенгри обещал ему победу.

    С этой древней анимистской религией с культом горных вершин и рек связаны следующие обычаи: взойти на вершину священной горы, чтобы быть ближе в Тенгри, и просить его о милости, сняв шапку и набросив пояс на плечи в знак покорности, прятаться, когда гремит гром, т. е. когда Тенгри гневается, не грязнить водные источники, ибо в них тоже обитают духи, не мыть в них тело и не стирать одежду, чему вначале немало удивлялись мусульмане, придерживающиеся обычая омовения.

    Надо отметить, что из суеверного страха перед Небом и магическими формулами монголы старались не ссориться не только со своими шаманами, но и с другими возможными представителями божества – с несторианскими священниками, которые жили среди кераитов и онгутов, с буддийскими монахами уйгуров и киданей, с таоистскими магами Китая, тибетскими ламами, миссионерами-францисканцами, мусульманскими муллами. Чингисхан даже освободил их от всех налогов и поборов, ибо они испрашивали у Неба счастья для императора. Так всеобщее суеверное беспокойство порождало всеобщую терпимость. Потомки Чингисхана стали нетерпимыми только тогда, когда перестали быть суеверными.

    После падения уйгуров в 840 г. империя степей практически ушла в небытие. Чингисхан, провозгласив себя верховным ханом «всех, кто живет в войлочных шатрах», заявил, что эта старая империя, которой поочередно владели предки тюрков (хунны), затем предки монголов (жужани и эфталиты), затем снова тюрки (уйгуры), окончательно восстановлена под властью монголов.

    И тюрки, и монголы составили новую монгольскую нацию (монгольский улус), и отныне под именем монголов в историю вошли и победители, и побежденные, кераиты, найманы и борджигины, и под этим именем они прославили себя. В связи с чем в «Сокровенном сказании» написано: «Чингисхан отселе провозгласил единое имя монголов. Все предводители различных родов и племен становятся вассалами монгольского хана и приобретают имя „монгол“». Другими словами, имя «монгол» отныне распространялось на все племена, объединенные под скипетром Чингисхана. Чингисидские монголы иногда называли себя «синие монголы», так же как когда-то «синими тюрками» назывались древние тюрки. В данном случае эпитет «синий» означает Небо (Тенгри), полномочными представителями и посланниками которого на Земле считали себя каганы тюрков, затем великие ханы-чингисиды. Известно также, что монголов ошибочно называли «татарами» и что они яро протестовали по этому поводу в беседах с западными путешественниками XIII в.

    Итак, у империи есть глава. Есть территория. Есть орда – народ-войско. Ей нужен свод законов, обязательных для всех.

    На курултае 1206 г. обнародована Яса, точнее ее первая редакция, представляющая собой приведенные в порядок древние законы тюрко-монголов. В самом деле, на протяжении многих веков существовала деловая практика, целая система обычаев, юридических традиций, дающих правовые основы обществу кочевников. Эти неписаные законы более или менее соответствовали занятиям племен и отдельных людей: определяя иерархию, собственность, религиозные обряды, свободы, они скрепляли права рода, защищали средства к существованию скотоводов, клеймили святотатство и регулировали отношения между людьми.

    Большое количество запретов, множество табу у монголов удивляли иностранцев, которые часто писали об этом в своих путевых заметках.

    Идея объединить в юридический кодекс всю совокупность законов, правил и обычаев соответствует тому, что известно о характере Чингисхана: его стремление к порядку, ревнивая жажда власти сопровождаются почти всегда поисками доказательств его неоспоримой правоты, его склонность к тщательнейшей аргументации очевидна. Для хана Яса должна представлять собой всемирный закон. Монгольский порядок будет отныне применяться ко всем покоренным народам.

    Яса представляла собой не просто кодификацию обычного права тюрко-монголов, а новую правовую систему, призванную создать новые нормы права в соответствии с нуждами новой империи, для постройки которой прежнее родовое государство было лишь исходным пунктом.

    Яса – закон, дополненный биликом (постановлениями), – была официально продиктована уйгурским писцам и записана в «Синих тетрадях», к сожалению, утраченных и восстановленных по записям Джувейни и Рашид-ад-Дина. Эти законы, которые должны были быть понятны неграмотному большинству, сформулированы лаконично и максимально четко:

    «Долг монголов немедленно явиться на мой зов, повиноваться моим приказаниям, убивать, кого велю». «Кто не повинуется, тому отрубят голову». После этого вступления, по меньшей мере безжалостного, уже не удивляет суровая строгость кодекса, соответствующая эпохе. Запрещены под страхом смерти убийство, кража скота, укрывательство имущества или беглых рабов, вмешательство третьего в спор (или борьбу) двоих, конфискация на длительный срок чужого оружия. Супружеская измена, блуд, содомский грех караются смертью. Различные преступления, считающиеся менее тяжкими (изнасилование девушки), караются отсечением руки… Менее серьезные проступки караются штрафом, выплачиваемым натуральными продуктами. Мелкие уголовные преступления наказываются палочными ударами. Чингисхан, хорошо знавший склонность своих соплеменников к пьянству – в частности, собственного сына Угэдея, – рекомендует не напиваться чаще трех раз в месяц!

    Яса определяет роль женщины в лоне этого патриархального общества: она должна, прежде всего, заботиться о «хорошей репутации своего мужа». Основа ее прав и обязанностей – выполнение домашней работы и верность супругу и повелителю: «Мужчина не может, как солнце, быть одновременно всюду. Нужно, чтобы жена, когда муж на войне или на охоте, содержала хозяйство в таком порядке, что если гонец повелителя или даже какой-нибудь путник будет вынужден остановиться в ее юрте, он увидел бы ее хорошо прибранной и отведал бы вкусную еду: это сделает честь мужу, хорошие мужья узнаются по хорошим женам».

    Что сказать о применении этих добродетельных принципов? Плано Карпини, относящийся к нравам кочевников без снисхождения, замечает: «Женщины в основном целомудренны. Никогда не слышал, чтобы обсуждали проступок какой-нибудь из них. Мужчины, однако, позволяют себе во время игры говорить непристойности и даже сквернословить. Столкновения между ними, должно быть, редки, если вообще имеют место. Хотя монголы много пьют, они никогда не ссорятся и не заводят драк в состоянии опьянения».

    Что касается законов, действующих в военное время, они коротки и ясны.

    «Невнимательный часовой подлежит смерти».

    «Гонец-стрела, который напивается допьяна, подлежит смерти».

    «Тот, кто прячет беглеца, подлежит смерти».

    «Воин, не по праву присваивающий добычу, подлежит смерти».

    «Неспособный полководец подлежит смерти».

    Во все времена, как и во всех странах, военный трибунал дешево ценил человеческую жизнь.

    Яса собрала воедино и закрепила вековые традиции и обычаи. Чингисхан – не новатор и не либерал. Но в своем стремлении положить конец анархии, с которой долго боролся, он сумел освятить родовую и семейную иерархию, регламентировать систему собственности и наследования, придать официальный статус обычаям и нравам, рожденным в степи. Этот кодекс, без сомнения, отражает дух общества тюрко-монголов в начале XIII в. – никто отныне не может не считаться с законом. В своих жестких рамках Яса еще теснее сплачивает народы, близкие по образу жизни, языку, традициям.

    Хранителем Ясы (верховным прокурором) был назначен второй сын Чингисхана, Чагатай.

    Этот кодекс со временем был дополнен и улучшен, но официально его обнародовали только по случаю курултая 1219 г., сразу же после завоевания Северного Китая и покорения Передней Азии.

    Великий хан хотел отметить утверждение своей власти событием, открывающим новую эпоху. Яса, реальное воплощение его величия, подтвердила его законность: «Поставив на колени около двадцати народов во имя своего законного права, поборник справедливости захотел найти оправдание своим действиям. Об этом свидетельствует эдикт 1219 г., выгравированный на даосской стеле, который воздает должное деятельности хана и заканчивается следующими словами: „Небо поддержало меня, и я достиг высшей власти“».

    Окончательное соединение в Великую Ясу собственно Ясы и подборки приказов, поучений Чингисхана произошло, скорее всего, после его смерти, уже при Угэдее.

    Создание государства Чингисхана

    Когда в политической жизни тюрко-монголов настал переломный период, когда история сделала свой исторический вызов, «Небо с Землей сговорились» и определили его, Чингисхана, «отмеченного печатью небесного происхождения», быть единственно законным правителем мира, «царем царей», государем божьей милостью.

    Идея о небесном мандате Чингисхана на правление земной империей стала официальной идеологией государства Чингисхана. Идеологическая доктрина провозгласила незыблемость власти Чингисхана и чингисидов над окуйменой и руководящую роль монголов над всеми прочими народами. Источник политической власти членов «золотого рода» – генеалогия, а именно: их принадлежность к прямым потомкам Чингисхана по мужской линии. Исключительное право на царство признается только за первыми четырьмя сыновьями Чингисхана от его старшей жены Бортэ – Джучи, Чагатаем, Угэдеем, Толуем – и их прямыми потомками, которые и составляют «золотой род» – правящую монгольскую династию.

    Итак, начиная с курултая 1206 г. Чингисхан ведет последовательное созидание настоящего государства, и в этом деле он опирался на свои основные принципы – деление людей на подлых, эгоистичных, трусливых и, наоборот – на честных, справедливых, смелых, которые ставили свою честь и достоинство выше безопасности и материального благополучия; особое уважение к кочевникам, морально и нравственно превосходящим оседлые народы; глубокая религиозность каждого – от великого хана до последнего дружинника (Чингисхан считал, что такая религиозность является непременным условием той психологической установки, которую он ценил в своих подчиненных); государство должно опираться не на религиозную идеологию, а на национальный тюрко-монгольский принцип, только такой принцип может стимулировать у тюрков и монголов духовно возвышающие ценности – отсутствие догматизма и веротерпимость, касающаяся христиан, мусульман, буддистов и т. д., только лиц иудейского вероисповедания монголы и тюрки чуждались (освободив от податей духовенство всех религий, они продолжали брать налоги с раввинов). Официальной государственной религии в период правления Чингисхана не было, среди его воинов, полководцев и администраторов присутствовали тэнгрианцы, буддисты, мусульмане и христиане.

    Согласно этим принципам, власть правителя должна опираться не на какое-либо господствующее сословие, не на какую-нибудь определенную официальную религию, а на определенный психологический тип людей. Такие люди («небесные») считали, что только законы Ясы помогут создать государство и навести порядок, поэтому они провозгласили Чингисхана Верховным правителем и увлекли за собой весь народ. Да и народ понял, что при правильном соблюдении законов, не нарушая их, можно жить спокойно. Кстати, Чингисхан с начала своего правления опирался на сотню верных сподвижников, с которыми он создал впоследствии Великую тюрко-монгольскую империю, которая в отличие от государств, образованных кочевниками, простояла века. Организационные реформы утвердили новый порядок в жизни кочевников, несмотря на то что вмешательство государства в права вождей племен, родов и кланов, подчинение аристократии приказам, разделение населения на военные единицы, введение обязательной воинской повинности противоречили традициям кочевников-степняков, их жизненному укладу.

    Промежуток времени между победой над найманами (1204 г.) и походом против тангутов (1209 г.) стал единственным периодом в жизни Чингисхана, когда на первый план вышли не войны, а решение организационных задач. В это время им были заложены основы внутренней структуры империи, он занимался вопросами укрепления власти правящего дома, а вести военные действия Чингисхан предоставил своим военачальникам. Хотя одно исключение все-таки было сделано. В 1206 г., после окончания Великого курултая, Чингисхан выступил против Буйрук-хана, у которого в свое время нашли приют Кучлук, сын Таян-хана, и Токтоа-Баки, вождь меркитов.

    После блестящей победы Чингисхану подчинились кыргызы, которые в 1207 г. направили к нему послов с великолепными белыми соколами в знак своего преклонения перед его властью и присяги на верность. В следующем году примеру кыргызов последовали ойраты. Слава и авторитет Чингисхана распространились по всей Центральной Азии. Сведения о восхождении его к власти и о его военных успехах дошли до Уйгурского государства Кочо. Уйгуры признали над собой власть Чингисхана. Это стало политическим событием огромного значения и имело серьезные последствия. С военной точки зрения покорение уйгуров освободило монголов от необходимости укреплять юго-западный фланг своей империи.

    Примеру уйгурского государя последовал предводитель карлуков Арслан. В 1211 г. Арслан прибыл преклонить колени перед Чингисханом. Принимая во внимание добровольную капитуляцию, Чингисхан женил его на своей дочери.

    Чингисхан умел вознаграждать самых преданных сторонников, чьей помощи он был обязан своим восхождением к вершинам власти: это Джелмэ, Субэтэй, Хубилай и Джэбэ, Богурчи, Мунлик, Кунан (или Дегэй), чью храбрость и верность, проявленные во время военных походов, хан высоко ценил. Вознаградил он и членов своей семьи: четырех сыновей – Толуя, Угэдэя, Джучи и Чагатая, а также и усыновленных детей – Шиги-Кутуку, своего приемного брата Борогула и Гучу. Хроника подчеркивает, что он вспомнил обо всех, кто погиб, служа ему верой и правдой. Детям своих воинов, погибших на полях сражений, Чингисхан предоставил различные привилегии.

    Итак, монгольские племена были объединены, кочевые народы Центральной Азии покорены, власть Чингисхана укреплялась. Главной задачей того периода для нового императора было укрепление его армии и администрации: мандат на это он приобрел самим фактом своего избрания. Теперь он получил абсолютные полномочия, а курултай, который был основан как конституционное собрание, стал органом имперских советников, оказывавших помощь властителю в осуществлении необходимых реформ.

    Родовой принцип был нарушен немедленно и сознательно. Командиры получили чины по заслугам, а не по праву рождения.

    В столь воинственном и разноплеменном людском скопище было необходимо поддерживать строгий порядок, для чего всегда требовалась реальная сила. Чингисхан это предусмотрел и из числа наиболее преданных воинов создал в качестве инструмента власти головной отряд – гвардию, которая в дальнейшем будет беззаветно предана повелителю и выполнит его волю, какова бы она ни была. Из «людей длинной воли» была создана военная элита, которую нельзя назвать ни аристократией, ни олигархией, ни демократией, ибо это была орда древнетюркского каганата, но разросшаяся на всю Великую степь и поглотившая племена.

    Система организации армии – подразделениями по десять, сто и тысяче человек – была доведена до совершенства, кроме того, было создано еще большее подразделение из десяти тысяч (по-монгольски – тумен; по-русски – тьма). Когда тысячные подразделения были сформированы, оказалось, что воинов достаточно для создания 95-тысячных батальонов, «не считая людей леса» (которые еще не были полностью подчинены).

    Император лично назначил всех 95 нойонов, новых командиров тысячных подразделений. Среди них были Богурчи, который еще юношей помог Тэмуджину вернуть украденных лошадей; Джэбэ, бывший вассал тайчжиутов и некоторое время противник Тэмуджина; Мухали, один из тех, кто укрепил веру Тэмуджина в его судьбу во времена тяжелого давления на него со стороны врагов, и Субэтэй, позднее возглавивший западный поход тюрко-монголов. Кроме титулов командиров тысячи, Богурчи и Мухали было поручено руководить вновь сформированными десятитысячными соединениями.

    Сообразно с приказом Чингисхана скромное дворцовое охранное соединение, сформированное перед его кампанией против найманов, было увеличено и реорганизовано с тем, чтобы составить ядро имперской гвардии числом десять тысяч. Тысяча баатуров стала одним из батальонов гвардии. Лучшие офицеры и солдаты из каждого армейского подразделения были выбраны для службы в гвардии. Сыновья командиров сотенных и тысячных подразделений автоматически причислялись к гвардии, других же принимали путем отбора. Этот метод создания гвардии гарантировал лояльность и соответствие гвардейцев и имел, кроме того, иные преимущества. Каждое подразделение армии было представлено в гвардии, и, поскольку подразделения из десяти, сотни и тысячи человек более или менее соответствовали родам и группам родов, каждый род был представлен в гвардии. Через доверенных гвардейцев и их связи в армейских соединениях Чингисхан мог теперь усилить свою власть надо всем монгольским народом. Гвардейцы стали опорой всей армейской организации и административной системы империи Чингисхана. В качестве подразделения они имели множество привилегий. Согласно повелению Чингисхана, рядовой гвардии был выше по положению, нежели любой командир армейского соединения, включая тысячного. Поэтому каждый гвардеец мог в случае необходимости командовать любым армейским соединением. Гвардия, таким образом, стала чем-то наподобие военной академии, чьи выпускники получали высочайшие поручения в армии, когда это было необходимо. Гвардейцы находились на постоянной службе даже в мирное время. В военные годы они составляли главную дивизию под личным командованием императора. Неся постоянную службу, они не могли заботиться о себе и поэтому получали жилье и пищу в лагере императора.

    Назначались специальные дворовые чиновники, которые обеспечивали продовольствием как императорскую семью, так и стражников. Несколько позднее членам императорской семьи были дарованы наделы. В отличие от феодальной Европы, наделы состояли не из земельных владений, а из выделенных групп людей с соответствующими стадами. Так, мать Чингисхана Оэлун вместе с очигином, т. е. самым младшим братом Есугея, получили 10 тыс. юрт (а следовательно – хозяйств или семей). Части, выделенные для четырех сыновей Чингисхана, были распределены по старшинству: старший, Джучи, получил 9 тыс. юрт; Чагатай получил 8 тыс.; Угэдей и Толуй – каждый по 5 тыс. Среди братьев Чингисхана Казар получил 4 тыс. юрт; Белгутэй – 1,5 тыс.; племянник Алчи-Тэй был одарен 2 тыс. Наделы подвергались контролю императора, и, соответственно, Чингисхан назначал несколько нойонов советниками каждого из их получателей. Спокойствие и порядок должны были царить и в семье, и в кланах, и в родах. Были приняты драконовские законы, призванные положить конец разбойничьим набегам и кровной мести. Итак, императорская семья как институт стала частью имперской системы. Лагерь (орда) каждого члена императорского дома стал частью власти, подчиненной великому хану.

    В целом монгольская армия территориально состояла из трех крыльев, исходя из монгольской ориентации «лицом на юг»: левое крыло на востоке под командованием, в самом начале, Мухали, центр (гель) – под командованием баарина Найа, затем Чагана, молодого тангута, которого Чингисхан воспитывал как сына и сделал командующим элитной гвардейской тысячи, и правое крыло под командованием Богурчи. Численность тюрко-монгольской армии достигала 129 тыс.: левое крыло в силу военной ситуации насчитывало 62 тыс., правое – 38 тыс., остальные были в центре и в резерве. Некоторые источники указывают другие цифры: 1 тыс. – корпус тело хранителей, 101 тыс. – центр, 47 тыс. – правое крыло, 52 тыс. – левое крыло, гвардия принцев императорской семьи – 29 тыс., итого – 230 тыс.

    Численность монгольской армии, конечно, колебалась в разные периоды царствования Чингисхана и не поддается точной оценке. Персидские и китайские историки, принадлежа к покоренным монголами нациям, имели понятную тенденцию преувеличивать монгольские силы. То же замечание относится и к русским летописцам. Фантастические цифры и характеристики этих источников легко опровергаются тем простым соображением, что малочисленное население даже объединенной Монголии ни в каком случае не могло выставить более 200 тыс. воинов.

    Ориентация «лицом на юг» соответствовала целям монгольских завоеваний, направленных «веером» на южные страны: завоевание Китая вменялось в задачу левого крыла, завоевание Туркестана и Восточного Ирана составляло задачу центра, а русских степей – правого крыла.

    Марко Поло, много лет проживший в Монголии и Китае, дает такую оценку монгольской армии: «Вооружение монголов превосходно: луки и стрелы, щиты и мечи; они самые лучшие лучники из всех народов».

    Монгол может спать, оставаясь верхом на коне, который в это время может и идти походом, и пастись. Одеждой у монголов зимой служили: меховая шапка с наушниками, в походах – шлем или железная каска и «даха» (это название перешло и в русский язык) – шуба из «сложенного вдвое меха, шерстью наружу, – откуда и пошла легенда, что будто бы монголы эпохи завоевания Европы «одевались в звериные шкуры». Доха шилась такой длины, чтобы закрывать ноги ниже колена, и подпоясывалась ремнем, украшенным серебром. На ногах – сапоги с войлочными чулками. Эти чулки из войлока у русских обратились в валенки, но монгольский вариант удобнее, так как годился и в период сырости, между тем как просто валенки промокают. Одетые таким образом монголы легко переносили зимнюю стужу и если иногда прерывали на время зимы свои операции, то не из-за холода, а из-за отсутствия подножного корма. Зато в странах с высокой летней температурой (например, в Южном Китае) им случалось прерывать военные действия из-за жары.

    Снаряженная, как выше описано, монгольская армия была самая выносливая (и в то же время самая дисциплинированная) на свете и, как таковая, действительно могла завоевать мир.

    Это были наездники, выросшие на коне с малых лет. На диво дисциплинированные и стойкие в бою воины, причем в отличие от дисциплины, созданной страхом, которая в некоторые эпохи господствовала в европейских постоянных армиях, у них она была основана на религиозном понимании соподчиненности власти и на родовом быте. Выносливость монгола и его коня изумительны. В походе их войска могли двигаться целые месяцы без возимых запасов продовольствия и фуража. Для коня – подножный корм, овса и конюшни он не знал. Передовой отряд, силою в две-три сотни, предшествовавший армии на расстоянии двух переходов, и такие же боковые отряды исполняли задачи не только охраны марша и разведки противника, но также и хозяйственной разведки – они давали знать, где подножный корм и водопой лучше.

    Кочевники-скотоводы отличались глубоким знанием природы: где и в какое время травы достигали большего роста и большей питательности, где лучше водные бассейны, на каких перегонах необходимо запастись провиантом и на сколько времени и т. д.

    Без сбора этих практических сведений считалось немыслимым приступать к операции. Кроме того, выдвигались особые отряды, имевшие задачей охранять кормовые места от не принимающих участие в войне кочевников. Войска, если тому не мешали соображения стратегические, задерживались на местах, обильных кормами и водою, и проходили форсированным маршем районы, где подобных условий не было. Каждый конный воин вел от одной до четырех заводных коней, так что мог на походе менять лошадей, чем значительно увеличивалась длина переходов и сокращалась надобность в привалах и ночевках. При этом условии походные движения продолжительностью в 10–12 дней без ночевок считались нормальными, а быстрота передвижений монгольских войск была потрясающей. Во время венгерской компании 1241 г. Субэтэй прошел однажды со своей армией 428 км менее чем за трое суток.

    Роль артиллерии при монгольской армии играли метательные орудия. До китайского похода (1211–1215 гг.) число таких машин в армии было незначительным, и они были самого первобытного устройства, что, между прочим, ставило ее в довольно беспомощное положение в отношении встречаемых при наступлении укрепленных городов. Опыт упомянутого похода внес в это дело значительные улучшения, и уже в среднеазиатском походе мы увидим в составе монгольской армии вспомогательную цзиньскую дивизию, обслуживающую разнообразные тяжелые боевые машины, применяемые преимущественно при осадах, в том числе и огнеметы. Последние метали в осажденные города разные горючие вещества, так называемый греческий огонь и др. Есть некоторые намеки на то, что во время среднеазиатского похода монголы употребляли порох. Он, как известно, был изобретен в Китае гораздо раньше появления его в Европе, но использовался он китайцами преимущественно для целей пиротехники. Монголы могли заимствовать порох у китайцев, а также принести его в Европу, но если и было так, то играть особенную роль в качестве боевого средства ему, по-видимому, не пришлось, так как собственно огнестрельного оружия ни у китайцев, ни подавно у монголов не было. В качестве источника энергии порох находил у них применение преимущественно в ракетах, которыми пользовались при осадах. Пушка была, несомненно, самостоятельным европейским изобретением. Что же касается собственно пороха как такового, то высказываемое Х. Лэмом предположение, что он мог и не быть изобретен в Европе, а завезен туда монголами, не представляется невероятным.

    При осадах тюрко-монголы пользовались не только артиллерией, но прибегали также и к фортификации, и к минному искусству в его первобытной форме. Они умели производить наводнение, делали подкопы, подземные ходы и т. п.

    Описав тактические приемы, вооружение, снаряжение и численность монгольской армии, остановимся на ее стратегии.

    Война велась монголами обычно по следующей схеме.

    1. Собирался курултай, на котором обсуждался вопрос о предстоящей войне и ее плане. Там же постановляли все, что необходимо было для составления армии, сколько с каждого десятка юрт брать воинов и проч., а также определяли место и время сбора войск.

    2. Высылались в неприятельскую страну разведчики и добывались «языки».

    3. Военные действия начинались обыкновенно ранней весной (в зависимости от состояния подножного корма), а иногда, в зависимости от климатических условий, и осенью, когда лошади и верблюды нагуляли вес. Перед открытием военных действий Чингисхан собирал всех старших начальников для выслушивания его наставлений.

    Верховное командование осуществлялось самим императором. Вторжение в страну противника производилось несколькими армиями в разных направлениях. От полководцев Чингисхан требовал представления плана действий, который он обсуждал и обыкновенно утверждал, лишь в редких случаях внося в него свои поправки. После этого исполнителю предоставлялась, в пределах данной ему задачи, полная свобода действий при условии поддержки тесной связи со ставкой верховного вождя. Лично император присутствовал лишь при начальных операциях. Как только он убеждался, что действия хорошо налажены, он предоставлял молодым вождям всю славу блестящих триумфов на полях битв и в стенах покоренных крепостей и столиц.

    4. При подходе к значительным укрепленным городам часть армии оставалась для наблюдения – так называемый обсервационный корпус. В окрестностях собирались запасы и в случае надобности устраивалась временная база. Обыкновенно главные силы продолжали наступление, а обсервационный корпус, снабженный машинами, приступал к осаде.

    5. Когда предвиделась встреча в поле с неприятельской армией, тюрко-монголы обыкновенно придерживались одного из следующих способов: либо они старались напасть на неприятеля врасплох, быстро сосредотачивая к полю сражения силы нескольких армий, либо, если противник оказывался бдительным и нельзя было рассчитывать на внезапность, они направляли свои силы так, чтобы достичь обхода одного из неприятельских флангов. Такой маневр носил название «тулугма». Но, чуждые шаблона, монгольские вожди, кроме двух указанных способов, применяли и другие оперативные приемы. Например, демонстрировалось притворное бегство, когда армия искусно заметала свои следы, исчезнув с глаз противника до того момента, пока тот не раздробит свои военные силы и не ослабит мер предосторожности. Тогда монголы садились на свежих лошадей, совершали налет, являясь будто из-под земли перед ошеломленным врагом. Таким образом были разбиты в 1223 г. на реке Калке русские князья. Случалось, что при подобном демонстративном бегстве тюрко-монгольские войска рассеивались так, чтобы охватить противника с разных сторон. Если оказывалось, что неприятель держится сосредоточенно и приготовился к отпору, они выпускали его из окружения с тем, чтобы потом напасть на него на марше. Именно так в 1220 г. была уничтожена одна из армий хорезмшаха Мухаммеда, которую тюрко-монголы выпустили из Бухары.

    В традиции тюрко-монголов было преследовать своего врага до полного уничтожения. Однако в Европе этот принцип не пользовался признанием. К примеру, рыцари Средних веков считали ниже собственного достоинства гоняться за побежденным противником. А в эпоху Людовика XVI победитель готов был построить побежденному «золотой мост» для отступления.

    Из сказанного о стратегическом и тактическом искусстве тюрко-монголов следует еще раз особо отметить их изумительную маневренную способность, а также энергию и активность монгольского командования. А по сути монгольская тактика есть не что иное, как старая, усовершенствованная тактика тюрков-кочевников.

    Теперь обратимся к тайной разведке тюрко-монголов, посредством которой, задолго до начала военных действий, изучались до мельчайших подробностей местность, вооружение, организация, тактика, настроение армии противника и т. д.

    Эта предварительная разведка вероятных противников, которая в Европе стала применяться лишь в новейшие исторические времена, Чингисханом была поставлена на необычайную высоту. К примеру, в 1241 г. германский император Фридрих II писал английскому королю Генриху III: «Через лазутчиков своих, которых они повсюду высылают вперед, они хотя и не направляемые Божественным законом, но все же сведущие в военном искусстве, узнали об общественном разногласии и о беззащитности и ослабленности земель (Европы), и, услышав о раздоре королей и распрях между королевствами, они еще более воодушевляются».

    Канцелярия великого хана собирала и тщательно проверяла сведения обо всех доступных тюрко-монголам странах, народах, их правителях, войнах, армиях. Марко Поло утверждал, что «видел и слышал много раз, как к великому хану возвращались гонцы, которых он посылал в разные части света… и которые привозили вести о нравах и обычаях иноземных». Новости о Западной Европе для хана не были исключением. Рубруку был известен случай, когда для выяснения истины придворные хана использовали прием очной ставки между французским и никейским посольствами. Весьма любопытно одно из первых свидетельств, принадлежащее западным купцам. Когда венецианцы братья Поло достигли резиденции великого хана, то последний о многом их расспрашивал, прежде всего «об императорах, о том, как они управляют своими владениями, творят суд в своих странах, как они ходят на войну, какое у них оружие, большая ли у них армия и т. п. во всех деталях; спрашивал он потом и о королях, князьях и других баронах. Спрашивал он еще об их апостоле (папе Римском), обо всех делах Римской церкви и об обычаях латинян. Говорили ему Николай и Матфей обо всем правду, по порядку и умно». Нет сомнений в том, что эти расспросные сведения, как и многие другие, записывались, анализировались, сохранялись и использовались в нужное время и в нужном месте. Таким образом, к Чингисхану стекалась информация со всех интересующих его стран.

    Для целей разведки были хороши все средства: объединение недовольных, подкуп, создание внутренних осложнений в государстве, психический (угрозы) и физический террор.

    Зачастую тюрко-монгольские вожди проявляли лучшие знания местных географических условий, чем их противники, действовавшие в собственной стране.

    Тайная разведка продолжалась и на протяжении всей войны, для чего привлекались лазутчики. Роль последних часто исполнялась торговцами, которые при вступлении армии в неприятельскую страну выпускались из монгольских штабов с запасом товаров с целью завязки отношений с местным населением.

    Сопоставляя великие походы вглубь неприятельского расположения армий Наполеона и армий Чингисхана, мы должны признать за последним значительно большую проницательность и больший руководительский гений. И тот и другой, ведя в разное время свои армии, были поставлены перед задачей правильного разрешения вопроса тыла, связи и снабжения своих полчищ. Но только Наполеон не сумел справиться с этой задачей и погиб в снегах России, а Чингисхан разрешал ее во всех случаях оторванности на тысячи верст от сердцевины тыла.

    В рассматриваемый нами период весьма сложной проблемой была экономика объединенной Монголии. Шестилетняя гражданская война не могла не отразиться на единственном виде народного достояния – поголовье скота. Во время походов его не столько пасут, сколько едят. Следовательно, для того чтобы кормить армию, которую нельзя было распустить, поскольку на всех границах имелись враги, надо было продолжать войну. Тогда войско, уходя за границу, находило себе пропитание само. На местах же народ также должен был позаботиться о себе сам. Однако это означало, что народ должен находиться в постоянном напряжении, без малейшей надежды на отдых. А правительство, если оно хотело уцелеть, обязано было обеспечить лояльность подавляющего большинства населения, носившего луки и сабли.

    Легкая монгольская кавалерия не могла тащить за собой громоздкие обозы, стесняющие движение, и поневоле должна была изыскивать выход из этого положения. Еще Юлий Цезарь, завоевывая Галлию, сказал, что «война должна питать войну» и что «захват богатой области не только не отягощает бюджета завоевателя, но и создает ему материальную базу для последующих войн».

    Естественно, что к такому же взгляду на войну пришли Чингисхан и его полководцы; они смотрели на войну как на доходное дело, расширение базиса и накопление сил, – в этом была основа их стратегии. Китайский средневековый историк указывал на главный признак, определяющий хорошего полководца: «…умение содержать армию за счет противника… Монгольская стратегия в длительности наступления и в захвате большого пространства видела элемент силы», источник пополнения войск и запасов снабжения. Чем больше продвигался в Азию наступающий, тем больше захватывал стад и других движимых богатств. Кроме того, побежденные вливались в ряды победителей, где быстро ассимилировали, увеличивая силу победителя.

    Также довольствие армии пополнялось за счет облавных охот. «Днем следите за врагом с зоркостью старого волка, ночью – глазом ворона. В бою бросайтесь на добычу, как сокол», – так, согласно хроникам, учил солдат Чингисхан. Терпеливая охота на оленей научила кочевников посылать вперед невидимых разведчиков с целью наблюдения скрытно от дичи или от противника. На охоте они использовали сужающийся круг загонщиков, и эта практика окружающего движения, как мы отмечали ранее, позволяла им охватывать неприятеля с двух сторон, как окружают стада диких животных в степи. Все эти действия сопровождались криками.

    Это была наследственная хитрость охотника, наводящего ужас на зверя, чтобы лишить его воли к сопротивлению. Тюрко-монголы и их кони обрушивались на китайцев, персов, русских, венгров так же, как они охотились на антилоп или тигров. Тюрко-монгольские лучники поражали врага через броню, как поражали орла на лету. Самые яркие тюрко-монгольские кампании – в Мавераннахре и Венгрии – напоминают массовые облавы на зверя с целью ошарашить его, окружить, завалить и методично убить.

    Остановимся на самом процессе облавной охоты.

    Нередко в цепи охотников появлялся сам хан, наблюдая за поведением людей. Он до поры до времени хранил молчание, но ни одна мелочь не ускользала от его внимания и по окончании охоты вызывала похвалу или порицание. По окончании загона только хан имел право первым открыть охоту. Убив лично нескольких животных, он выходил из круга и, сидя под балдахином, наблюдал за дальнейшим ходом охоты, в которую после него вступали высокие чины. Это было нечто вроде гладиаторских состязаний Древнего Рима.

    После знати и старших чинов борьба с животными переходила к младшим начальникам и простым воинам. Это иногда продолжалось в течение целого дня, пока наконец, согласно обычаю, внуки хана и малолетние княжата не являлись к нему просить пощады для оставшихся в живых животных. После этого кольцо размыкалось и приступали к сборищу туш.

    Охотник, вернувшийся без добычи, и воин, требующий снабжения из дома, считались среди монголов «бабами».

    Подытоживая все, что известно относительно военного устройства империи Чингисхана и тех начал, на которых зиждилась его армия, нельзя не прийти к заключению – даже совершенно независимо от оценки таланта его верховного вождя, как полководца и организатора, – о крайней ошибочности довольно распространенного мнения, что будто походы тюрко-монголов были не кампаниями организованной вооруженной системы, а хаотическими переселениями кочевых народных масс, которые при встречах с войсками «культурных» противников сокрушали их своей подавляющей многочисленностью. Уточним, что во время военных походов тюрко-монголов «народные массы» оставались преспокойно на своих местах и что победы одерживались не этими массами, а регулярной армией, которая обыкновенно уступала своему противнику численностью. Можно с уверенностью сказать, что, например, в китайском (цзиньском) и центральноазиатском походах, которые будут подробнее рассмотрены далее, Чингисхан против своего войска имел неприятельские силы, вдвое превышающие его, т. е. брал он вовсе не численностью, а высшей организацией армии. Принципы, положенные в основу военной реформы, обеспечили тюрко-монгольскому войску превосходство над армиями наиболее могущественных и развитых государств того времени. Что же касается состава монгольского воинства, то «чистых» монголов в армии, к примеру, выступившей в поход на Европу, было около трети от общего состава, остальные – тюрки и прочие кочевые народности. Таким образом, в рядах монгольской армии, начиная уже со времен создателя монгольского могущества Чингисхана, мы находим представителей разных народностей. Не только отдельные искатели приключений или военнопленные, но целые племена, во главе с их правителями, иногда добровольно являвшихся к новым носителям власти, иногда принимавших подданство надвигавшихся врагов, действовали вместе с монголами. Уйгуры, тибетцы, кыргызы, тангуты, чжурчжени, китайцы, племена, населявшие отдаленный Кавказ (асы, черкесы, лезгины и др.), и русские шли в одном ряду на новые завоевания.

    Трудно увязываются с нашими представлениями о кочевой рати как о сборище иррегулярных банд тот строжайший порядок и даже внешний лоск, которые господствовали в армии Чингисхана.

    В армии имелись хирурги из китайцев. Тюрко-монголы, когда выступали на войну, надевали шелковое белье (китайская чесуча), ввиду его свойства не пробиваться стрелой, а втягиваться в рану вместе с наконечником, задерживая его проникновение. Благодаря этому свойству шелка стрела извлекалась из тела вместе с шелковой тканью. Так просто и легко совершали монголы операции по извлечению из раны стрел.

    В статьях Ясы содержались строжайшие требования в отношении постоянной боевой готовности армии, четкости в исполнении приказаний.

    Папский посланник при монгольском дворе Плано Карпини отмечал, что «…их победы зависят исключительно от их превосходной тактики, которая рекомендуется европейцам как образец, достойный подражания. Нашими армиями следовало бы управлять по образцу татар (тюрко-монголов) на основании столь же суровых военный законов».

    Военное искусство в высших своих достижениях в ХIII в. было на стороне тюрко-монголов, поэтому в их победоносном шествии по Азии и Европе ни один народ не сумел остановить их, противостоять им.

    Новорожденная империя возникла из-за войн и только для войн, поводов для коих было предостаточно.

    Внешняя экспансия. Завоевание Чингисханом Северного Китая

    После достижения Чингисханом установления власти в степи под своим началом, его политика постепенно переключилась на организацию и проведение военных компаний. Соединение интересов по расширению кочевых ресурсов (пастбищ) и по получению военной добычи в ходе грабежа оседлых народов с потребностями внутренней политики в итоге породило для державы Чингисхана стимулы к внешней экспансии. Но все это было бы не столь важным, если бы в руках Чингисхана не имелось средства для исполнения данных стремлений – его государства с его аппаратом, имевшим в своей основе мощные военные силы.

    Объединив тюрко-монгольские и прочие народности, населявшие плоскогорье Центральной Азии, в единое государство – Монголию, Чингисхан обратил свои взоры на восток: богатый, цивилизованный Китай всегда представлял для кочевников лакомый кусок.

    Земли собственно Китая делились на два государства – Северное Цзинь («Золотое царство») и Южное Сун. Первым государством правила чужеземная династия завоевателей Чжурчжэней, вторым – национальная династия.

    Естественно, начальным объектом действий Чингисхана являлся ближайший сосед – Цзиньская держава, с которой у него, как наследника монгольских ханов XI и XII вв., были давние счеты: цзиньский император своей коварной политикой разрушил еще при ханах Кабуле и Кутуле государство монголов – один из монгольских ханов был предан мучительной смерти, поэтому в сердцах монголов таилась жажда мести.

    Однако Чингисхан понимал, что к войне с Китаем необходимо тщательно и всесторонне готовиться. Напомним, что первым шагом в этом направлении было слияние кочевых племен Центральной Азии в одну державу с прочной военной и гражданской организацией. Кроме того, в период накапливания сил Чингисхан не отказывался от признания себя данником цзиньского императора.

    Цзиньская империя была мощным противником: она имела армию во много раз численно превосходящую те силы, которые мог выставить Чингисхан; армию, хорошо вышколенную и великолепно оснащенную технически; армию, опирающуюся на десятки крепких городов и предводимую профессиональными, образованными военачальниками.

    Начиная войну с таким противником, Чингисхану необходимо было обеспечить свой тыл в широком понимании этого слова. С этой целью Чингисхан предпринял ряд военных действий, которые послужили подготовкой к китайскому походу.

    Главной операцией во «второстепенных» кампаниях явился поход в Тангутское государство (Западное Ся, или Си-Ся), занимавшее обширные земли в верхнем и среднем течении Хуанхэ, приобщившееся к китайской культуре, разбогатевшее и прочно организованное.

    Западное Ся – государство тангутов, создано в конце Х в. на территории современной китайской провинции Ганьсу и части провинции Шэньси. В 20-х гг. XI в. Си-Ся превратилось в процветающую державу. Его правитель Юань-Хао принял в 1038 г. титул императора. Китайская империя Сун с 1043 г. выплачивала тангутам значительную дань.

    В 1207 г. тюрко-монгольская армия произвела набег на Западное Ся, но когда оказалось, что этого мало для полного подчинения, на него повторился в 1209 г. поход, но более масштабный.

    Война с Си-Ся была первым столкновением монголов с оседлым и цивилизованным народом. Таким образом Чингисхан проверял мощь своей армии на относительно слабом из трех государств, расположенных на земле Древнего Китая. Кроме того, став властителем земель Си-Ся, он мог контролировать путь из Китая в Туркестан. Одновременно его войска окружали с запада Цзиньское царство со столицей в нынешнем Пекине – традиционного противника монголов. Однако если монголы были способны уничтожать врага в чистом поле, взятие крепостей было для них делом новым. Это стало очевидным во время экспедиций против Си-Ся, когда Чингисхан несколько раз (1205–1207 гг., 1209 г.) разорял страну, но так и не смог уничтожить тангутские столицы Нин-Хья и Ланьчжоу. Тем не менее то была хорошая школа перед походом на Китай.

    Царь Ся Ли-Нань-Цьянь (1206–1211 гг.) на какое-то время сохранил свой трон, признав себя данником, но в 1209 г. Чингисхан вернулся и осадил Нин-Хья, пытаясь взять его, изменив русло реки Хуанхэ. Но такие работы оказались не под силу тюрко-монголам, и наводнение произошло не в нужном направлении. Царь Ли-Нань-Цьянь, однако, сумел заполучить мир, отдав Чингисхану в жены одну из своих дочерей (1209 г.).

    Когда Си-Ся стало его вассалом, Чингисхан приступил к захвату чжурчжэньской империи Цзинь. Это государство включало в себя Маньчжурию и Северный Китай, главной столицей был Пекин, второстепенными столицами – Датун в Хэбэе, Лоян, Татон в Шаньси и Кайфын в Хэнане.

    Напомним, что еще в молодые годы Чингисхан вместе с кераитами воевал на стороне пекинского двора против татар. Таким образом, формально он был союзником-вассалом Цзиней, которые платили за его услуги наемника и даже наградили его, правда скромным китайским титулом. Но цзиньский царь Ма-Та-Ку (1189–1208 гг.), который мог напомнить ему о его вассальном положении, тем временем умер. Чингисхан воспользовался этим случаем и, когда на трон взошел новый царь Вэй (1209–1213 гг.), разорвал с ним отношения. Цзиньский посланник потребовал, чтобы Чингисхан на коленях испросил аудиенции у своего господина, в ответ же тот возмутился: «Неужели такой недоумок, как Вэй, достоин трона и разве должен я унижаться перед ним?» Действительно, Вэй был посредственной, непопулярной личностью, игрушкой в руках собственных генералов. Чингисхан знал, что имеет перед собой слабого, недостойного противника, поэтому вел себя соответственно.

    Весной 1211 г. монгольская рать выступила в поход со своего сборного пункта у реки Керулен. До Великой Китайской стены ей предстояло пройти путь длиною около 800 км, в основном пролегающий через восточную часть пустыни Гоби, которая, впрочем, в это время года была не лишена воды и подножного корма. В качестве провианта за армией гнались многочисленные стада.

    Северные подходы к Великой стене со стороны Монголии, в северной части провинции Шаньси, охраняли тюрки-федераты, онгуты, исповедовавшие несторианское христианство. Мы знаем, что в период междоусобных войн в Монголии онгутский вождь Алакуч-тегин в 1204 г. перешел на сторону Чингисхана. Союз с домом Алакуча мог значительно облегчить войну против Цзиней, открывая ему границы. За это Чингисхану пришлось отдать одну из своих дочерей, Алагай-беки, сыну Алакуча. Кстати, после смерти мужа энергичная Алагай-беки управляла племенем.

    Чингисхан превратил войну тюрко-монголов против цзиней в войну национальную и даже придал ей в глазах соплеменников религиозный характер. Перед походом он обратился к Тенгри, вспомнив, как чжурчжэни распяли когда-то монгольских ханов на деревянных ослах: «О, Вечное Небо! Я не настолько силен, чтобы отомстить за кровь моих родичей, которых Цзини предали позорной смерти! Протяни мне свою руку помощи!» Одновременно Чингисхан выставлял себя в качество мстителя за бывших властителей Пекина, сброшенных с трона Цзинями.

    Напомним, что кидане кочевали на территории современной Монголии и части Китая. В Х в. кидани образовали государство Ляо, уничтоженное в 1125 г. чжурчжэнями, племенами, родственными тунгусам и заселявшими Восточную Маньчжурию, где было создано в XII в. государство Цзинь (1115–1234 гг.), включавшее северные и северо-восточные районы Китая.

    Часть киданей ушла в Центральную Азию. Здесь в районе оз. Иссык-Куль возникло Западное Ляо, или государство Каракитаев, которым правили гурханы.

    Кидани с радостью примкнули к Чингисхану. Один из их принцев, Елюй Лико, представитель древнего царского клана Елюй, поднял восстание в стране киданей Ляо в 1212 г. Известно, что кидани говорили на монгольском языке. Они были солидарны с Чингисханом в борьбе против чжурчжэней Пекина. Елюй Лико дал клятву верности Чингисхану, и тот послал ему войско под командованием нойона Джэбэ. В январе 1213 г. Джэбэ помог Лико отвоевать Лоян у цзиней и укрепиться на старой земле своих предков под именем «царь Ляо», хотя под монгольским протекторатом. До самой смерти (1220 г.) этот потомок старых киданьских царей оставался самым верным вассалом монгольского императора. Таким образом, граница Цзиней оказалась открытой и на северо-востоке и на северо-западе – со стороны киданей и со стороны онгутов.

    Война Чингисхана против Цзиней началась в 1211 г. и продолжалась, с короткими перемириями, до самой его смерти (1227 г.), и войну завершил его преемник в 1234 г.

    В положении Чингисхана в китайском походе усматривается сходство с положением Ганнибала в Италии. Такую аналогию можно действительно видеть в том, что обоим полководцам приходилось действовать вдали от источников своего пополнения в богатой ресурсами неприятельской стране, против превосходных сил, которые могли быстро пополнять свои потери и были предводимы мастерами своего дела, так как военное искусство Цзиней стояло, как и в Риме в эпоху Пунических войн, на большой высоте.

    Обстановка обязывала Чингисхана к осторожности: понесенное в Китае поражение могло развязать руки западным и южным врагам Монгольской империи. Даже решительный успех надо было стараться одержать с возможно малой потерей в людях и лошадях. Огромным плюсом монгольской армии являлась ее отличная осведомленность о неприятельской армии и о стране, достигнутая благодаря предварительной разведке.

    Кавалерия, мобилизованная Чингисханом, объединяла немногим более 100 тыс. человек. Хан лично взял на себя командование центром. Вместе с Джэбэ, Субэтэем и принцами Толуем и Казаром Мухали возглавил левое крыло. Чагатай, Угэдей, Богурчи также возглавляли поход.

    Поначалу Чингисхан чуть было не отчаялся: города в Северном Китае были мощно укреплены, практиковать же осады ему до сих пор не приходилось. Тюрко-монголы воевали в Китае так же, как в своих степях, посредством повторяющихся набегов, после которых уходили, забрав добычу, а цзини тем временем снова занимали разоренные города, поднимали их из руин, заделывали бреши в стенах. Иногда китайским генералам приходилось по два-три раза отвоевывать одни и те же районы. И еще: монголы привыкли расправляться с покоренными народами в своих степях посредством либо массового истребления, либо массовой депортации, либо путем массового призыва под свое белое знамя. В странах оседлых народов, особенно в этом китайском «муравейнике», не было смысла прибегать к истреблению, так как всегда оставалось достаточное количество жителей, будто мертвые оживали. К этому надо добавить, что цзини сделались оседлыми всего лишь столетие назад и сохранили в своих жилах сильную тунгусскую кровь, так что монголам, осаждавшим города, приходилось иметь дело не только с мастерством китайских инженеров, но и с мужеством тунгусских воинов. Впрочем, постепенно армия Чингисхана адаптировалась, и они стали брать один город за другим.

    В первом же крупном сражении после перехода Великой стены Джэбэ нанес цзиньцам, разбросавшим свои силы, тяжелое поражение, зайдя им в тыл. В этом бою оказалось, что монголы с местностью знакомы гораздо лучше своего противника. Тем временем старшие царевичи, получившие от отца приказ овладеть округами и городами, лежащими на севере провинции Шаньси, в большой излучине Хуанхэ, с успехом выполнили его. После еще одной победы, одержанной в поле, главные силы монгольской армии подступили к столице Цзиньского государства – Пекину, в котором пребывал двор.

    Таким образом, с поразительной быстротой, в течение нескольких месяцев, было сломлено сопротивление цзиньской полевой армии и захвачена обширная территория с десятком укрепленных городов. Успех этот вызывает тем большее удивление, что противник нападением Чингисхана вовсе не был захвачен врасплох. Осведомленные о намерениях монгольского хана, цзиньцы к весне 1211 г. успели приготовиться к отпору. Тем не менее несколько месяцев спустя вся надежда их покоилась только на неприступности стен Пекина.

    В самом деле, Чингисхан не рассчитывал одолеть эту твердыню своими довольно примитивными орудиями, к тому же, чтобы идти на штурм, он не имел информации об упаднических настроениях ее защитников, поэтому осенью 1211 г. он отводит свою армию за Великую стену.

    В следующем, 1212 г. он снова подступает с главными силами к столице, справедливо рассматривая ее как приманку для полевых армий неприятеля, которые он, при таком раскладе, планировал бить по частям. Расчет этот оправдался, и цзиньские армии понесли от Чингисхана новые поражения. Через несколько месяцев в его руках оказались почти все земли, лежащие к северу от нижнего течения Хуанхэ.

    В одном из боевых столкновений под стенами Пекина осенью 1212 г. Чингисхан был ранен. Армия сняла блокаду столицы и снова отошла за Великую стену. Такие перерывы в военных кампаниях были совершенно неизбежны для проведения ремонта техники и восстановления изнуренного конного состава армии. Определенную роль в этом отношении играли и политические соображения – держать в страхе соседей государства.

    В 1212 г. на юге Маньчжурии большого успеха добился Джэбэ, один из лучших военачальников Чингисхана: благодаря хитрости он взял Лоян, между тем как сам Чингисхан не смог сломить сопротивление Татона в Шаньси.

    В 1213 г. Чингисхан завладел Сихуа и разделил армию на три корпуса. Первый, под командованием Джучи, Чагатая и Угэдея, вошел в центральные районы Шаньси и овладел городами Тайюань и Пинъян, хотя скоро оставил их и ушел с добычей на север. Во главе центральной армии Чингисхан вместе с младшим сыном Толуем спустился к Хэбэю и взял Хо-Кьень-Фу, затем дошел до Шаньдуна, где взял город Цзинань. Непокоренными, помимо Пекина, остались несколько крепостей, в том числе Чентин и Тамин в Хэбэе. Монголы дошли до южной границы Шаньдуна. Наконец, Казар, брат Чингисхана, и самый младший брат, Тэмучэй, повели третий корпус в Юбэйпин и Ляоси.

    После этой комплексной экспедиции Чингисхан перегруппировал свои силы, перед тем как вновь начать блокаду Пекина (1214 г.), где незадолго до того случилась драма в Цзиньском дворе. Царя Вэя убил один из его офицеров и посадил на трон племянника погибшего – Ву-Ту-Пу. К сожалению, новый царь (1213–1223 гг.) оказался еще более посредственной личностью, чем его предшественник.

    В течение кампании 1214 г. армии Чингисхана пришлось встретиться с новым, страшным врагом – моровой язвой, которая стала косить ее ряды. Император предложил Чингисхану перемирие на условии уплаты ему богатого выкупа и отдачи ему в жены принцессы императорского дома. На это последовало согласие, и, по выполнении условий перемирия, монгольская рать, нагруженная несметными богатствами, потянулась в родные края.

    Одной из причин проявленного в данном случае миролюбия Чингисхана было полученное им сведение, что непримиримый враг его, Кучлук, завладел Каракитайской империей, в которой он нашел приют после своего бегства. Одним словом, Чингисхан с полным основанием усмотрел угрозу для безопасности своей империи со стороны ее юго-западной границы.

    Однако на полпути домой Чингисхану передали донесение, где говорилось о том, что оставшиеся в покоренных областях монгольские гарнизоны уничтожаются с повеления Цзиней. С целью восстановления порядка Чингисхан направляет несколько мобильных отрядов, – один на юг, остальные – на север.

    На севере Субэтэй не только восстанавливает прежнее положение, но, продолжая свое победоносное наступление, «мимоходом» завоевывает Корею. Мухали и царь Ляо бьют неприятеля и подступают к Пекину, где недавний энтузиазм войск и населения сменяются полнейшей деморализацией. Эта сильнейшая крепость, которую в течение трех кампаний не решился атаковать открытой силой сам верховный вождь тюрко-монголов, и теперь еще обороняемая многочисленным гарнизоном, сдается под угрозой штурма Мухали. Это произошло летом 1215 г. Тюрко-монголы взяли город, истребили жителей, разграбили дома и подожгли их. Уничтожение продолжалось целый месяц. Кочевники не знали, что им делать с таким большим городом, и не понимали, как он мог стать оплотом расширения их владычества. Здесь мы встречаемся с одним из самых любопытных фактов, с точки зрения специалистов по географии человечества, – замешательством степняков, когда случай делает их властителями страны с древней городской цивилизацией. Они жгут и убивают, причем не из кровожадности, а потому что оказались в растерянности перед новым для них образом жизни. Надо отметить, что монгольские предводители, во всяком случае те, кто придерживались Ясы, грабили «бескорыстно». Например, генерал Шиги-Кутуку отказался от своей доли цзиньских сокровищ.

    Восстановив свою власть в завоеванной части Цзиньской империи, с огромной добычей, взятой в Пекине во время последнего похода, Чингисхан вернулся в Каракорум, оставив Мухали своим наместником в покоренных областях и поручив ему закончить покорение царства Цзинь силами оставленного в его распоряжении небольшого войска.

    Теперь Цзиньское царство с новой столицей Кайфын включало в себя только Хэнань и часть Шеньси. В 1216 г. монгольский генерал Самуха-баатур отрезал Шеньси от Хэнаня, захватив крепость Доньгуан, которая контролировала в этом месте долину Хуанхэ, хотя через некоторое время цзини снова отбили ее.

    Чингисхан был занят своими делами в Туркестане и мало обращал внимания на войну в Китае, так что цзини воспользовались этим и вернули некоторые провинции, но Пекин оставался в руках монголов.

    У Мухали было небольшое войско – 23 тыс. тюрко-монголов и примерно столько же вспомогательных сил из числа местных народов. Тем не менее Мухали добился больших успехов и за семь лет (1217–1223 гг.) снова загнал цзиней на территорию Хэнаня. В 1217 г. он захватил Та-Минг на юге Хэбэя (в 1220 г. монголам пришлось заново штурмовать крепость). В 1218 г. он отобрал у цзиней столицы Шаньси – Тайюань и Пинъян, а в 1220 г. – столицу Шаньдуна Цзинань. К северу от Хуанхэ монголы взяли Чаньду. В 1221 г. Мухали отобрал у цзиней несколько городов в Северном Шеньси, а в 1222 г. в его руках оказалась Чанъань, старая столица Шеньси. В 1223 г. он умер, взяв перед этим важный город Хочан в юго-западной части Шаньси, в излучине Хуанхэ. После его смерти цзини снова отвоевали Хочан. Таким образом, в этой густонаселенной стране велась непрерывная война, которая сводилась к взятию крепостей то одной, то другой стороной. При этом надо отметить, что монголы приспособились к новому театру военных действий и осуществляли массовый набор в свою армию киданей, чжурчжэней и китайских инженеров.

    Иванин писал: «Ни многолюдность, ни китайские стены, ни отчаянная оборона крепостей, ни крутые горы – ничто не спасло империю Цзиней от меча монголов. Цзиньцы не потеряли еще воинственности и упорно отстаивали свою независимость более 20 лет».

    Следует отметить, что тюрко-монголы Чингисхана, какими они выглядят в исторических текстах и в личных заметках, – это совсем не злодеи: они просто подчиняются Ясе, служившей для них кодексом чести и славы. К сожалению, они отличались от предыдущих орд, в частности от киданей Х в. и даже от чжурчжэней XII в., – по крайней мере, те гораздо меньше разрушали и уничтожали то, что становилось их собственностью, и сразу брали на себя функцию продолжателей прежних династий.

    Парадокс в истории чингисидов заключается именно в контрасте между мудростью, умеренностью и своеобразной моралью власти того же Чингисхана, который определял свои поступки и поведение своего окружения принципами самого здравого смысла строгим законом и брутальной реакцией народа, который стремился подчинять противника только всеобщим террором, для которого человеческая жизнь не имела ценности и который, состоящий в основном из кочевников, не имел никакого понятия об образе жизни оседлых народов, о городах, о культуре земледелия, т. е. о том, чего не существовало в его родной степи. Удивление современного историка, в сущности, сродни удивлению Рашид-ад-Дина или составителей «Юань-Ши» перед таким, впрочем, естественным смешением мудрости и воздержанности правителя и его жестокости, порожденной воспитанием, наследственностью и нравами его окружения.

    Среди пленников, взятых в Пекине, Чингисхан выделил киданьского принца Елюй Чуцая, который произвел на него впечатление «высоким ростом, красивой бородой, умом и проникновенным голосом». И он сделал его своим советником. Это был удачный выбор, поскольку Елюй Чуцай имел хорошее китайское воспитание и талант государственного деятеля. Именно такой советник был нужен новому властелину Азии. В то время чингисиды были еще неспособны усвоить уроки китайской культуры непосредственно от китайцев. А Елюй Чуцай был китаизированный тюрко-монгол, и он смог приобщить Чингисхана, а затем его преемника Угэдея к основам управления и политики, которые практиковали оседлые цивилизованные народы.

    Елюй Чуцай убеждал Чингисхана в необходимости иметь в государственном аппарате профессиональных управленцев и использовать китайский опыт государственности: «Хотя Вы получили Поднебесную, сидя на коне, но нельзя управлять ею, сидя на коне!»

    Вторжение в империю Цзинь, подобно взрывной волне, ударило по Китаю с ужасающей силой. Однако этот мощный удар волны, захлестнувшей Китай, дал толчок к робкой эволюции кочевников. Эти люди степей, ставшие на время военными людьми, открыли для себя китайскую цивилизацию. Зрелище густонаселенной страны, столь отличное от безлюдных просторов, к которым они привыкли, картины возделанных полей и кипучей жизни городов не могли не поразить этих людей степей.

    Высший командный состав кочевников использовал сотрудничество местных жителей, сообщавших им волей-неволей множество сведений из области географии или техники кустарных промыслов, а также имел дело с переводчиками, от которых они узнавали новые слова, новые понятия. Тюрко-монгольские воины поддерживали постоянную связь с киданями, тюрками и прочими народами – по происхождению кочевниками, но уже на протяжении нескольких поколений изменившими образ жизни под влиянием Китая. С ними были связаны многие представители военной и гражданской власти. Кажется маловероятным, чтобы на монгольских вождей зрелище императорского Китая не произвело никакого впечатления. Китай, бесспорно, привлекал северных кочевников: стремление преодолеть Великую стену, чтобы вырвать у Китая его богатства, – не означало ли это признание превосходства его цивилизации?

    Мы не можем однозначно сказать, как кочевники воспринимали эту страну древней культуры – удивила ли она их принцев или нойонов, вызвала ли любопытство у их товарищей по оружию? – об этом нет достоверных сведений. Но отношения, возникшие между двумя людьми, представителями различных культур, стали достоянием истории: это были аристократ Елюй Чуцай и великий завоеватель Чингисхан.

    Итак, пятилетние усилия в конце концов привели к тому, что Чингисхан завоевал империю Цзинь вплоть до Великой стены, после чего тремя армиями ударил в самое ее сердце – между Великой стеной и рекой Хуанхэ. Он наголову разгромил цзиньскую армию, огнем и мечом покорил Северный Китай, захватил множество городов, осадил, взял и сжег Пекин. Надо сказать, что киданьское и китайское местное население зачастую оказывало монголам активную поддержку. Цзиньский император вынужден был признать сюзеренитет Чингисхана.

    Однако проблема абсолютного покорения Северного Китая не была решена и ко времени смерти Чингисхана (1227 г.). Для покорения же Южного Китая – империи Сун – при жизни Чингисхана военные действия не разворачивались.

    Покорение Центральной Азии

    Чингисхан вернулся в свой лагерь на берегах Керулена, и это произошло потому, что Центральная Азия стала ареной важных событий.

    Напомним, что в 1122 г. кидани, царствовавшие в Северном Китае, были изгнаны чжурчжэнями. Большинство киданей признало оккупантов до монгольского вторжения, когда многие из них перешли на сторону врага, надеясь с его помощью вновь получить бразды правления. Но меньшая часть бежала на запад, где основала государство Каракитаев между озерами Балхаш и Иссык-Куль и по течению рек Или, Чу и Талас.

    Представители правящей верхушки монгольской расы и китайской культуры стояли во главе местного тюрко-мусульманского населения. Каракитайские правители (столицей государства был Баласагун, город в верховьях Чу, к западу от Иссык-Куля), которые носили тюркский императорский титул гурхан, имели несколько вассалов. На востоке это были уйгуры, тюркский народ, исповедовавший буддийскую и несторианскую религии, живший в городах Бешбалык, Турфан, Карашар и Куча. В эпоху Чингисхана уйгурские правители имели титул идикут (святое величество), который еще в VII в. носили правители тюркского народа басмылов, жившего в том же районе Бешбалык. На севере это были карлуки, другое тюркское племя Нижнего Или, частично несторианцы. Третьим вассалом на юго-западе были шахи Хорезма, тюрки-мусульмане, которые доминировали в Мавераннахре и Восточном Иране. При гурхане Елюй Челуку (1172–1211 гг.) Каракитайская империя пришла в упадок, хотя этот суверен не был лишен отваги в критические моменты, но обычно он предавался утехам охоты и не занимался делами империи. В 1209 г. идикут Барчук, уйгурский царь, отказался от вассального положения и перешел под протекторат Чингисхана. Представитель гурхана в Уйгурии, некий Шаукам, имевший резиденцию в Турфане, был убит. Чингисхан всегда благожелательно относился к уйгурам и обещал идикуту руку своей дочери Алтун-беки. Таким образом, вся северовосточная часть Каракитайского государства перешла под протекторат монголов. В 1211 г. Арслан, царь карлуков нижнего течения Или, со столицей Кайалык, и Бузара, тюрк, ставший правителем Кульджи в верховьях р. Или, также отошли от каракитаев и объявили себя вассалами Чингисхана. Это свидетельствует о том, насколько возрос авторитет объединенной Монголии в глазах всех тюркских принцев в Гоби и на берегах Балхаша. Тем не менее последний удар каракитаям нанес не Чингисхан, а один из его личных врагов, Кучлук, сын последнего тайанга найманов.

    Напомним, что Кучлук нашел в Каракитайской империи приют и даже умудрился стать зятем вождя каракитаев. Но, войдя в империю со многими тысячами вооруженных людей – найманами и меркитами, – он не замедлил организовать заговор против своего покровителя, ослабевшего с возрастом.

    В 1210 г. Кучлук завязал тайные отношения с шахом Хорезма, соседней империи. Вскоре после этого его новый союзник Мухаммед Ала-ад-Дин захватил часть территории каракитаев, но вынужден был отступить, столкнувшись с контрнаступлением, угрожавшим Самарканду. В это же время Кучлук восстал против своего тестя. Во главе своих сторонников он вошел в Фергану, взял Узген и двинулся к столице Каракитаев, Баласагуну. Гурхан немедленно принял меры против зятя, но на хорезмском фронте был вынужден отступить. Одновременно в столице вспыхнуло восстание тюрков против властителей каракитаев. Воспользовавшись смутой, Кучлук в 1211 г. захватил власть, поместил своего тестя под домашний арест, делая вид, что по-прежнему признает его гурханом. Впрочем, кажется, со стариком обращались с должным почтением до самой его смерти (1223 г.).

    Но захватчик каракитаев, бывший кочевник, не сумел завоевать уважения у оседлых тюрков, составлявших большую часть населения его новой империи. Его политические просчеты и организованные им религиозные преследования вызвали волнения. Под влиянием жены Кучлук изменил своей прежней христианской (несторианской) вере, стал буддистом, и вскоре во всех подвластных ему землях начались гонения на иноверцев, которых заставляли принимать буддизм. В особенности пострадали мусульмане Кашгара и Хотана, где по приказу Кучлука были запрещены предписанные Кораном молитвы, азан, ношение мусульманской одежды, закрыты все медресе; имам Хотана был распят на двери медресе.

    По приказу Кучлука был убит царь Кульджи, признавший себя вассалом Чингисхана. Вдова и принц Кульджи оказали сопротивление узурпатору, затем обратились за помощью к Чингисхану. Тот воспользовался случаем: у него появилась возможность избавиться от несносного Кучлука, придя на помощь дружески настроенному к нему царству, и Чингисхан направляет своего полководца Джэбэ на спасение вдовы и сироты.

    В 1218 г. корпус численностью 2 тыс. человек под командованием Джэбэ двинулся по направлению к Памирскому плато, миновал горы Неба (Тянь-Шань) и подошел к Кульдже. Кучлук тем временем бежал в Кашгар, оставив часть своих территорий, а народ, проживавший там, принял воинов Джэбэ как настоящих освободителей.

    Джэбэ, в противоположность обычному поведению монголов по отношению к оседлым народам, потребовал от войска строжайшего соблюдения неприкосновенности людей и их имущества и повсюду встречал восторженный прием населения. Вскоре Кучлук был настигнут людьми Джэбэ и убит в предгорьях Памира. Его последние сторонники были сметены монголами, которые в течение нескольких недель заняли всю Каракитайскую империю. В 1218 г. весь Восточный Туркестан вместе с районами Или, Иссык-Куля, Чу и Таласа был присоединен к Монгольской империи.

    Вызвали ли успехи Джэбэ зависть Чингисхана, как думали многие? Или его встревожила предполагаемая независимость талантливого полководца, прославившегося своими победами на отлогах Памира? Он отправил ему письмо, в котором советовал не поддаваться гордости, погубившей тайанга найманов, а затем его сына Кучлука. Но Джэбэ продемонстрировал свою глубочайшую верность: он отправил в императорский лагерь тысячу коней – все с белой звездой на лбу, – похожих на того, которого много лет тому назад он убил одной-единственной стрелой, когда Чингисхан готовился на нем броситься в бой. Эпизод, конечно, значительно приукрашен, но он еще раз подчеркивает подозрительность Чингисхана и его ревнивое стремление к безраздельной, абсолютной власти. Но далекий от мысли создать свое собственное царство, полководец хана завоевал для него целую империю у подножия Крыши Мира.

    Аннексия Каракитайской империи создала для монголов Чингисхана возможность прямого контакта с исламским миром, о котором они прежде получали сведения только благодаря купцам, водившим караваны, ремесленникам или дипломатам.

    Итак, захватив Кашгар и Хотан, тюрко-монгольские войска вплотную подошли к землям, подвластным хорезмшаху Ала-ад-Дину Мухаммеду (см. «Государство хорезмшахов»). Однако непосредственные контакты людей хорезмшаха с тюрко-монголами имели место гораздо раньше.

    Хорезмшах, присоединив к своей империи Иран и Мавераннахр, мечтал о захвате Китая. В 1215 г. Мухаммед узнал о том, что Чингисхан взял столицу Северного Китая – Пекин. Чтобы проверить эти сведения, он отправил к Чингисхану послов во главе с Баха-ад-Дином.

    Посольство хорезмшаха прибыло в Пекин сразу после взятия города войсками Чингисхана в июле 1215 г. Чингисхан принял Баха-ад-Дина с почестями и весьма приветливо, а когда посольство возвращалось в Хорезм, Чингисхан вручил для хорезмшаха множество даров и подношений.

    Через некоторое время из Хорезма было отправлено новое посольство, которое явилось к Чингисхану с большим торговым караваном. В ответ на это посольство Чингисхан отправил в Хорезм своих послов с товарами и подарками. Во главе их был богатый купец, хорезмиец Махмуд, впоследствии известный под именем Махмуд Ялавач, который привез послание от Чингисхана: «Я – владыка Востока, а ты – владыка Запада! Пусть между нами будет твердый договор о дружбе и мире. Я буду относиться к тебе как к сыну. Пусть купцы и караваны обеих сторон отправляются и возвращаются, и пусть дорогие изделия и обычные товары, которые есть в моей земле, перевозятся ими к тебе, а твои, в том же порядке, пусть перевозятся ко мне».

    Хорезмшах Мухаммед принял их торжественно и внимательно выслушал послание монгольского xaна, где, как сказано, отмечалось, что Чингисхан знает хорезмшаха как могущественного государя и желает заключить с ним мирный договор, почитая его наравне с лучшими из своих сыновей. Последняя «любезность» не понравилась хорезмшаху, который считал себя вторым Александром Македонским и вторым султаном Санджаром.

    Ночью хорезмшах тайно призвал к себе Махмуда и объявил, что он, как хорезмиец, должен служить ему, шаху Хорезма, а не Чингисхану. А когда Махмуд якобы согласился, хорезмшах спросил: «Правду ли сказал мне Чингисхан, заявляя, что он владыка Китая и что он захватил город Тамгадж?» Махмуд ответил: «Да, он сказал правду». Хорезмшах сказал: «Ты же знаешь, каковы мои владения и как они обширны, знаешь, как многочисленны мои войска. Кто же он, этот проклятый, чтобы называть меня своим сыном?! Какое же у него войско?» Махмуд Ялавач ответил, что войско Чингисхана в сравнении с армией хорезмшаха все равно что одинокий всадник перед конницей или дымок против ночного мрака. И тогда хорезмшах дал согласие на мирные связи с Чингисханом и на обмен торговыми караванами.

    По возвращении посольства Махмуда в Пекин Чингисхан снарядил в Хорезм большой торговый караван. Всего с караваном следовали 450 купцов-мусульман и с ними по два-три человека от каждого племени тюрков-монголов. Вместе с личным представителем Чингисхана, послом Ухуна, они составили посольство к хорезмшаху. В 1218 г. этот караван вышел в путь.

    В тот период Чингисхан не желал вступать в противоборство с главой одного из сильнейших в военном отношении государств Азии – хорезмшахом, поэтому Джучи, как главнокомандующий, имел приказ Чингисхана – не вступать в военные действия с войсками шаха и быть осторожным в высказываниях в адрес владыки Хорезма.

    Однако настрой Мухаммеда в отношении монголов был менее миролюбивый. Как показывают последующие события, шах пытался выиграть время, но решение воевать против Чингисхана им было уже принято: по приказу Мухаммеда вокруг Самарканда строились укрепления, формировались войска, складировался провиант.

    В ходе карательной экспедиции против меркитов тюрко-монголы соприкоснулись с армией шаха Хорезма. Во главе 60-тысячного войска хорезмшах двинулся из Самарканда. Переправившись через реку Иргиз, он достиг Тургайской степи, где увидел последствия уже свершившегося разгрома меркитов. Пустившись в погоню, войска хорезмшаха вскоре настигли тюрко-монголов, которыми командовал Джучи. Увидев, что войска хорезмшаха готовятся к битве, Джучи сказал хорезмшаху, что его отец, Чингисхан, запретил ему вступать в сражение с войсками Хорезма, что их задачей был только разгром меркитов, что они готовы даже передать людям хорезмшаха все захваченные у меркитов трофеи. Однако хорезмшах ответил Джучи: «Если Чингисхан и не велел тебе биться со мной, то Аллах Всевышний велит мне сражаться с тобой. Итак – война».

    Джучи вынужден был вступить в сражение, и если бы не храбрость и полководческий талант сына хорезмшаха Джелал-ад-Дина, войска хорезмшаха были бы разгромлены. Хорезмийцы потеряли за трое суток сражения 20 тыс. воинов, монголы же значительно меньше. Джучи увел свои войска и, прибыв в ставку, рассказал о случившемся Чингисхану. Чингисхан после этой первой стычки не предпринял никаких ответных действий. Что касается хорезмшаха, воочию убедившегося в безумной храбрости тюрко-монголов и их умении воевать, в нем зародился страх.

    Тем временем караван следовал своей дорогой и в том же, 1218 г. прибыл в Отрар. Согласно проф. П. Рачневскому, по прибытию в Отрар каравана купцы и послы Чингисхана были задержаны наместником хорезмшаха в Отраре Каирханом, двоюродным братом Мухаммеда по материнской линии. Каирхан направил хорезмшаху донесение, в котором сообщил, что присланные Чингисханом купцы занимаются шпионажем и сеют панику среди населения, и это, очевидно, было правдой, но обвинения в сборе информации можно выдвинуть против большинства караванов, приходящих из чужих стран. То, что купцы служили разведчиками, было известно всем: путешествуя по дальним странам, они сообщали ценные сведения о ситуации в стране, о дислокации войск, о настроениях среди населения, о противостоящих друг другу группировках при дворе. Нередко купцов использовали для пропагандистских целей. Посланники хана наверняка рассказывали о силе монгольского предводителя, непобедимости тюрко-монгольского войска, об ужасах, грозивших каждому сопротивляющемуся ему, но также и о великодушии Чингисхана, его терпимости в вопросах религии. Разумеется, губернатор Отрара не позволил бы себе нарушить общепризнанные по тем временам нормы международного права, если бы не получил приказа или по меньшей мере молчаливого согласия хорезмшаха.

    Не сохранилось ясной картины произошедших в Отраре событий. Известно, что караван был разграблен, а весь состав его перебит. Спасся один только человек – погонщик верблюдов, которому удалось добраться до ставки Чингисхана и рассказать о трагической судьбе каравана.

    Ответственность за убийство купцов и послов лежала на главе государства. Были убиты послы, которые находились под защитой общепринятых норм права, кроме того, 450 купцов-мусульман. Получалось, что защитником прав мусульман, как и в случае с Кучлук-ханом, снова оказался «неверный» Чингисхан, а не владыка огромной мусульманской империи и покровитель ислама хорезмшах Ала-ад-Дин Мухаммед. «После падения Отрара, хорезмшаха покинули 7 тыс. человек из войск его племянников… и перебежали к татарам», – писал арабский автор Ибн-аль-Acир.

    Убийство посла во все времена и у всех народов считалось поводом к войне. Чингисхан был возмущен действиями султана. «Хорезм-шах не властелин, он бандит, – восклицает он. – Если бы он был властелином, он не убил бы моих послов и купцов, которые приехали в Отрар. Государи не убивают послов».

    «Получив известие о бойне в Отраре, – писал Джувейни, – Чингисхан взошел на вершину холма, снял шапку, поднял лицо к небу и молился три дня и три ночи, говоря: „Не я спровоцировал ситуацию. Дай мне силы для отмщения“. После чего он собрал своих приближенных и объявил: „Пойду войной на сартаульский народ и законной местью отмщу за сотню своих посольских людей во главе с Ухуна. Можно ли позволить сартаульскому народу безнаказанно обрывать украшения моих златоцарственных поводьев?“ Сыновья и сановники настаивали на немедленном походе в Центральную Азию, но Чингисхан делает еще одну, последнюю попытку оттянуть начало военных действий. Он направляет посольство к хорезмшаху с требованием выдать ему губернатора: „Ты своей подписью обязался обеспечить безопасность купцов и не нападать ни на одного из них, но поступил вероломно и нарушил свое слово. Вероломство постыдно, особенно если оно последовало со стороны мусульманского властелина. Однако если ты утверждаешь, что Каирхан напал на караван не по твоему приказу, тогда выдай его мне, чтобы мы могли наказать его за совершенное им преступление и тем самым избежать кровопролития и успокоить население. В случае отказа будет война…“»

    Свою готовность воевать с Чингисханом хорезмшах уже продемонстрировал ранее в ходе противостояния с Джучи. Хорезмшах не желал терпеть вмешательство тюрко-монголов в сферу его интересов и считал восхождение Чингисхана на трон властителя кочевых народов Центральной Азии угрозой безопасности своей империи. Он также опасался, что, выдав монголам Каирхана, он настроит против себя весь клан матери и подданных ей тюркских феодалов. Шах приказал убить послов Чингисхана. «Но сколько мусульманской крови будет пролито потом в отместку за смерть послов», – сокрушался позже Нассави.

    Никто из современников, особенно в Центральной Азии, не мог предугадать и десятой доли тех бедствий, которые впоследствии обрушатся на цивилизованные народы Азии и Восточной Европы, так как никто по-настоящему не представлял себе реального соотношения сил между государством хорезмшаха и тюрко-монгольской державой.

    Хорезмшах Мухаммед не обладал качествами, необходимыми мудрому государю – выдержкой, проницательностью в политических и военных делах и зачастую здравомыслием. Когда к его границам подходил неизвестный ему противник, который покорил Северный Китай, он, вместо того чтобы укреплять внутри государства власть, в припадке бешенства казнил бухарского шейха, главного мусульманского просветителя своей империи. Мухаммед испортил отношения с матерью, чем настроил против себя вождей и военачальников кыпчакских племен, связанных с ней родоплеменными узами. Кыпчакское ополчение составляло основное ядро войска хорезмшаха.

    Учитывая это и боясь заговора, Мухаммед перевел свою резиденцию из Ургенча в Самарканд. И в заключение своей политической недальновидности он поспешил начать бессмысленный поход против халифа (халиф запретил читать в мечетях хутбу на его имя). Он отлучил его от ислама, как мятежника, еретика и изменника, и тем самым освободил всех его подданных мусульманской веры от клятвы верности. Одним словом, хорезмшах Мухаммед задел религиозные чувства верующих мусульман и настроил против себя часть духовенства, поэтому не мог провозгласить священную войну с неверными, которая могла бы объединить народ его государства.

    Чингисхан был прекрасно информирован о положении дел в государстве хорезмшаха и понимал, что в грозный час Мухаммед не найдет поддержки ни у народа, ни у войска.

    Патриоты Туркестана ясно видели приближающуюся грозу. Зная, что столица Великой Тюркской империи – Каракорум восстановлена Чингисханом и что он ведет войну за возрождение Тюркской империи, многие из них ждали случая, чтобы открыто встать на сторону великого объединителя тюрков и монголов. И это время настало. Перед походом к Чингисхану присоединились ополчения уйгуров, карлуков и части туркестанцев, оппозиционных хорезмшаху. Арабские авторы и компиляторы ас-Субки, Ибн Тагриберди сообщают о крупных соединениях из «мусульман, христиан и идолопоклонников», участвовавших помимо собственно монголов в составе армии Чингисхана в походе против державы хорезмшаха. Забегая вперед следует отметить, что чем дальше шел процесс разгрома государства хорезмшаха, тем больше перебегало к монголам его бывших вассалов – так, после падения Бухары к Чингисхану перешли со своими войсками владетели Кундуза и Балха.

    К моменту подготовки похода на Хорезм минимальная количественная оценка присоединенных восточно-туркестанских воинов составила 30–40 тыс.; из этого воинства формировали крупные военные подразделения, во главе которых были их собственные ханы. Таким образом, в походе на хорезмшаха Чингисхан мог сосредоточить тюрко-монгольскую армию примерно в 150–160 тыс. человек.

    Перед походом на Хорезм Чингисхан созывает курултай, на котором провозглашает новые законы, дает директивы по ведению военных действий и отдает распоряжения, касающиеся наследования власти на случай своей смерти.

    В «Сокровенном сказании» говорится, что накануне похода одна из его жен, Есуй, убедила Чингисхана решить вопрос о преемнике. Чингисхан признал правоту слов Есуй: «Ты всего лишь женщина, а только что сказала мне разумные слова, которые ни мои братья, ни сыновья, ни мои военачальники никогда не осмеливались мне произнести. Да, я не подумал об этом, как будто я сам наследовал моим предшественникам мирным путем или как будто мне никогда не придется умереть».

    Итак, хан призвал в свой шатер четверых сыновей, своих братьев, полководцев и нескольких верных друзей. Затем он спросил своего ставшего сына Джучи о праве наследования. Но тот не успел высказаться, как вмешался Чагатай: Джучи не имеет права высказывать свое мнение, т. к. он зачат у меркитов, похитивших Бортэ. И в бешенстве произнес слово «внебрачный». Джучи, смертельно оскорбленный, бросился на Чагатая. Их поспешили разнять. Чингисхан вынес суровое порицание Чагатаю, и оба брата были вынуждены склониться в пользу третьего брата, Угэдея, известного своей уравновешенностью и великодушием.

    Это решение сводило на нет право Джучи на первородство, и сомнения, тяготевшие над законностью его рождения, не оставляли ему выбора.

    Итак, преемником был в конце концов назван Угэдей. Толуй, младший, заявил, что будет всячески помогать своему старшему брату.

    Чингисхан принял решение. «Мать-земля велика, – заявил он сыновьям, – больших и малых рек много. Я разделю империю так, чтобы каждый из вас получил отдельное владение, а каждое племя – четко обозначенные зоны выпаса».

    Решив вопрос с наследованием, укрепив свою армию вспомогательными войсками из представителей покоренных народов, Чингисхан двинул объединенные силы тюрко-монголов в поход. Лето 1219 г. повелитель провел на Иртышe: он устраивает облавные охоты, которые одновременно являются маневрами и позволяют запасти провиант для войска. Осенью того же года армия Чингисхана приблизилась к местности, прилегавшей к Отрару. Великая армия Чингисхана могла отправляться в поход завоевывать земли ислама.

    По мнению Бартольда, Чингисхан собрал почти двухсоттысячную (включая резерв) армию, в которую входили пехотные части и осадный обоз, оснащенный китайскими стенобитными и камнеметными орудиями, забрасывающими на территорию осажденного города сосуды, начиненные порохом или горючими жидкостями. Войска он разделил на четыре части, одну из которых взял под свою команду, а остальные подчинил сыновьям – Джучи, Чагатаю и Угэдею. Вести наступление на Хорезм он планировал с северо-востока; тем временем Джэбэ с войском должен был двинуться с территории Каракитая.

    Войска распределились следующим образом: центр – 90 тыс. человек; правое крыло – 40 тыс., левое крыло – 30 тыс. человек.

    Рачневский отмечает, что перед началом боевых действий Чингисхан прибегал к диверсионным хитростям, которые применял ранее в войне с чжурчжэнями: стремился разжечь и, разумеется, использовать в своих интересах соперничество и взаимную вражду среди правящей верхушки государства хорезмшаха, сеял недоверие и раздоры, пытаясь нейтрализовать волю населения к сопротивлению, распространяя пропагандистские призывы.

    Чингисхан направил к матери хорезмшаха своего гонца с письмом, в котором было сказано: «Мы знаем, как неблагородно поступил твой сын, нарушив твои права. Теперь я в союзе с некоторыми эмирами твоего сына выхожу на поле брани с ним, но твое имущество я не трону. Если ты согласна с моим предложением, пошли мне кого-нибудь, он докажет тебе, что на мое слово можно положиться, и тогда ты получишь Хорезм, Хорасан и прилежащие земли, с этой стороны Джэйхуна Амударьи».

    Дабы усилить недоверие хорезмшаха к своей матери, Чингисхан велел распространить подметные письма, в которых сообщал, что ее эмиры предлагали свои услуги монголам и выражали готовность выполнить чингисхановы приказы.

    Все эти манипуляции Чингисхана возымели действие: Мухаммед перестал доверять феодалам и военачальникам. Вместо того чтобы использовать численное преимущество своей армии в открытом бою, он разделил значительную часть войска на гарнизоны и разместил их по городам, тем самым облегчив задачу Чингисхана в этой войне. К тому же войско тюрко-монголов в отношении вооружения, организации, подготовки и дисциплины превосходило хорезмское войско.

    Внутреннее политическое положение Хорезма затрудняло организацию обороны страны. Мухаммед боялся сосредоточить в одном месте крупные силы, так как не мог положиться на своих военачальников, и отошел в глубь страны. В результате этого получилось, что только народные массы защищали свои населенные пункты. Но эти массы были неорганизованны. К тому же им в спину наносили удары высшие слои господствующих классов, которые предательством интересов своей страны пытались сохранить свою жизнь и свои богатства.

    Наступление тюрко-монголов началось широким фронтом в 1220 г.

    Мухаммед развернул свои силы между Сырдарьей и крепостями Мавераннахра. В результате, несмотря на численный перевес, в каждом отдельном месте у него оказалось меньше войск. Чингисхан вошел в Хорезмскую империю около Отрара, в среднем течении Сырдарьи. Один монгольский корпус во главе с двумя сыновьями завоевателя, Чагатаем и Угэдеем, остался у стен этого города.

    Согласно источникам, осада Отрара продолжалась пять месяцев. За время осады большие потери понесли не только осажденные, но и осаждающие. Чем дольше длилось героическое сопротивление гарнизона Отрара, тем труднее становилось его положение, так как помощи ждать было неоткуда, ряды воинов редели. По истечении пяти месяцев, в самый тяжелый момент осады, визирь Караджа, испугавшись неминуемой гибели, предал жителей города, самовольно покинул его и вместе со своими войсками сдался монголам. Измена Караджи ускорила захват города. Каирхан был схвачен и предан мучительной казни после гибели всех его воинов. Караджи казнили вместе с теми, кого он увел: считалось, раз он предал своего господина, свой народ, свой город, то может предать и их.

    В то время, когда началась осада Отрара, другой корпус под командованием Джучи спустился по течению Сырдарьи и овладел Сигнаком и Джентом. Пять тысяч монголов, двинувшись в верховье Сырдарьи, взяли Бенакет (к западу от Ташкента) и осадили Ходженд, губернатор которого, энергичный Темур-Мелик, после блестящей обороны сумел уйти со своими людьми от монголов.

    Сам Чингисхан вместе с самым младшим сыном, Толуем, во главе основных сил двинулся прямо на Бухару и дошел до этого города в феврале 1220 г. Напомним, что хорезмшах Мухаммед завоевал Бухару в 1207 г. и присоединил к Хорезмскому государству, и этот город постоянно являлся ареной социальных конфликтов.

    После двенадцатидневной защиты гарнизон города, состоявший из 20 тыс. человек, попытался прорвать линию осаждающих и уйти в Самарканд, где находился хорезмшах Мухаммед, но был уничтожен, и священная Бухара открыла ворота Чингисхану. Город подвергся полному и методичному разграблению. В основном убивали тех, кто сопротивлялся. Бартольд считает легендой рассказ Джувейни о том, что Чингисхан якобы согнал толпу в большую мечеть и поджег ее. Пожар, уничтоживший Бухару, также, возможно, был не преднамеренным.

    Но Джувейни и обессмертил эту резню, «заставив» Чингисхана произнести следующие слова: «Я скажу вам, что я – Бич Божий, и если бы вы не были великими грешниками, он бы не послал меня на ваши головы». Как бы то ни было, город Бухара на многие десятилетия перестал существовать. Падение Бухары имело и психологические факторы – сказалось напряжение, царившее в государстве хорезмшаха. Стратегический план Мухаммеда по рассредоточению войск по гарнизонам оказался роковой ошибкой.

    Бартольд отмечает, что со стороны мусульман было больше индивидуального героизма и большие героев, чем среди монголов, но последние отличались хорошей организованностью, единым командованием и дисциплиной, что и обеспечило им победу.

    Из Бухары Чингисхан пошел на Самарканд. У этого города к нему присоединились Чагатай и Угэдей, которые только что взяли Отрар. В Самарканде Мухаммед оставил сильное войско. Оно состояло приблизительно из 40 тыс. человек, но было деморализовано вследствие бегства хорезмшаха и отъезда его сына Джелал-ад-Дина. Тем не менее воины мужественно вступили в сражение, напали на тюрко-монголов, заставили их с потерями отступить и захватили множество пленных, но на другой день битвы были отброшены за стены. Однако представители духовенства открыли одни из ворот, когда гарнизон защищал остальные ворота, и все защитники были истреблены.

    Город откупился от разграбления, уплатив контрибуцию в 200 тыс. золотых монет. Художники, ремесленники были взяты в плен и отправлены в Каракорум.

    Тюркский гарнизон, стихийно примкнувший к монголам, тем не менее был полностью истреблен. В противоположность тому, что произошло в Бухаре, мусульманское духовенство не пыталось оказать сопротивление. В конце концов люди, кому даровали жизнь, получили разрешение вернуться в город, но оставшихся в живых едва ли хватило, чтобы заселить один квартал.

    К маю 1220 г. крепости вдоль Сырдарьи пали одна за другой. За пять месяцев тюрко-монголы завоевали Западный Туркестан, Мавераннахр, Фергану. Их четыре армии соединились под Самаркандом.

    Пока монголы покоряли Мавераннахр, шах Мухаммед, настроение которого менялось от безумной беззаботности и уверенности в победе до полного отчаяния, оставался в бездействии, но в конце концов все же бежал на Балхаш. Оттуда он перебрался в Западный Хорасан искать убежища в Нишапуре, потом растущий страх погнал его в Казвин, на северо-запад Ирака, в самые удаленные места своей империи. Чингисхан отправил за ним в погоню 25-тысячный корпус во главе с Джэбэ и Субэтэем. Это была отчаянная гонка. Город Нишапур выслал навстречу преследователям делегацию, но спешивший Джэбэ не стал там задерживаться. Зато Субэтэй разгромил Туc, Дамган и Чемнан. Продолжая преследовать Мухаммеда, оба генерала вступили по его следам в Иран, с ходу взяли Рейи и вырезали взрослое мужское население, а женщин и детей сделали рабами. Они галопом проскакали мимо Хамадана и достигли Каруна, где Мухаммед едва не попал им в руки, но они потеряли его след. В отместку они разрушили Зенджан и Казвин. Загнанный Мухаммед укрылся на островке Каспийского моря и там умер в декабре 1220 г. Позже мы проследим за продолжением беспримерного рейда Джэбэ и Субэтэя через Азербайджан, Кавказ и Южную Русь.

    Зимой 1221 г. в Ургенч, столицу Хорезма, возвратились сыновья хорезмшаха и обнародовали завещание Мухаммеда о престолонаследии в пользу старшего сына Джелал-ад-Дина. Царедворцы организовали заговор с целью физического уничтожения последнего. Но заблаговременно предупрежденный Джелал-ад-Дин бежал со своими сторонниками в Хорасан, полагая, что там он соберет войско для борьбы с Чингисханом.

    Пока происходили эти события, к Ургенчу подошли значительные тюрко-монгольские силы: с севера – Джучи со своим отрядом, со стороны Бухары – войска Чагатая и Угэдея. Зимой 1221 г. началась осада Ургенча. Ургенч был первым из больших городов, который оказал решительное сопротивление. После шести месяцев осады и ожесточенных уличных боев, город был взят (апрель 1221 г.), его население истреблено или уведено в рабство. Тюрко-монгольские войска разрушили плотину на Амударье, и вода затопила весь город.

    Монгольские хроники дают понять, что Чингисхан был глубоко раздосадован пирровой победой, которую представляло собой взятие столицы Хорезма: осада Ургенча длилась шесть месяцев, и потери монголов были много тяжелее, чем обычно. Ответственность за это он возложил на императорских принцев, которые руководили военными операциями и в нарушение закона присвоили себе всю добычу, захваченную в городе, не выделив той части, которая принадлежала отцу.

    Хан уединился в лагере и в течение трех дней отказывался принять Чагатая и Угэдея. Товарищи хана по оружию уговорили его быть снисходительнее, и конечно же они вели переговоры с принцами, так как те вскоре явились просить прощения. Когда они вошли в шатер Чингисхана, их встретил взрыв гнева. Однако военачальникам из его личной гвардии удалось смягчить гнев властелина, объяснить, что сыновьям не хватило военного опыта и что несколько походов на восток сделают из них настоящих боевых полководцев.

    Джучи не явился в шатер великого хана. Он обосновался со своей ордой в степях, которые вскоре должны были стать его уделом. Отношения с отцом оставались натянутыми. Неизвестно, сам ли он решил удалиться, предпочитая держаться на расстоянии от Чингисхана, или его противнику – брату удалось с помощью интриг оттеснить его и навлечь на него немилость хана.

    В 1221 г. на территории Центральной Азии уже не было другой власти, кроме тюрко-монгольской. Никто здесь не оказывал больше сопротивления Чингисхану. Основные разрушения пришлись на крупные города. В этой войне больше всего пострадало городское население и частично оседлое сельское население. Кочевники-тюрки участвовали в этой войне – одни на стороне Чингисхана, другие, как его противники.

    После покорения Центральной Азии война продолжалась на другой территории, на западе – в Иране и на востоке – в Индии.

    Поход Чингисхана на Центральную Азию показал значительно возросшее умение тюрко-монголов брать города – тому способствовало освоение ими китайской традиции и появление у них более мощной камнеметной техники. По ходу операций в богатых городских оазисах тюрко-монголы набирали трофеи, силой уводили мастеров и ремесленников. Разумеется, не только силой брались чингисханскими воинами специалисты и трофейные катапульты, но были и добровольцы: к ним переходили на службу даже целые подразделения как катапультеров, так и огнеметчиков. Размах использования всей этой техники можно представить, забегая вперед, на примере осады Нишапура. В «Сокровенном сказании» находим: «Они находились здесь, пока не восполнили недостатка в осадных орудиях: защитных стенах, подвижных башнях, катапультах и таранах. Они направились к Нишапуру и в тот же день установили двести катапульт с полным оснащением и метали из них. Через три дня они овладели им».

    Итак, покончив с шахом Хорезма, Чингисхан весной 1221 г. перешел Амударью и приступил к завоеванию Афганистана и Хорасана, присоединив к своей армии остатки хорезмских войск.

    Он вошел в Бактрию на севере Афганистана, в район Балха. Известный более трех тысяч лет, этот город был центром зороастризма. В VII в. до н. э. он был занят Великим Киром. Два века спустя его завоевал Александр Македонский и женился там на принцессе Роксане. Городом правили Сасаниды, покровительствовавшие развитию в нем буддизма, пришедшего по Шелковому пути; в его стенах находились великолепные памятники древнего ислама. Затем город попал под власть Газневидов.

    В начале XIII в. Балх переживал период расцвета кустарных промыслов и высокоразвитого сельского хозяйства.

    Чингисхан занял Балх, а власти Балха признали завоевателя своим сюзереном и, сделав город открытым, защитили его от грабежа. Но здесь мнения историков расходятся: Ибн аль-Асир пишет, что Балх сдался, и Чингисхан его пощадил; Джувейни утверждает, что хан изменил своему слову и «…монголы разрушили стены города и уничтожили все следы культур, а жители были истреблены».

    В Хорасан Чингисхан отправил своего сына Толуя, который принял капитуляцию Мерва.

    Мерв – древняя столица Маргианы, город принадлежал Сасанидам, затем арабам. При Сельджуках Мерв переживал период расцвета экономики и культуры, о чем свидетельствовал купол, облицованный бирюзово-голубыми изразцами, сооруженный над могилой султана Санджара.

    В сопровождении 500 всадников Толуй шесть дней изучал укрепления, прежде чем начать штурм. Правитель города объявил о капитуляции, получив заверения в том, что кочевники не прибегнут к насилию. Толуй не сдержал обещания: из жителей отобрали 400 ремесленников и детей, чтобы сделать из них рабов, остальные были казнены. Джувейни утверждает, что особенно свирепствовали, выполняя эту мрачную работу, крестьяне из соседних селений, ненавидевшие жителей Мерва.

    Монголы сожгли мавзолей Санджара и разграбили гробницу. (Именно тогда, согласно преданию, один огузский клан, кочевавший в районе Мерва, ушел в Малую Азию, где сельджуки дали ему землю и где он заложил основы Османской империи.) После этого Толуй «наказал» город Нишапур, несчастье которого состояло в том, что незадолго до того, в ноябре 1220 г., его жители свергли и убили монгольского генерала Токучара, зятя Чингисхана. На этот раз Толуй 10 апреля 1221 г. взял город приступом, перебил жителей и полностью разрушил Нишапур. Руководила избиением вдова Токучара. Для верности солдаты отрубили головы трупам и соорудили из мертвых голов три пирамиды: мужскую, женскую и детскую. Как гласит история, «убили всех, включая собак и кошек». Около Туса монголы разрушили мавзолей халифа Гарун-ар-Рашида. Было уничтожено все, что составляло славу блестящей арабо-персидской цивилизации. Затем Толуй взял Герат, хорезмский гарнизон которого оказал сопротивление, но горожане открыли ворота. Монголы перебили солдат, но на сей раз пощадили население. Затем под Талеканом войско Толуя присоединилось к армии Чингисхана.

    Разрушив Талекан, Чингисхан прошел через Гиндукуш и осадил Бамиан. Во время осады погиб юный Мютюген, сын Чагатая и любимый внук Чингисхана. Завоеватель сам сообщил об этом отцу и именем Ясы запретил оплакивать погибшего, но устроил по этому случаю кровавые похороны. Добычу не брали – все было уничтожено; не брали пленных – «было уничтожено все живое». Бамиан получил название «проклятого».

    Между тем хорезмский принц Джелал-ад-Дин избежал катастрофы, которая обрушилась на Мавераннахр и Хорасан, и прорвался сквозь монгольские войска. Он скрылся в Газни, в афганских горах, и собрал новую армию. В Перване, севернее Кабула, Джелал-ад-Дин даже разгромил монгольский корпус под командованием Шиги-Кутуху. Чингисхан решил во что бы то ни стало отомстить за поражение своего полководца, и двинулся на Газну, однако Джелал-ад-Дин не рискнул дождаться его и принять бой. Газна сдалась без сопротивления, но Чингисхан, спеша догнать Джелал-ад-Дина, отложил ритуальное уничтожение города на более поздний срок. Наконец, он настиг принца Хорезма на берегу Инда и порубил всех его солдат (ноябрь 1221 г.). Сам принц спасся, бросившись на коне, в полном вооружении, в Инд под градом вражеских стрел; ему удалось переплыть на другой берег, и он отправился ко двору султана Дели (декабрь 1221 г.).

    Потери обеих сторон в этом сражении были почти равны и составили приблизительно по 20 тыс. человек. Вдогонку были посланы несколько тумэнов; они разгромили пенджабские области Лохор, Пешавар и Мултан, но Джелал-ад-Дина не нашли. Зато семья Джелал-ад-Дина оказалась в руках тюрко-монголов, которые истребили всех ее членов мужского рода. Впоследствии, узнав, что делийский султан отказал Джелал-ад-Дину в убежище, Чингисхан разумно воздержался от вторжения в Индию, чтобы не распылять свои воинские ресурсы по слишком большой территории. Он отозвал посланные на преследование тумэны и отступил из Пенджаба, дабы собраться с силами перед завоеванием Газни.

    Поражение захватчиков при Перване воодушевило последние не взятые города Восточного Ирана. Чингисхан сначала свел счеты с жителями Газни и перебил всех, кроме ремесленников, отправленных в Монголию. После битвы при Перване восстал Герат (ноябрь 1221 г.). Монгольский генерал Алучигитай овладел Гератом после шестимесячной осады (июнь 1222 г.). Все население было истреблено, и побоище продолжалось целую неделю. Жители Мерва имели «неосторожность» убить персидского наместника, поставленного Толуем, и призвали Джелал-ад-Дана. Чингисхан с обычной неукоснительностью истребил всех до одного.

    Примечательно, что в Мавераннахре и Восточном Иране монголы с меньшими трудностями, чем в Китае, брали укрепленные города. Дело в том, что страх, который внушали мусульманам «язычники», был намного сильнее, чем в стране китайцев, которые привыкли в течение веков к их соседству. Кроме того, монголы в большей степени, чем в Китае, использовали здесь местные людские ресурсы. Чтобы взять город, монголы «реквизировали» мужское население окружающей местности и пускали собранную толпу, подгоняя ее саблями, в атаку на рвы и стены. Нападающих убивали свои соотечественники, рвы заполнялись трупами, а непрерывные атаки обессиливали гарнизоны. Иногда этих несчастных переодевали в монгольскую одежду, они под монгольскими флагами разворачивались перед стенами, и защитники думали, что перед ними огромная чингисидская армия. Благодаря такой военной хитрости случалось, что незначительные монгольские силы заставляли капитулировать хорошо защищенные города. Затем человеческое стадо истребляли как использованный материал. Эта ужасная практика, доведенная до совершенства, стала одним из самых распространенных тактических способов монголов. При помощи пленников из Бухары Чингисхан вел осаду Самарканда, в свою очередь, самаркандские пленники служили для взятия Ургенча. Частично благодаря сельскому населению Хорасана Толуй захватил Мерв. Жуткий страх ломал всякую волю к сопротивлению. Например, после взятия Нессы тюрко-монголы собрали жителей в долине и приказали им связать друг другу руки за спиной. Они безропотно подчинились, тогда монголы окружили их и расстреляли поголовно всех из луков.

    При этом монголы никогда не теряли чувства административного подчинения и военного порядка. Вырезав четыре пятых населения, они оставляли для управления оставшимися в живых гражданского чиновника, чаще всего уйгура, иногда даже перса, а также писцов для ведения канцелярии на двух языках.

    Восточный Иран так и не оправился полностью от чингисханова урагана. Впоследствии темуридский Ренессанс в этих регионах в ХV в., в царствование Шахрука, Улугбека и Хуссейна-Байкары, так и не смог в полной мере восстановить эту потрясенную до основания страну. Однако, хотя Чингисхан вел себя как заклятый враг арабо-персидской цивилизации, в принципе, он не питал вражды к исламу. Если он запрещал практику омовения и способ мусульман убивать животных, так это потому, как противоречило обычаям или суевериям монголов. Если он уничтожал в Восточном Иране блестящую городскую цивилизацию, породившую Фирдоуси и Авиценну, то причиной было желание сделать из пограничной зоны на юго-западе нечто вроде безлюдной полосы, искусственной степи, служащей кордоном для своей империи. Это и было целью тактики «выжженной земли». В Чингисхане уживалось два человека: здравомыслящий правитель, неспособный разжечь религиозную войну, и кочевник, плохо знающий оседлый образ жизни и стремящийся уничтожить городскую цивилизацию, искоренить сельскохозяйственное культурное производство (уходя из Восточного Ирана, он велел разрушить все склады зерна), превратить возделанные земли в степь, поскольку степь была ближе его сердцу и ею было легче управлять.

    Чингисхан довольно долго пробыл в Афганистане, в южной части Гиндукуша. В мае 1222 г. он принял здесь известного даосского монаха Чан-Чуня после его посещения Уйгурии, Кульджи, Таласа и Самарканда. Завоеватель с удивлением узнал об эликсире жизни, над секретом которого работали даосские монахи. (Кстати, Чань-Чунь добился указа о защите даосских монастырей.) Чингисхан был заинтересован даосским учением, и у него с Чан-Чуном было еще три встречи. Чингисхан был доволен беседами и отметил, что философия Чан-Чуня может поддерживать жизнь человека, даже если не может сделать человека бессмертным.

    Осенью 1222 г. Чингисхан решил вернуться на родину: он переправился через Амударью и посетил Бухару, где проявил интерес к догматам мусульманской религии и одобрил их, за исключением паломничества в Мекку, которое счел бесполезным делом, заметив, что весь мир – это дом Бога (Тенгри, «Вечного Неба» монголов). В Самарканде он распорядился читать мусульманскую молитву в свою честь, поскольку он заменил шаха Мухаммеда, и даже освободил от налогов мусульманское духовенство – имамов и кади, – это свидетельствует о том, что его репрессии против мусульманского мира представляли собой военные «эпизоды», но не религиозную войну. Зиму он провел в Самарканде, а весну 1223 г. – на северном берегу Сырдарьи. В долине Чирчика он устроил своего рода «варварский двор», где восседал на золотом троне в окружении нойонов и баатуров, а также созвал курултай. В это время его армия отдыхала и развлекалась масштабными облавными охотами на диких зверей. Летом 1223 г. он находился в степях Таласа и Чу, а летом 1224 г. – на Иртыше. В Монголию Чингисхан вернулся весной 1225 г.

    Итак, отметим первые признаки прагматизма завоевателей-кочевников. Они не замедлили использовать людей и административное устройство завоеванных стран. Принимались меры для восстановления порядка во вновь завоеванной стране. Была введена новая система налогообложения под компетентным руководством местных торговцев, один из которых, Махмуд Ялавач, вошел в число наиболее доверенных советников Чингисхана. Людям было приказано заниматься своими мирными делами, дороги были освобождены от грабителей. После того как начальный период ужасного разрушения миновал, страна не только возвратилась к нормальной жизни, но даже получила лучшую, чем ранее, администрацию. Однако ушло много времени, прежде чем ирригационная система Хорезма была восстановлена.

    Что касается осколков армии хорезмского правителя Джелал-ад-Дина, то после распада империи они обрушились на Сирию, которой правила династия Айюбидов. В 1244 г. хорезмские тюрки почувствовали себя достаточно сильными, чтобы атаковать Дамаск и в июле того же года вырвать Иерусалим из рук франков.

    Это откатывание тюркских народов на Запад сопровождалось всеобщей исламизацией – процесс, который будет осуществляться и при Темуридах.

    Наступление тюрко-монголов на Кавказ и Иран. Вторжение на территорию Руси

    Прежде чем последовать за Чингисханом в его последний поход в Китай, остановимся на экспедициях двух военачальников, лучших стратегов в монгольской армии – Джэбэ-нойона и Субэтэй-баатура, совершенных ими в 1221–1223 гг. от Самарканда до реки Тан (Дон).

    Для преследования шаха Мухаммеда Чингисхан выделил им 25-тысячный корпус, о чем было сказано ранее. Когда хорезмшах умер в 1221 г. на острове Абескум, недалеко от устья Горгана, генералы продолжили свой поход на запад, получив разрешение Чингисхана провести разведку боем на Кавказе и в Южной Европе. Во «Всеобщей истории» Э. Лависса и А. Рамбо находим: «Это была беспримерная военная шалость, умная нелепость. Отряды великой армии неслись вскачь, намечая стоянки для войск, которым понадобилось пятнадцать лет, чтобы пройти этот путь. Мимо персов, азербайджанских тюрков, армян, грузин, черкесов, осетин, кыпчакских тюрков, русских в облаках пыли пронеслось непобедимое, всегда победоносное тюрко-монгольское знамя. Нужны были энергичные усилия, чтобы покорить всю эту массу народов, но это не входило в задачу Джэбэ и Субэтая, которые только намечали этапы завоевания. Там, где прошли их кони, более уже никто не осмеливался прямо смотреть на тюрко-монгольское знамя».

    Во главе своей армии они подошли к святому городу Кум, который уже в то время был религиозным центром мусульман-шиитов. Расположенный в 200 км южнее современной иранской столицы, город привлекал паломников-шиитов: за его стенами находилась знаменитая могила Фатимы. Мусульмане-сунниты – правоверные, – очевидно, обратились к тюрко-монгольским генералам с предложением избавить их от этого города-соперника, очага инакомыслия. Военачальники хана не заставили себя долго ждать: город Кум был уничтожен.

    В это время взбунтовался Хамадан, но они и его усмирили; затем разрушили Зенджан и взяли штурмом Казвин, истребив все его население.

    Последний тюркский атабег Азербайджана, старый Узбек из династии местных гулямов, которые в конце ХII в. безуспешно пытались занять место Сельджуков, откупился от них золотом и тем самым спас Тебриз. Город Тебриз, избежавший разрушений, стал затем столицей при чингисидах.

    Кавалерия кочевников провела несколько недель на южных берегах Каспия, недалеко от устья Куры, найдя в прибрежных степях обильный корм для лошадей. Но вскоре, в самый разгар зимы, захватчики снова оседлали своих коней и, идя вдоль западного берега Каспийского моря, достигли верховьев Куры у подножия Кавказа.

    Стиснутый между Каспием на востоке, Черным морем на западе, Кавказ отделяет Южную Россию от Малой Азии. В этой части мира находится гора Арарат, где, по преданию, Ноев ковчег выбросило на берег в конце потопа, посему гора считается колыбелью человечества.

    В разгар зимы по равнине Могана Джэбэ и Субэтэй совершили поход в Грузию.

    Грузия, одно из самых крупных государств этого региона, родилась из слияния двух очень древних княжеств – Колхиды и Иберии. Расположенное между горами Армении на юге и рекой Терек на севере, это государство возникло, несомненно, из племенной конфедерации и вкрапления хеттских народностей. Страбон, Геродот, Ксенофонт и Плутарх писали, что с конца первого тысячелетия до Рождества Христова в этой гористой местности была довольно высокая плотность населения и что процветающие города чеканили монету. Древняя Грузия была завоевана римлянами при Помпее в I в. до н. э., затем – персами в 368 г. Грузинский царь Вахтанг Горгасал изгнал персов и основал город Тбилиси, который заменил древнюю столицу Иберии. При царе Мириане в 337 г. христианство стало государственной религией, и грузинское духовенство не замедлило приобрести значительную власть благодаря процветанию церквей и монастырей, которые поддерживали отношения с дальними странами, вплоть до Греции и Палестины. При династии Багратидов Грузия приобрела большое влияние, пользуясь упадком Византии и ослаблением Арабского халифата. В 1088 г. тюрки заняли Тбилиси, но Крестовые походы вскоре вернули царству его прежний блеск. При царе Георгии III (1156–1184 гг.) и особенно в царствование его дочери Тамары (1184–1213 гг.) Грузия расширила свои завоевания, в то же время страна достигла высокого уровня культуры по византийскому образцу. И эта блестящая цивилизация столкнулась с вторжением тюрко-монгольских кочевников.

    По словам средневековых летописцев, грузинское рыцарство представляло собой одну из самых могущественных сил страны. Однако ему был нанесен сокрушительный удар в битве у бурной реки Куры под Тбилиси. Но войска Чингисхана внезапно изменили направление и спустились к Азербайджану, где опустошили несколько городов, используя свою обычную тактику: они гнали перед собой пленников на штурм крепости, затем, после ее взятия, вырезали жителей и наконец убивали оставшихся в живых пленников.

    В начале весны Джэбэ и Субэтэй направили свои войска к Тигру, но задержались возле Хамадана, который, отказавшись платить новую дань захватчикам, закрыл ворота и забаррикадировался за крепостными стенами. Тогда тюрко-монголы взяли его штурмом, разграбили и в конце концов подожгли.

    Ближний Восток был в то время ослаблен внутренними глубокими разногласиями, вторжением франков по всему восточному побережью Средиземного моря: Палестина была в руках европейцев, и с 1218 по 1221 г. крестоносцы, высадившиеся в Дамьетте, угрожали Каиру. Аббасиды оказались между двух огней; слабая завеса войскового заслона, оставленная у Багдада, не смогла бы сдержать тюрко-монгольских завоевателей в этот критический момент, когда арабы не могли выдержать сокрушительный удар крестоносцев. Но разведывательные монгольские службы не знали о слабости арабских сил. Иначе чем объяснить то, что они устояли перед искушением прибрать к рукам столицу халифов?

    Могло случиться так, что Джэбэ и Субэтэй оказались бы в Багдаде, а король Жан Бриенский – в Каире. К счастью для халифа, Джэбэ и Субэтэй направились громить Хамадан, а не Багдад. Оттуда тюрко-монгольский корпус вернулся в Грузию, разгромив по пути Ардебил.

    Грузинская конница в то время считалась лучшей в мире. Субэтэй ложным отходом заманил ее в засаду, где находился Джэбэ, и конница была уничтожена. Грузинам удалось спасти только Тифлис, оставив южную часть страны на разграбление. Затем монголы перешли в Ширван, разграбили Шамаху, после чего спустились через Дербент в степи Севернее Кавказа.

    Начиная с тюрко-монгольских завоеваний закавказских стран, Грузинское царство постепенно будет приходить в упадок, пока чингисидская династия Ильханов не воцарится на развалинах кавказских княжеств, которые войдут в состав империи, основанной Хулагу в 1256 г.

    Итак, Джэбэ и Субэтэй вторглись в степи Южной Руси, между реками Терек и Кума, впадающими в Каспийское море.

    Тюрко-монгольской армии пришлось проделать путь длиной около 8000 км! Этот гигантский конный пробег, по словам историка Гиббона, «никогда не был совершен ранее и никогда не был повторен».

    По ту сторону Кавказских гор, там, где до самой Волги простираются степи, жили оседлые народы, в частности аланы. Потомки древних сарматов, они пережили много бедствий: часть из них была уничтожена около 375 г. гуннами Аттилы, а некоторые племена, смешавшись со свевами и вестготами, влились в волны великих нашествий варваров. Часть аланов осела на Кавказе, другая дошла до Галлии, Пиренейского полуострова и Северной Африки (в IV и V вв.), о чем мы писали ранее. Большая часть аланов осела между Каспийским и Азовским морями, вдоль северных склонов Кавказских гор. В Х в., столкнувшись с византийцами, они приняли христианство. Аланы поддерживали отношения с другими христианскими народами (славянами, грузинами).

    Незадолго до вторжения азиатских кочевников аланы – предки современных осетин – объединились с кавказскими горскими народностями – лезгинами и черкесами.

    На сторону аланов и кавказских горских народов вскоре перешли тюрки-кыпчаки (или команы), которых русские называли половцами и которые кочевали в степях к югу от Волги. И с этой коалицией, вставшей стеной, столкнулась тюрко-монгольская кавалерия.

    Первые сражения показали, что сил у Джэбэ и Субэтэя недостаточно, и тогда Субэтэй применил свои выдающиеся дипломатические способности. По сообщению Ибн-аль-Асира, который записал рассказ участника событий 1222–1223 гг., дело было так: «Перебравшись через Ширванское ущелье, тюрко-монголы двинулись по этим областям, в которых много народов, в том числе аланы, лезгины и разные тюркские племена. Они ограбили и перебили много лезгин, которые были отчасти мусульмане и отчасти неверные. Нападая на жителей этой страны, они прибыли к аланам, народу многочисленному, к которому уже дошло известие о них.

    Аланы употребили все свое старание, собрали у себя толпу кыпчаков и сразились с монголами. Ни одна из обеих сторон не одержала верха над другою. Тогда тюрко-монголы послали к кыпчакам сказать: „Мы и вы одного рода, а эти аланы не из ваших, так что вам нечего помогать им; вера ваша не похожа на их веру, и мы обещаем вам, что не нападем на вас, а принесем вам денег и одежд, сколько хотите, – оставьте нас с ними“. Они действительно принесли им, что было выговорено, и кыпчаки оставили алан. Тогда тюрко-монголы разбили алан, а затем пошли на кыпчаков, которые спокойно разошлись на основании мира. Монголы напали на кыпчаков и отобрали у них вдвое против того, что сами им принесли».

    Таким образом, Джэбэ и Субэтэй, заручившись пособничеством кыпчаков, сыграв на тюрко-монгольском братстве (хотя следует отметить, что в то время кыпчаки находились в стадии христианизации, и даже один из их предводителей, убитый тюрко-монголами, носил христианское имя – Юрий) и пообещав им часть добычи, разгромили по отдельности остальных членов коалиции, а затем набросились на стойбища кыпчаков.

    Перебив их, они, само собой разумеется, вернули добычу.

    Разбив военные силы алан и кыпчаков, тюрко-монголы занялись рейдами по всему Северному Причерноморью, дойдя даже до Судака.

    Перезимовав в степях Причерноморья, весной 1223 г. тюрко-монголы решили пополнить свое конное поголовье и заполучить для себя новых работников, которые вели бы всю работу по кочевому хозяйству орды. Поработив кыпчаков, что остались в степи, они обратили свои взоры на Русь, куда бежало несколько кыпчакских родов.

    В ту пору некоторые кыпчакские племена поддерживали отношения со славянскими народностями Южной Руси: один из вождей кыпчаков, хан Котян, отдал в жены свою дочь галицкому князю Роману. После поражения кыпчаки обратились за помощью и, благодаря семейному союзу, добились заключения с русскими политического соглашения.

    Киевская Русь ХIII в. состояла из множества княжеств. Простираясь на севере от Балтийского моря, на юге – до среднего и верхнего течения Буга, Днепра, Донца и Дона, на западе она граничила с Польским и Литовским княжествами. На юго-западе русских сдерживали венгры и валахи, тогда как огромные степи, более или менее пустынные, Южной Украины и низовья Волги были в руках кочевников – кыпчаков и печенегов, а необъятные просторы северо-востока – у финно-угорских племен.

    Эта территория, ограниченная только с одной стороны, у Европейской Руси была разделена между многочисленными княжествами, в большей или меньшей степени соперничавшими между собой: Киевским, Владимирским, Суздальским, Полоцким, Галицким, Черниговским и т. д. Каждый из князей наследовал свой трон по системе «боковой линии» (от старшего брата – к младшему, от дяди – к племяннику), таким образом, не было княжества в вечном владении, поскольку в силу брачных союзов и смертей младшие члены рода получали освободившиеся места, поднимаясь по генеалогической лестнице. Эта сложная система не позволяла княжествам поддерживать последовательных, подлинно дипломатических отношений, и только при Петре Великом государь получил право (1722 г.) назначать своего преемника. На Руси, принявшей христианство в конце X в., церковь оказывала дисциплинирующее влияние на различные классы общества: бояр, вольных людей, полусвободных крестьян и крепостных. Сословная иерархия была не так замкнута, как в Западной Европе, и люди расселялись по течению рек, по лесам, осваивая необжитые места.

    Нетронутые просторы степей вели в другой мир, мир кочевников, который являлся синонимом гибели. В течение веков южные славяне вынуждены были защищаться от частых набегов азиатских кочевников. Между 1068 и 1210 гг. кыпчаки осуществили около пятидесяти вооруженных набегов, дойдя в 1096 г. до стен Киева. Несмотря на мирные договоры, брачные союзы, дань, прилив кочевых орд не прекращался. Тюрко-монголы, лучше организованные, более дерзкие, с более четкой военной структурой, нанесли последний удар по Киевской Руси, подточенной отсутствием подлинной государственности и распрями князей.

    Джэбэ и Субэтэй отправили послов к киевскому князю Мстиславу, которому в письме объяснили, зачем им нужны кыпчаки. С одной стороны, тюрко-монголы очевидным образом указывали, что кыпчаки нужны им как «холопы и конюхи», что соответствовало практике использования тюрко-монголами завоеванных кочевых народов. А с другой – они попытались применить к русским князьям тот трюк, который у них получился в 1222 г., т. е. подкупить их «товары половечьскы». Однако русские князья уже были наслышаны от кыпчаков о «выгодности» подобных сделок с тюрко-монголами и приказали убить послов (в российских источниках факт убийства монгольских послов отсутствует).

    Таким образом, война с тюрко-монгольским войском Джэбэ и Субэтэя стала неминуемой.

    Итак, на просьбу своего тестя – кыпчакского хана – князь Галицкий откликнулся и сделал невозможное: уговорил князей Смоленского, Черниговского и Киевского объединиться для совместных действий против тюрко-монгольской армии. На совете в Киеве князья решили выступить первыми и бить тюрко-монгольскую армию в степи, за пределами русских рубежей. В апреле 1223 г. из разных городов Южной Руси выступили рати, одни конные, другие на ладьях. У острова Хортица на Днепре они соединились и начали разведку тюрко-монгольских сил. Она показала противоречивые результаты – одни посчитали тюрко-монголов сильными воинами, другие – «хуже половцев». Видимо, последняя точка зрения возобладала, когда русскому авангарду удалось достаточно легко разбить конную тысячу тюрко-монгольской разведки. После нескольких дней преследования отступавших тюрко-монголов, в конце мая 1223 г. русское войско дошло до реки Калка, где к ним присоединились кыпчаки, во главе которых стоял хан Котян.

    В битве на Калке зафиксированным фактом можно считать серьезное численное преимущество русско-кыпчакского войска над тюрко-монгольским. Последних было от 20 до 30 тыс., что же касается русско-кыпчакских сил, то их было около 45 тыс. человек.

    Русская рать состояла из дружин князей и воинов хана Котяна. Решения принимались на совете князей. Но каждый из князей старался действовать по-своему, и главными соперниками были князь Киевский и князь Галицкий. Поэтому при обсуждении на совете князей плана действий выявились противоположные точки зрения. Князь Киевский придерживался выжидательно-оборонительного способа действий и возражал против перехода через Калку. Он расположился на правом берегу реки на каменистой высоте и приступил к ее укреплению. Роман Галицкий с прочими князьями и кыпчаками 31 мая 1223 г. переправился через реку Калку, где и расположил свои главные силы. В сторону тюрко-монголов был направлен довольно слабый отряд дружины Даниила Волынского и Яруна Кыпчакского.

    Высланный отряд встретил крупные силы тюрко-монголов, которые окружили русских и кыпчаков. Начался упорный бой. Русские сражались храбро, но кыпчаки не выдержали тюрко-монгольских атак и побежали, распространяя панику в стане главных сил. Своим бегством кыпчаки смяли дружину Романа Галицкого и дезорганизовали дружины других русских князей. На плечах кыпчаков тюрко-монголы ворвались в расположение главных сил русских. Начался неравный бой. Численное превосходство тюрко-монголов и неорганизованное сопротивление русских определили поражение дружин князя Галицкого и других русских князей.

    Тюрко-монголы в течение трех дней вели непрерывные атаки на дружину князя Мстислава Киевского. Когда все атаки были отбиты, тюрко-монголы прибегли к хитрости. Они пообещали беспрепятственно пропустить русские войска к Киеву. Князь поверил, но как только русские вышли из укреплений, тюрко-монголы напали на них и всех уничтожили.

    Одних только воинов князя Киевского погибло около 10 тыс. человек. В российской историографии утверждается, что монгольское войско, также понесшее большие потери, вынуждено было на время отложить дальнейший поход в пределы Руси.

    Сражение на Калке было кровопролитнейшим, это было «побоище», память о котором сохранилась даже в китайских летописях.

    Воины Субэтэя и Джэбэ после короткого отдыха двинулись в западном направлении, спустились к Крыму и вскоре достигли порта Судак. Как и многие другие поселения, разбросанные по побережью Черного моря, город был древней греческой колонией. Генуэзцы сделали из него торговую факторию: здесь они скупали меха и невольников. чтобы перепродать их затем в различных средиземноморских портах. Тюрко-монгольские кочевники разграбили склады Судака, но на этот раз не рискнули проникнуть за его пределы, в европейский мир.

    К концу года монголы вновь поднялись к северу, следуя по течению Волги, когда получили послание от Чингисхана: им был дан приказ на соединение с основной армией. Они дошли до верховьев великой реки, до рек Вятка и Кама. Там жил тюркский народ, булгары, основавшие процветающее царство благодаря торговле тем, что давали лес и рыбная ловля. В XII в. булгары обратились к исламу, и Багдад послал им знатоков духовных законов Корана и архитекторов. Сувар и Булгар, два города типа караван-сарая, были украшены мечетями и несколькими крупными зданиями. Булгарское царство чеканило монету и торговало драгоценными товарами. У булгар, продававших также соболий мех, было высокоразвитое скорняжное мастерство, и их процветание вызывало зависть некоторых русских княжеств, жаждавших получить в свое владение богатые пушниной земли верхней Волги. Такова была Волжско-Камская Булгария, когда в нее вторглись тюрко-монголы. Тюрко-монгольские армии с трудом разбили противника и разграбили богатые города. Затем, нагруженные драгоценной добычей, кочевники вновь спустились вдоль Волги, переправились на восточный берег и, обогнув южные отроги Урала, проникли на территорию другого тюркского народа, который они также подчинили себе: это были кангли, жившие у северной границы нынешнего Казахстана.

    По пути домой, когда они проходили севернее Каспийского моря, Джэбэ заболел и умер. На исходе марша длиной 6500 км Субэтэй встретил главные тюрко-монгольские силы, возвращавшиеся после окончательной победы над Хорезмом.

    Тюрко-монголы вернутся в Русь, но через девять лет после смерти Чингисхана. И тогда они оккупируют ее почти на 300 лет.

    Последний военный поход Чингисхана

    Чингисхан вернулся в Монголию в 1225 г. и провел жаркое лето в своей ставке. Его тревожили известия о намечавшемся союзе Цзинь с тангутами. Он не мог не помнить, что последние в оскорбительной форме отвергли его приказ предоставить вспомогательный корпус перед походом в Центральную Азию в 1218 г. Тогда советник императора тангутов, главный военачальник Ашагамбу, сказал: «Если у Чингисхана недостаточно сил для того, что он хочет предпринять, зачем он взял на себя роль императора?», – очевидно, надеясь, что Чингисхан потерпит поражение в войне с Хорезмом и Тангутское государство вернет себе независимость без пролития крови.

    В тот раз Чингисхан не мог распылять силы, теперь же подошло время для мести и для превентивного удара по создающемуся союзу тангутов и чжурчжэней.

    Именно в этот период (1225–1226 гг.) Чингисхан уделил много внимания совершенствованию организации своей империи. Уже созданные административные институты теперь приспосабливались к контролю за огромным покоренным миром – от берегов Тихого океана до Черного моря – и тем, который еще надлежало покорить. Вероятно, именно в это время была переписана и одобрена окончательная редакция кодекса законов – Яса.

    Удачные войны в Китае, Центральной Азии, Иране, на Кавказе и в Южной Руси, позволившие тюрко-монгольскому правительству кормить армию, не спасали страну от экономического кризиса, поскольку при огромных расстояниях доставлять добычу домой было очень трудно. Большая часть ее исчезала по дорогое и не попадала в Монголию. Еще и поэтому Чингисхан ухватился за повод к войне с близлежащим Тангутом.

    Тем временем тангутский правитель пытался договориться о мире, но условия оказались неприемлемыми для тангутов – отдать в заложники наследника. Это было роковое решение – Чингисхан припомнил тангутам все, от укрывательства его врагов до отказа дать вспомогательные войска в 1218 г.

    В эпоху Чингисхана Тангутское государство, окруженное более могущественными державами, несмотря на собственную армию, насчитывающую, по некоторым источникам, до 150 тыс. человек, было всегда под угрозой вторжения. Тангутское государство Си-Ся, в состав которого входили двадцать две полуземледельческие, полускотоводческие провинции, простиралось по ту сторону Великой стены, захватывая область Ордоса, обширное плато, расположенное внутри большой петли Хуанхэ и территории Нинся и Ганьсу. О происхождении Тангутской империи известно мало, только то, что она возникла в конце X в. как своего рода китайский доминион. Тангуты (народность, близкая к тибетцам и кьянгам) служили китайским императорам династии Тан и получили в свое распоряжение территорию, находившуюся под контролем последних. Союзники Китая во времена «пяти династий» (907–960 гг.), затем, при династии Сун (960—1279 гг.), они добились независимости, когда китайцы не выдержали натиска завоевателей с севера – киданей.

    Итак, в 1226 г. среди тюрко-монголов была снова проведена мобилизация. Военачальники собрали тысячи людей, лошадей и верблюдов, следовавших за воинами. Чингисхана сопровождали Угэдей и Толуй и даже Есуй, одна из его жен. Все было готово к походу на тангутов. Как раз в это время Чингисхан устроил облавную охоту, и его конь в какой-то момент резко встал на дыбы и сбросил на землю своего седока. Хана отнесли в шатер. Его мучили страшные боли, тело горело, как в лихорадке. Один из полководцев хана предложил отложить вторжение в Си-Ся, но Чингисхан был непреклонен: «Если мы уйдем, тангуты не замедлят объявить, что мы струсили». Страдая от боли, Чингисхан заявил, что дойдет до столицы государства Си-Ся.

    В марте 1226 г. армия Чингисхана вступила в пределы Тангутского государства. Кавалерия прошла через Гоби, затем подошла к границам населенных районов, туда, где проходил Великий Шелковый путь.

    Первым, в марте 1226 г., пал город Хара-Хото, его защитники и население были перебиты. Тюрко-монголы последовательно сокрушали западную часть Си-Ся – летом пал крупный тангутский город Сучжоу, его население было уничтожено, спаслось только 106 семей.

    Города Сучжоу, Ганьчжеу, Дуньхуан испытали на себе влияние других стран, в основном центральноазиатских, но также Тибета, Индии и Запада – через буддизм и несторианство.

    Овладеть ими не представляло большого труда для тюрко-монгольских завоевателей. Войска смогли там сытно жить, используя запасы найденного зерна. Но жара вскоре стала нестерпимой, и Чингисхан на какое-то время обосновался в горах, возвышающихся над оазисами.

    Летом тюрко-монголы перешли в тотальное наступление на тангутов.

    Чингисхан ответил на вызов Ашагамбу, на каждое его слово: он вырвал у него сокровища, драгоценные шелка, шатры и раздал его стада верблюдов своим воинам. Затем он отдал приказ, чтобы все тангуты, захваченные в плен, были отданы на милость его солдат. Все мужское население, способное держать в руках оружие, было перерезано. Империя Си-Ся так никогда больше и не смогла подняться из развалин, оставленных армиями Чингисхана. Через несколько месяцев кавалерия хана овладела городом Ланьчжоу и близко подошла к Нинся, вражеской столице. Город, построенный на берегах Хуанхэ, был окружен поясом мощных укреплений и имел большие запасы продовольствия и вооружения. Тюрко-монголы начали его планомерную осаду.

    Тем временем, в том же 1226 г., Угэдей был послан в Китай. Власти Китая, хотя и слабые, были еще в состоянии черпать из огромных человеческих резервов сторонников. Угэдей продвигался вдоль реки Вэй, затем пересек провинцию Хэнань и дошел до столицы Цзиней. Цзини не смогли мобилизовать войска: только два года спустя им удастся добиться каких-то успехов, но это будут всего лишь последние вспышки угасающей династии.

    Оставалась осада Нинся, резиденции государя Си-Ся Ли Яна и всего его двора. Столица империи тангутов была расположена на левом берегу Хуанхэ и защищена с запада горами Алашань. Нинся была важным торговым центром на границе с великой пустыней Гоби, где шел обмен тканями, коврами из белой верблюжьей шерсти, шелками, оружием. Здесь мирно сосуществовали общины буддистов и несториан, в городе было три христианских несторианских церкви.

    В то время как в городе готовились к обороне, кочевники расставляли вокруг его стен воинские корпуса, чтобы перекрыть все выходы. Чингисхан с частью своей кавалерии опустошал области империи тангутов, тогда как сыновья великого хана вели свои войска в малые города, которые безжалостно громили, согласно категорическому приказу: уничтожать, никого не щадя, ни курицы, ни собаки. Сам хан принял на себя командование несколькими полками. Значительную часть 1227 г. он провел, двигаясь между Хуанхэ и верховьями реки Вэй, в окрестностях городов Ланьчжоу и Лондэ и горами Люпань. Когда наступил зной, он разбил свой лагерь на склонах Люпаншаня, где нашел одновременно отдых и прохладу.

    Ли Ян оказался в западне в собственной столице. В первой половине июня он был вынужден принять решение о сдаче столицы. Ли Ян направил послов во вражеский лагерь, чтобы сообщить Чингисхану, что он просит для своей капитуляции месяц отсрочки.

    Прошло несколько недель, и Ли Ян вышел из Нинся, чтобы объявить о капитуляции. Его сопровождала многочисленная свита и слуги, несшие драгоценные дары. Там были «сияющие золотом изображения Будды, золотые и серебряные чаши и кубки, юноши и девушки, лошади и верблюды – все числом, кратным девяти», считавшимся у монголов счастливым. Ли Яна сопроводили к императорскому шатру, но не допустили к хану. Он должен был поклониться издали, «через приоткрытую дверь».

    Был ли Чингисхан уже мертв, когда Ли Ян капитулировал? Очень возможно, что вождь тангутов сдался пустому трону, но он этого так и не узнал, так как был немедленно казнен в соответствии с ранее отданным приказом хана. Согласился бы капитулировать Ли Ян, если бы знал о смерти Чингисхана? Очевидно, тюрко-монгольские военачальники до последней минуты заставляли Ли Яна верить в то, что он сдался полководцу, способному мановением руки «повелевать облаками».

    Победа над Тангутским государством повлекла за собою добровольное подчинение Тибета.

    Так в конце 1227 г. пало государство Си-Ся, его уничтожение стало последним деянием «Покорителя Вселенной» Чингисхана.

    Чингисхан явился на свет со сгустком крови, зажатым в кулаке, знаком воинственного будущего. Предзнаменование сбылось: даже стоя на пороге смерти, в семьдесят два года, он так и не перестал быть военным человеком, и даже когда его не стало, его приказы продолжали выполнять.

    Согласно указанию Чингисхана, его смерть хранилась в секрете его младшим сыном Толуем, который сопровождал отца как в этой кампании, так и на туркестанской войне, и который унаследовал командование войсками, ведущими боевые действия. Только когда сопротивление тангутов было окончательно сломлено, скорбную весть объявили друзьям и врагам. Тело Чигисхана привезли в Монголию. Точное место захоронения было сохранено в тайне; согласно некоторым источникам, он был похоронен в лесах горы Буркан.

    В августе 1227 г. преемник Чингисхана Угэдей принес в его честь большие жертвоприношения согласно тюрко-монгольским традициям. В семьях нойонов были отобраны сорок самых красивых девушек. Их одели в праздничные платья, украсили драгоценностями и, как пишет Рашид-ад-Дин, отправили служить Чингисхану в мире ином. Вместе с ними похоронили лучших коней.

    Относительно причин смерти Чингисхана, кроме официальной версии о падении с коня во время охоты, существуют несколько других, к примеру, что он умер не своей смертью. Так, у Марко Поло Чингисхан умер от раны в колено стрелой, у Плано Карпини – от удара молнии.

    Согласно распространенной монгольской легенде, Чингисхан умер от раны, нанесенной тангутской ханшей, красавицей Кюрбелдишин-хатун, которая провела единственную брачную ночь с Чингисханом, взявшим ее в жены по праву завоевателя.

    Даже после своей смерти Чингисхан продолжал жить в монгольской истории как путеводный дух и воплощение нации. Его имя упоминалось в каждом важном государственном документе, изданном его продолжателями; Яса осталась основой монгольского императорского закона; сборник его высказываний (Билик) стал источником мудрости для будущих поколений; в качестве претендентов на трон рассматривались только его потомки.

    Постараемся раскрыть идейную сущность его государственной теории, чтобы опровергнуть то совершенно неправильное представление о Чингисхане как о простом поработителе, завоевателе и разрушителе, которое создалось в исторической литературе и главным образом под влиянием одностороннего и тенденциозного отношения к нему современных ему летописцев, представителей разных завоеванных им оседлых государств.

    В то время как Александр Македонский и Наполеон окружены ореолом славы, Чингисхан остается варваром, навсегда запятнанным кровью многих народов. В общественном сознании все еще жив этот образ, и даже писатели строго судят тюрко-монгольского завоевателя. Его представляли то гениальным стратегом, то восточным деспотом, жаждущим власти и крови; то он вождь суровый, но справедливый, сумевший завоевать место под солнцем для народа, едва вышедшего из мрака варварства, то самодержец, действующий мечом и огнем. Одним словом, человек, сумевший терпеливо выковать империю от Сибирской тайги до берегов Инда и от побережья Тихого океана до Черного моря, остается до сих пор плохо изученным.

    Итак, остановимся на идеологической основе империи Чингисхана.

    Чингисхан был носителем большой и положительной идеи, и в действительности его стремление к созиданию и организации преобладало над стремлением к разрушению.

    По отдельным сохранившимся до нас его изречениям и по общему характеру всех его установлений мы можем восстановить его систему и дать ей ту теоретическую формулировку, которую сам Чингисхан не дал и дать не мог.

    Чингисхан был не только великим завоевателем, но был и великим организатором. Как всякий государственный организатор крупного масштаба, он в своей организационной деятельности руководствовался не только узкопрактическими соображениями текущего момента, но и известными высшими принципами и идеями, соединенными в стройную систему. Как типичный представитель туранской расы, он неспособен был сам ясно формулировать эту систему в отвлеченных философских выражениях, но, тем не менее, ясно чувствовал и сознавал эту систему, был весь проникнут ею, и каждое отдельное его действие, каждый его поступок или приказ логически вытекал из этой системы.

    Очевидна его ведущая роль во всех важных военных и политических решениях, принятых в период его правления. Не подлежит сомнению талант Чингисхана умело координировать деятельность своих подчиненных. Как военный предводитель и государственный деятель, он, без сомнения, имел широкий кругозор и чувство реальности.

    К своим подданным, начиная с высших вельмож и военачальников и кончая рядовыми воинами, Чингисхан предъявлял известные нравственные требования. Качества, которые он больше всего ценил и поощрял, были верность, преданность и стойкость; пороки, которые он больше всего презирал и ненавидел, были измена, предательство и трусость. Эти показатели были для Чингисхана признаками, по которым он делил всех людей на две категории. Для одного типа людей их материальное благополучие и безопасность – выше их личного достоинства и чести, поэтому они способны на трусость и измену.

    Такие люди – натуры низменные, подлые, по существу рабские, Чингисхан презирал их и беспощадно уничтожал. На своем завоевательском пути Чингисхану пришлось свергнуть и низложить немало правителей. Почти всегда среди приближенных и вельмож таких правителей находились изменники и предатели, которые своим предательством способствовали победе и успеху Чингисхана. Но никого из этих предателей Чингисхан за их услугу не вознаградил: наоборот, после каждой победы над каким-нибудь царем или правителем великий завоеватель отдавал распоряжение казнить всех тех вельмож и приближенных, которые предали своего господина. Их предательство было признаком их рабской психологии, а людям с такой психологией в империи Чингисхана места не было. И наоборот, после завоевания каждого нового царства Чингисхан осыпал наградами и приближал к себе всех тех, которые оставались верными бывшему правителю этой завоеванной страны до самого конца, верными даже тогда, когда их верность была для них явно невыгодна и опасна. Ибо своей верностью и стойкостью такие люди доказали свою принадлежность к тому психологическому типу, на котором Чингисхан и хотел строить свою государственную систему.

    После очередной победы ему не раз случалось вознаграждать или брать к себе на службу тех, кто до конца оставался верен своим господам, его недавним врагам. Рашид-ад-Дин и «Сокровенное сказание» свидетельствуют о случаях такого рода, которые демонстрируют его уважение к храбрости обреченных и дух прочной моральности его правления. Слабых, единожды пришедших под его защиту, он защищал до конца и следовал этому принципу неукоснительно. Предводитель онгутов, Алакуч-тегин, был убит за то, что встал на сторону хана против найманов. Чингисхан позаботился о его семье, приблизил к себе его сына и отдал ему в жены свою дочь, обеспечив благополучие его дома. У побежденных в старых войнах, уйгуров и киданей, не было более надежного покровителя, чем он, точно так же сирийские христиане и армяне найдут самых надежных защитников в лице его внуков. В Ляодуне китайский принц, самый первый вассал Чингисхана, умер во время войны в Хорезме. Его вдова пришла к завоевателю. Он очень любезно принял принцессу и засвидетельствовал и ей и двум ее сыновьям самые теплые отеческие чувства. Во всех аналогичных обстоятельствах в этом кочевнике, в этом истребителе народов, наблюдалось естественное величие духа, даже благородство, что весьма удивляло китайцев.

    Люди ценимого Чингисханом психологического типа боятся не человека, могущего отнять у него жизнь или материальные блага, а боятся лишь совершить проступок, который может обесчестить или умалить их достоинство, притом умалить их достоинство не в глазах других людей (ибо людских насмешек и осуждений они не боятся, как вообще не боятся людей), а в своих собственных глазах. В сознании их всегда живет особый кодекс, устав допустимых и не допустимых для честного и уважающего себя человека поступков; этим уставом они и дорожат более всего, относясь к нему религиозно, как к божественно установленному, и нарушение его допустить не могут, ибо при нарушении его стали бы презирать себя, что для них страшнее смерти.

    Подразделяя людей на эти две категории, Чингисхан это подразделение ставил во главу угла при своем государственном строительстве. Людей рабской психологии он держал тем, чем только и можно их держать, – материальным благополучием и страхом. И этих людей он к правлению не подпускал. Весь военно-административный аппарат составлялся только из людей второго психологического типа, независимо, монгол он или тюрк, организованных в стройную иерархическую систему, на высшей ступени которой пребывал сам Чингисхан. И если прочие подданные видели в Чингисхане только подавляюще страшную силу, то люди правящего аппарата видели в нем прежде всего наиболее яркого представителя свойственного им всем психологического типа и преклонялись перед ним как перед героическим воплощением их собственного идеала.

    При практическом применении своей государственной теории в реальных условиях завоеванных им стран Чингисхан руководствовался тем убеждением, что люди ценимого им психологического типа имеются главным образом среди кочевников, тогда как оседлые народы в большинстве своем состоят из людей рабской психологии. И действительно, кочевник по самому существу своему гораздо менее привязан к материальным благам, чем оседлый горожанин или земледелец.

    У кочевнической аристократии все эти черты были еще усугублены родовыми традициями, живым чувством не только личной, но и фамильной чести, сознанием ответственности перед предками и потомками. Неудивительно поэтому, что человеческий материал для своего военно-административного аппарата Чингисхан черпал главным образом из рядов кочевнической аристократии. Но при этом он в принципе вовсе не руководствовался сословными предрассудками: многие назначенные им на высокие посты военачальники происходили из самых захудалых родов, а кое-кто из них и прямо был прежде по своему социальному положению простым пастухом. Для Чингисхана важна была не принадлежность данного человека к тому или иному классу или слою кочевнического общества, а его человеческие качества. Но, как сказано, людей нужного ему типа Чингисхан находил преимущественно среди кочевников, и связь этого психологического типа с кочевым бытом он ясно понимал. Поэтому главный завет, который он дал своим потомкам и всем кочевникам, состоял в том, чтобы они всегда сохраняли свой кочевой быт и остерегались становиться оседлыми.

    Отличительным признаком государства Чингисхана являлось то, что это государство управлялось кочевниками.

    Другой важной особенностью Чингисханова государства было положение религии в этом государстве. Будучи человеком глубоко религиозным, постоянно ощущая свою личную связь с божеством, Чингисхан считал, что эта религиозность является непременным условием той установки, которую он ценил в своих подчиненных.

    Чингисхан не навязывал своим подчиненным какой-либо определенной, догматически и обрядово оформленной религии. Официальной государственной религии в его царстве не было, среди его воинов, полководцев и администраторов были как шаманисты, так и буддисты, мусульмане и христиане (несториане). Государственно важно для Чингисхана было только то, чтобы каждый из его верноподданных так или иначе живо ощущал свою полную подчиненность неземному высшему существу, т. е. был религиозен, исповедовал какую-нибудь религию, все равно какую. В этой широкой веротерпимости известную историческую роль играло то обстоятельство, что сам Чингисхан по своим религиозным убеждениям исповедовал шаманизм, т. е. религию довольно примитивную, догматически совершенно не оформленную и не стремящуюся к прозелитизму.

    Веротерпимость Чингисхана отнюдь не была проявлением пассивного безразличия: ему было безразлично, какую именно религию исповедуют его подданные, ему первостепенно важной была сама принадлежность людей к какой бы то ни было религии.

    Для государственной системы Чингисхана активная поддержка, утверждение и постановка во главу угла религии были столь же важны и существенны, как утверждение кочевого быта и передача власти в руки кочевников, – и в этом суть его идеологии.

    Одаренный политик, он не оставался безразличным к опыту цивилизованных народов. Чингисхан приближал к себе уйгурских советников (Та-Та-Тонг), мусульман (Махмуд Ялавач) и киданей (Елюй Чуцай). Та-Та-Тонг выполнял при нем те же функции, что и при последнем найманском царе, т. е. был своего рода канцлером, а также преподавателем уйгурской письменности для его сыновей. Махмуд Ялавач служил его представителем в Мавераннахре, где он стал первым тюрко-монгольским губернатором. Что касается китаизированного киданя Елюй Чуцая, он привнес в тюрко-монгольское общество основы китайской цивилизации, случалось даже, он способствовал предотвращению массовых истреблений. Одной из его обязанностей было сохранение ценных рукописей в разграбленных или сожженных городах, а также поиск лекарств против эпидемий, порожденных многочисленными бойнями.

    Во время последней военной кампании Чингисхана один из его военачальников заметил, что новые китайские подданные империи не представляют для Чингисхана никакой пользы, поскольку они не пригодны к войне, что лучше истребить все население – около десяти миллионов человек, – чтобы извлечь выгоду из земли, превратив ее в пастбище для конницы. Чингисхан уже склонялся принять этот совет, когда Елюй Чуцай вмешался в разговор и объяснил, какие можно извлечь выгоды из плодородных земель и трудолюбивых подданных: налог на земли и на право торговли даст 500 тыс. унций серебра, 80 тыс. кусков шелка и 400 тыс. мешков зерна в год. Тогда Чингисхан поручил ему разработать систему налогообложения. Он пытался доказать, что милосердие является хорошей политикой, и тем самым попадал в точку, так как варварство монголов в основном было порождено невежеством.

    Чингисхан оставался неграмотным до конца своей жизни и был типичным кочевником в привычках и понимании прелестей жизни. Как у всех кочевников, наслаждением для него была охота; он был знатоком лошадей; не будучи по натуре развратником, Чингисхан, согласно традициям своего народа и времени, имел нескольких жен и множество наложниц, предостерегая своих подданных от излишних возлияний, сам не испытывал отвращение к вину. Согласно Рашид-ад-Дину, Чингисхан однажды спросил своих полководцев, в чем они видят высшее наслаждение человека. Богурчи сказал, что высшее наслаждение – скакать на лошади весной, на хорошей скорости и с соколом. Другие также высоко ценили охоту. Чингисхан не согласился. «Высшее наслаждение человека, – сказал он, – состоит в победе: победить своих врагов, преследовать их, лишить их имущества, заставить любящих их рыдать, скакать на их конях, обнимать их дочерей и жен». Кажется парадоксальным, что человек, который произнес эти слова, мог наслаждаться беседой с учеными людьми своего времени и всегда проявлял готовность приобретать новые знания, философствовать о жизни и смерти.

    Создается впечатление, что Чингисхан испытывал особую симпатию к киданям и уйгурам, самым цивилизованным народам тюрко-монгольского мира. Первые, не теряя национальных особенностей, могли приобщить чингисидскую империю к китайской культуре, вторые – к древней тюркской цивилизации Орхона и Турфана, к сирийским, манихейским, несторианским, буддистским традициям. Поэтому Чингисхан и его преемники набирали кадры для своей гражданской администрации и среди уйгуров, а уйгурский алфавит, в несколько измененном виде, послужил базой для монгольского алфавита.

    Массовые разрушения и побоища забылись. Административная система, покоящаяся на чингисидской дисциплине и организации, а также уйгурском делопроизводстве, осталась и в конечном счете стала вкладом в цивилизацию. Именно с этой точки зрения следует судить о Чингисхане. Марко Поло отмечал в своих трудах: «Он умер, и это очень печально, потому что он был мудрый и разумный человек».

    «Он установил мир», – писал Жуанвиль, французский историк XIII в. «…И это представляется парадоксальным, – как бы продолжает его мысль исследователь Фэнк, – когда подумаешь о непрестанных войнах, которые вел Непреклонный император, но, по существу, высказывание, что Чингисхан установил мир, точно и глубоко верно… В этом смысле он действительно установил мир во вселенной, мир, продолжавшийся около двух веков, ценою войн, которые в общей сложности не продолжались и двух десятилетий. Чингисхан искал союза с христианством. Если бы этот союз осуществился, то не подлежит сомнению, что ислам, взятый в клещи (крестоносцами и монголами)… был бы раздавлен… экономические, социальные и политические связи между Западным миром и Дальним Востоком не терпели бы постоянных перерывов от враждебного Европе мировоззрения. Все цивилизации Старого Света достигли бы взаимного понимания и проникновения. Христианство не сумело этого понять…

    Этот Завоеватель мира был, прежде всего, его непреклонным возродителем. Железом и огнем он открывал древние мировые пути для шествия будущей цивилизации. В этом смысле Проклятый имеет право на место в Человечестве».

    Объединив все тюрко-монгольские нации в одну империю, насадив железную дисциплину от Пекина до Черного моря, Чингисхан положил конец непрерывным межплеменным войнам и обеспечил неслыханную прежде безопасность торговых караванных путей. «В царствование Чингисхана, – писал Абул Гази, – в стране от Ирана до Турфана царило такое спокойствие, что можно было пройти от восхода до заката с золотым блюдом на голове, не подвергаясь нападению». Действительно, его Яса установила в Монголии и Мавераннахре «чингисидский мир», мир, разумеется, построенный на ужасах и жестокости, но он постепенно очеловечивался при его преемниках и проторил дорогу великим путешественникам ХIV в.

    «Разрушитель» разрушил и преграды темных веков, открыв человечеству новые пути. Европа пришла в соприкосновение с культурой Китая. При дворе его сына армянские князья и персидские вельможи общались с русскими великими князьями. Открытие путей сопровождалось обменом идей. Европейцы стали проявлять любопытство в отношении далекой Азии.

    Целью Чингисхана было создание единой империи, где будут все условия для процветания человечества.

    Что ж, жизнь человеческая слишком коротка для осуществления подобной грандиозной задачи. Но, как повествует нам Рашид-ад-Дин: «Он пришел из тленного мира и трон царства оставил славному роду».

    Наследники Чингисхана

    Два года после смерти Чингисхана, в положенном трауре, при временном правительстве, прошли для империи спокойно. Это свидетельствовало о том прочном и строгом административном порядке, который установил в своей империи ее великий основатель и законодатель – Чингисхан.

    В 1229 г. был созван курултай для выбора нового императора и для обсуждения различных государственных вопросов.

    У Чингисхана было четыре сына-наследника (от первой законной жены). Старший, Джучи, не ладил с отцом, и еще в 1221 г. он удалился в свой улус и в начале 1227 г. был убит подосланными убийцами. Дети его, Орда и Бату, получили скромные улусы на бесплодной северо-западной окраине империи. Орда – Южную Сибирь, а Бату – урало-каспийскую степь с Хорезмом в придачу.

    Второй сын Чингисхана, Чагатай, был «хранителем Ясы», и улусом его была Центральная Азия.

    Третий сын, Угэдей, получил Западную Монголию и Джунгарию. Его-то и рекомендовал Чингисхан избрать на престол, поскольку Чагатай был очень крут и строг. Угэдей, как оказалось, был добр и склонен к чрезмерным возлияниям, поэтому не казался опасным для монгольской знати, опасавшейся ханского произвола.

    Четвертый сын, Толуй, получивший по монгольскому обычаю ядро владений рода борджигинов – центральную и западную части Монголии, был одним из самых способных полководцев и энергичных правителей. Военную выучку он получил в Китае, сражаясь против лучших чжурчжэньских полководцев под руководством Субэтэя, который за пятьдесят лет военной службы не потерпел ни одного поражения и ни разу не нарушил Ясы. Близость к Субэтэю обеспечила Толую популярность в войсках.

    Надо отметить, что разделу подлежали только тюрко-монгольские степи, используемые для кочевой жизни, а покоренные страны на культивируемых землях вокруг Пекина или Самарканда оставались территориями империи. Сыновьям Чингисхана не приходила в голову мысль делить эти земли или сделаться императором Китая, ханом Туркестана или шахом Ирана, как это произошло позже с их преемниками. По всеобщему «братскому» согласию империя должна была остаться империей. По законам кочевников, несмотря на абсолютную власть хана, государство принадлежало, скорее, не ему лично, а всей ханской семье.

    Опять-таки по монгольской традиции и по праву «хранителя очага» Толуй оставался регентом (1227–1229 гг.) до избрания нового великого хана.

    К моменту смерти Чингисхана из состава армии в 129 тыс. человек перешло, по его завещанию, в распоряжение Толуя 101 тыс. человек. Всем остальным наследникам было завещано 28 тыс. воинов, в том числе Джучи – 4 тыс. человек. «К ним присоединилось много войск из русских, черкесских, кыпчакских, маджарских и других народов, присоединенных к ним впоследствии», – добавляет Рашид-ад-Дин.

    Итак, курултай 1229 г., согласно воле Чингисхана, утвердил Великим императором Угэдея.

    На курултае Угэдей провозгласил три главных направления, по которым должны одновременно идти завоевательные кампании:

    1) закончить покорение Северного Китая;

    2) устранить появившегося в Индии и успевшего завоевать часть Восточного Ирана султана Джелал-ад-Дина (сына шаха Мухаммеда), выставившего претензии на персидский престол; 3) поход на Европу. Таким образом, тюрко-монгольская экспансия должна была продолжаться по всем направлениям.

    В своих решениях Угэдей прислушивался к советам киданя Елюй Чуцая, уйгура Чинкая и мусульманина Махмуда Ялавача; по всем важным делам он консультировался со своим старшим братом Чагатаем.

    В первую очередь Угэдея заботила ситуация в Китае, а не персидские дела. Поэтому в 1230 г. главная тюрко-монгольская армия под командованием Толуя была послана против империи Цзинь. Чтобы гарантировать успех кампании, Угэдей заключил соглашение с империей Сун в Южном Китае. Сун изъявила желание послать военный контингент против Цзинь с условием, что после победы тюрко-монголы отдадут им провинцию Цзинь-Хэнань. Во взаимодействии с Сун тюрко-монголы завершили завоевание империи Цзинь к 1234 г. Толуй умер до окончания кампании.

    Угэдей отказался поделиться с империей Сун завоеванными землями, после чего последние попытались захватить бывшую цзиньскую провинцию Хэнань. Это послужило сигналом к началу войны. Но оставим пока Китай и обратимся к кампании против Кореи и Ирана.

    На самом востоке империи тюрко-монголы начали присматриваться к Корее. В 1231 г. Корее был представлен ультиматум. Формальным поводом к войне было убийство в 1225 г. монгольского посла Чжу-Чуюя, который возвращался с ежегодной корейской данью. После воцарения Угэдея, в рамках принятой стратегии по окончательному покорению Северного Китая, было принято решение покончить с самостоятельностью государства Корё, а не просто получать от него дань. Таким образом, в условиях последнего этапа войны с Цзинь монголы пришли к выводу о необходимости иметь в тылу Корею, полностью лишенную самостоятельности, которая бы безропотно пополняла ресурсы монгольской империи.

    В сентябре 1231 г. в Корею был послан корпус под командованием Саритай-хорчи. Было взято свыше сорока городов, но далеко не все города оказались легкой добычей. У Анбуксона армия Корё была разгромлена. Когда в декабре 1231 г. основная часть Саритая подошла к корейской столице Кэгён, запаниковавшие правители Корё согласились заключить мир на монгольских условиях – передать огромную дань золотом, серебром, тканями, одеждой и лошадьми. Кроме того, Саритай расставил на земле Корё тюрко-монгольских наместников.

    Выплату всего объема дани корейцы не смогли осуществить, и монголы опять направили в Корею Саритая с карательной миссией, но он погиб «от случайной стрелы». Тем не менее тюрко-монголы добились своего – Корё признала верховную власть хана Угэдея, согласилась направить к нему заложников, членов королевской семьи, и выплачивать дань.

    Тюрко-монголы приняли за правило отправлять в Корею карательную экспедицию каждый раз, когда нарушались сроки подачи дани или не выполнялись приказы монгольского хана.

    По некоторым данным, за последующие 25 лет в Корее было убито, угнано, умерло от бедствий войны около полутора миллионов человек.

    Что касается вторжения в 1230 г. тюрко-монголов на Кавказ, то поначалу оно было вызвано борьбой с хорезмшахом Джелал-ад-Дином. Джелал-ад-Дин вместо подготовки своей армии к битве с монголами погрузился в передневосточную политику, желая увеличить свои владения за счет Ирана, Северной Сирии и Грузии. Результатом этого было столкновение со всеми западными соседями. Тогда же появились тюрко-монголы в Азербайджане, где располагалась его ставка. Оставленный большинством сторонников и преданный собственным визирем, Джелал-ад-Дин бежал в горы Курдистана, где и был убит разбойниками, которые даже не знали, кем он был. После его гибели, в августе 1231 г., задачей корпуса под командованием Чормагана стало окончательное завоевание Грузии, Армении и Азербайджана.

    Одним из последствий поражения и гибели Джелал-ад-Дина стал разброд туркменских (огузских) войск: они оказались без вождя. Некоторые из них вернулись в Туркестан и признали сюзеренитет тюрко-монголов, другие мигрировали на запад, в Сирию и Малую Азию. Около пятисот семей во главе с Ертогрулом достигли сельджукского султана. Ертогрул стал вассалом султана и получил землю близ Сугута во Фригии, недалеко от византийских границ. И этот фактор сыграл главную роль в будущей истории Переднего Востока, поскольку сын Ертогрула Осман стал основателем Османской империи. Более крупная группа туркменских воинов, обозначаемых как «хорезмийцы», двинулась в Ирак и предложила свои услуги местным мусульманским правителям.

    Итак, с падением империи Цзинь и исчезновением с политической арены Ирана Джелал-ад-Дина тюрко-монголы были готовы к новым завоеваниям.

    Последовательность действий войска Чормагана описал Киракос Ганзакеци: «Они постепенно разорили всю страну персов, Атрпаракан, Дейлем, захватили и разорили большие, великолепные города Рэй и Исфахан… И вот достигли они страны Агванк (Кавказская Албания, совр. Азербайджан, Карабах и Армения). Подобные нашествия постигли и остальные области – Карс, Ани и Лори». Происходившая в Грузии междоусобица и неумелое управление царицы Русудан сильно облегчили покорение страны, которая была захвачена всего за один год. Грузия стала тюрко-монгольским протекторатом.

    Деятельность корпуса Чормагана можно подытожить следующим образом: укрепление власти тюрко-монголов на завоеванных землях Закавказья и Передней Азии, а также проведение разведки боем в двух направлениях – на границах халифата и Румийского султаната сельджуков в Малой Азии.

    Тюрко-монгольская армия была готова к атаке на владения сельджукских султанов в Малой Азии. Но в правление Угэдея это не было осуществлено.

    В 1235 г. был созван совет курултая, на котором решили предпринять четыре наступательные кампании одновременно: две на Дальнем Востоке – против Кореи, которая вновь восстала, против империи Сун в Южном Китае, одну на Ближнем Востоке – против Ирака, Сирии, Транскавказа и сельджукского султана в Малой Азии и одну на Западе – против Европы.

    Итак, три армии под предводительством тюрко-монголов вторглись в Южный Китай. Однако военные действия приняли затяжной характер и не менялись на протяжении последних лет правления Угэдея. Тюрко-монголы одержали победу в Корее, где сопротивление было сломлено после нескольких тяжелых сражений (1241 г.). Что касается империи Сун, то конец этому затяжному конфликту был положен племянниками и наследниками Угэдея Мункэ и Хубилаем в 1279 г., о чем речь пойдет дальше.

    В западном направлении при Угэдее были достигнуты большие успехи.

    Западные земли рассматривались как территория расширения улуса Джучи, поэтому главнокомандующим западного фронта был назначен его сын Бату. При раздаче тюрко-монгольских войск Чингисханом Джучи досталось 4 тыс. воинов, а этого было недостаточно для подобного похода. Поэтому Бату создал новые армейские подразделения из туркменских племен и иных тюрков, что проживали в его улусе, но все равно этого было недостаточно для завоевания Запада, тогда Угэдей приказал, чтобы все улусы Монгольской империи направили войска на помощь Бату. Таким образом Западная кампания стала панмонгольским делом.

    Бату возглавлял совет, представлявший всех потомков Чингисхана: сыновья Угэдея – Гуюк и Кидан, сын Толуя – Мункэ, сын и внук Чагатая – Байдар и Бури. Каждый из них привел отборные монгольские войска. Субэтэй – лучший из монгольских полководцев – был назначен, в нашем понимании, начальником штаба. Ядро армий Бату состояло примерно из 50 тыс. воинов, а с вновь сформированными тюркскими соединениями и вспомогательными войсками армия составляла примерно 120 тыс. воинов. Все было подготовлено так хорошо, как любой из классических походов Чингисхана.

    В 1236 г. монгольские войска переправились через Волгу и взяли город Великий Булгар (около Казани). Затем Мункэ напал на кыпчаков в низовьях Волги. Часть кыпчаков покорилась захватчикам и впоследствии стала основой населения монгольского ханства, которое называлось по имени бывших хозяев страны Кыпчакским ханством (Дешт-и-Кыпчак), известным также под названием «Золотая Орда». Оно принадлежало улусу Джучи. Один из кыпчакских предводителей, Бачман, какое-то время продолжал сражаться на берегах Волги и в конце концов был взят в плен на островке в нижнем течении реки (зима 1236/37 г.) и по приказу Мункэ убит. В 1238 г. Мункэ покончил с кыпчаками. Тогда кыпчакский вождь Котян ушел в Венгрию, уведя с собой 40 тыс. семей, и там принял христианство. Зимой 1239/40 г. монголы завершили покорение степей Южной Руси.

    Корпуса Мункэ и Гуюка, выступая против кыпчаков и аланов, прошли победным маршем в направлении от Нижней Волги, вдоль берегов Каспия к стенам Северного Кавказа и устью Дона. В этой «облаве» тюрко-монголы сумели в основном завершить покорение кыпчакских родов Прикаспия. В «Сокровенном сказании» весь поход 1236–1240 гг. называется Кыпчакским, что указывает на значимость для тюрко-монголов действий именно против кыпчаков.

    Вслед за Булгаром и кыпчаками наступила очередь Руси. В 1237 г. состоялся курултай и, «по всеобщему соглашению», пошли войной на Русь. К осени тюрко-монголы сосредоточили свои силы в двух основных районах – в низовьях реки Воронежа и на южных границах Рязанского княжества. Пока тюрко-монголы находились на исходных позициях, встревоженные русские княжества искали способ договориться, точнее, откупиться, как это делалось с прочими кочевниками. Но эти ожидания не только не оправдались, но, видимо, еще и притупили бдительность русских князей. Из мест сосредоточения тюрко-монголы выступили на Рязань. Навстречу войску направилось посольство, которое возглавил рязанский князь Федор Юрьевич, но его посольство закончилось трагически – он был убит вместе со всеми своими людьми по приказу Бату. В «Повести о разорении Рязани Батыем» видится причина физического уничтожения в том, что князья отказались «рязанских князей тщери или сестры на ложе». Но тут, возможно, сыграло роль другое обстоятельство – отправив посольство к тюрко-монголам, рязанцы одновременно стали выдвигать свое войско навстречу им. Поэтому Бату решил опередить рязанцев и, упредив возможное соединение последних с суздальцами, первым двинулся на них.

    Бату с главными силами вторгся в Рязанское княжество и взял Рязань, которая пала в декабре 1237 г. Отсюда они направились на Москву. Хотя она не была еще главным русским городом, но центральное местоположение делало Москву важной целью стратегии Субэтэя. Взяв Москву, которую Субэтэй сжег, они не только блокировали Владимир, но и стали угрозой для всего русского севера, включая богатый Великий Новгород – финансовую основу великого князя. Юрию II оставалось лишь отступить, чтобы организовать сопротивление на Верхней Волге.

    После шестидневной осада Владимира город был взят в феврале 1238 г., и все, кто уцелел, были убиты, включая княжескую семью. Владимир был разрушен, а тюрко-монголы, не останавливаясь, двинулись к реке Сить. Русские, которых перехитрили монголы, были разбиты, а Юрий II погиб.

    Теперь дорога к Новгороду была открыта. Однако наступление весенней оттепели сделало дороги непроходимыми. Тюрко-монгольская армия повернула назад и направилась на юг. Лишь только городок Козельск задержал их в пути: осада Козельска длилась семь недель.

    Воссоединившись, тюрко-монгольское войско провело лето и раннюю осень на территории современной Украины, занимаясь реорганизацией, собирая припасы и объезжая пригнанных из района современного Казахстана лошадей. В течение 1239 г. тюрко-монгольской армией предпринимались лишь малые военные операций.

    Около 1240 г. армии Бату были готовы возобновить свой поход на запад. Летом этого года монголы захватили и разорили города Переяславль и Чернигов. Затем Мункэ, который, очевидно, командовал авангардом, послал эмиссаров в Киев с требованием подчиниться. Киевом в это время управлял наместник, назначенный князем Даниилом Галицким. Киевские власти приказали убить посланников Мункэ. После нескольких дней сопротивления Киев был взят штурмом в декабре 1240 г. и разрушен.

    Поражение военных сил русских княжеств и разрушение их основных центров привело к полной катастрофе общерусской обороны, исчезла даже потенциальная возможность противостоять врагу.

    В течение 1238 г. тюрко-монголы заняты утверждением своей власти над кыпчаками и аланами, окраинные русские княжества попадают под удар только в связи с действиями против этих народов или в результате обычных набегов для грабежа; в 1239 – начале 1240 г. основные силы тюрко-монголов заняты на Кавказе, нанесен удар по южным русским княжествам (Переяславскому и Черниговскому) – потенциальной фланговой угрозе для тюрко-монгольских армий, разведана боем оборона оставшейся пока неразграбленной богатой Киевской земли; осенью 1240 г. последний поход Бату на Русь, окончательно завоевываются юго-западные земли Руси перед походом на запад Европы.

    Итак, можно сформулировать основную причину полного поражения СевероВосточной Руси во время первой кампании «Батыева побоища» – стратегическое и тактическое превосходство тюрко-монголов, которое определяется рядом факторов: 1) вооруженные силы Руси были раздроблены на значительном пространстве, что дало возможность тюрко-монголам, имевшим превосходство в маневре и инициативе бить их по частям, имея в каждом конкретном случае подавляющее преимущество (как сказано в «Слове о полку Игореве»: «Усобица князем – на поганыя погыбе»; 2) качественное превосходство тюрко-монголов даже в случаях относительного равенства в численности; 3) эффект неожиданности, сила и динамика удара тюрко-монгольской армии.

    После полного разгрома русских войск, многие из западнорусских князей искали убежища в Венгрии и Польше, что дало Бату повод, если таковой был нужен, напасть на эти две страны. Общую численность его армии, которая пришла в Центральную Европу, можно оценить как не превышающую 100 тыс. человек.

    Основным объектом интереса монголов в Венгрии было то, что она представляла собой самую западную точку степной зоны и могла служить отличной базой для тюрко-монгольской кавалерии в любой из ее будущих операций в Центральной Европе так же, как она выполняла эту роль для Аттилы и его гуннов восемь столетий назад. Кроме того, сами мадьяры когда-то были кочевниками, а история их происхождения тесно связана с тюрками, что делало возможным их участие в тюрко-монгольском союзе.

    Поход на Польшу представлял интерес лишь с целью устранения потенциальной угрозы правому флангу в операции против Венгрии.

    Итак, к концу 1241 г. тюрко-монгольской угрозе подверглась не только Центральная, но и Западная Европа.

    В то время феодальную Европу разрывали внутренние противоречия и, кроме того, разгорался конфликт между светской и духовной властями римской католической Европы – борьба между императором Фридрихом II и папой, в которой каждый делал все возможное для подрыва престижа другого.

    Тюрко-монголы через Волынь и Галицию проникли в Польшу и при Лигнице в 1241 г. наголову разбили польско-немецкое рыцарское ополчение.

    Тем временем другое тюрко-монгольское войско проникло в Венгрию через проходы в Карпатах и разгромило венгерскую армию при Шаяве. Вслед за тем тюрко-монголы взяли Пешт и, преследуя венгерского короля, дошли до Адриатического моря. Однако в Моравии противники нанесли тюрко-монголам поражение под Ольмюцем и заставили одну из тюрко-монгольских армий отступить в Венгрию на соединение с главными силами. Здесь Бату получил известие о смерти хана Угэдея.

    Угэдею должно было быть пятьдесят один год ко времени его смерти (декабрь 1241 г.). Он, кажется, подорвал свое здоровье неумеренным пьянством. Незадолго до своей кончины, оценивая свои достоинства и грехи, он отметил с похвальной открытостью, что имел два основных порочных увлечения: вино и женщины.

    Бату спешно отошел со своим войском через Болгарию, Валахию, Молдавию и Кыпчакские степи на восток, так как обострение противоречий внутри тюрко-монгольской империи требовало его непосредственного вмешательства: в самом тюрко-монгольском войске образовались партии, столкновение между которыми было неизбежно и которое сулило побежденным жестокую смерть.

    Бату хотел повлиять на выбор нового великого хана, в особенности потому, что сам считался потенциальным кандидатом. Более того, в ходе венгерской кампании он поссорился с сыном Угэдея Гуюком и внуком Чагатая Бури, которые вернулись в глубоком возмущении в Монголию. По жалобе Бату Угэдей сделал суровый выговор обоим князьям. Теперь, после смерти Угэдея, можно было ожидать, что они будут мстить, интригуя против Бату. Бату был, очевидно, обеспокоен: борьба за власть в тюрко-монгольской политике казалась ему более важной, нежели завоевание Европы. И это спасло Западную Европу от тюрко-монгольского вторжения.

    Фактически, как хозяева евразийской степной зоны, тюрко-монголы теперь могли контролировать всю Центральную Азию и большую часть Восточной Европы – евразийского субконтинента. Основной период тюрко-монгольских завоеваний закончился.

    Итак, в течение тридцати пяти лет родилось и представило свои требования мировым лидерам могучее государство, завоевавшее огромные территории в Азии и Европе.

    Смерть Угэдея в 1241 г. породила затяжной политический кризис в самой Монголии. Чагатай умер в 1242 г., и внуки Чингисхана оказались в довольно сложной ситуации – кто из них взойдет на трон?

    Гуюк и Бату были непримиримыми соперниками. И дети Чагатая присоединились к Гуюку, а сыновья Толуя – к Бату.

    До сбора курултая надо было предпринять множество политических маневров, и четыре года (1242–1246 гг.) были годами междуцарствия; регентшей в этот период была жена Угэдея, которая рассчитывала сохранить трон своему старшему сыну Гуюку. Дабы обеспечить себе свободу действий, регентша сместила трех помощников Угэдея: Елюй Чуцая, Чинкая и Махмуда Ялавача. Елюй Чуцай умер несколько месяцев спустя.

    Главным политическим изменением в годы междуцарствия в Монгольской империи было основание Бату Кыпчакского ханства в Южной Руси, впоследствии известного как Золотая Орда. Столицей ее был город Сарай на Нижней Волге. Созванные в Сарай ведущие восточнорусские князья принесли вассальную клятву верности Бату. Количество тюрко-монгольских войск увеличилось: в дополнение к туркменам присоединились многочисленные кыпчакские и аланские воины. Таким образом, Бату имел хорошо обученную тюркскую армию под командованием верных ему монгольских офицеров.

    Что касается внешних дел империи, то активное наступление было предпринято на Переднем Востоке. Байджу-нойон нанес решающее поражение сельджукам в 1234 г., вследствие чего они стали вассалами монголов. Также предложил свое подчинение хан Малой Армении Хетум I, а он контролировал района Киликии напротив острова Кипр. Через него тюрко-монгольское влияние распространилось на восточную часть Средиземного моря.

    При Байджу-нойоне политика тюрко-монголов в Закавказье к концу 40-х гг. стала гибче, они сумели договориться с местными феодалами на условиях тюрко-монгольского сюзеренитета, при сохранении феодалов внутри своего владения (тюрко-монголы стали выдавать им ярлыки на владения и золотые пайцзы в знак признания их внутриполитической самостоятельности), выплаты ежегодной дани и выставления ими вспомогательных войск. Для будущей большой войны (1256–1259 гг.), в ходе которой был уничтожен Багдадский халифат, все это оказалось весьма полезным делом.

    Из-за соперничества Гуюка и Бату курултай откладывался более четырех лет. В правление вдовы Угэдея интриги и произвол достигли своего расцвета, что породило большое недовольство народа. В конце концов в январе 1246 г. на курултае ханом избрали Гуюка. При его избрании присутствовали Плано-Карпини, посланный в ставку великих ханов папой Римским Иннокентием IX, двое грузинских царевичей, русский князь Ярослав Всеволодович, посол багдадского халифа и посол французского короля Людовика IX Гийом, что свидетельствовало о пристальном внимании европейских и ближневосточных государей ко всему происходящему в далеком Каракоруме. Бату был утвержден ханом Западного улуса (Северо-Западная Азия и Восточная Европа).

    За время своего недолгого правления хан Гуюк концентрировал свои усилия на Переднем Востоке. Туда был послан новый командующий Эльчидай-нойон вместо Байджунойона (1247 г.).

    Следует отметить, что в начале своего правления Гуюк возвратил на прежние должности Чинкая (несторианского христианина) и Махмуда Ялавача. Именно через Чинкая Гуюк вел переписку с папой. Большинство христиан при дворе Гуюка были несторианцами, но были там и православные – в основном русские ремесленники. «Нас также уверили христиане, принадлежащие к персоналу его дома, что он (Гуюк) близок к принятию христианства» – так писал Плано-Карпини в своих донесениях папе Римскому.

    Позиция Гуюка в отношении папского призыва принять христианство была однозначна: он отказался рассматривать пожелание папы и предложил папе и королям лично прибыть в Монголию, чтобы продемонстрировать ему (Гуюку) свое уважение. Папские притязания на универсальное лидерство столкнулись с не менее универсальными притязаниями монгольского императора. В отношениях между ними трудно было ожидать сотрудничества.

    Но план новой экспансии на Переднем Востоке, казалось, базировался на объединении с христианами против мусульман. И это подтверждают инструкции Гуюка, данные его представителю Эльчидай-нойону.

    С политической точки зрения отношения между Гуюком и Бату были напряженными, отчасти из-за отказа последнего присутствовать на курултае. Летом 1248 г. Бату направился в улус Гуюка, но получил известие, что Гуюк со своими войсками двинулся навстречу Бату. Было совершенно очевидно, что намерения у Гуюка недобрые. Однако Гуюк умер на расстоянии недели пути до лагеря Бату. Можно сомневаться в естественности его смерти.

    Что касается Эльчидай-нойона, то он не мог быть уверен, что инструкции Гуюка остаются в силе. Безусловно, доброжелательное отношение Гуюка к христианству должно было вызывать недовольство со стороны так называемой тюрко-монгольской партии, члены которой все еще были устойчивы в своих традиционных верованиях.

    После смерти Гуюка Монголию охватил тяжелый политический кризис. В этот период регентство приняла вдова Гуюка, которая не могла продолжать политику мужа на Переднем Востоке. И когда прибыли ко двору посланники Людовика IX с предложением сотрудничества, она потребовала от короля ежегодной дани. Когда 7-й крестовый поход закончился поражением, а сам Людовик был взят в плен мусульманами, согласно историку Жуанвилю, «король очень сожалел о том, что некогда послал миссию».

    В 1250 г. по поводу наследования трона обострились противоречия между потомками Джучи и Толуя, – с одной стороны, и потомками Чагатая и Угэдея – с другой. По всему было видно, что в этом противовесе верх берут Бату и Мункэ.

    На курултае в июле 1251 г. Мункэ был провозглашен великим ханом, поскольку Бату отказался от трона в пользу своего единомышленника.

    Одним из первых шагов нового хана было уничтожение сторонников дома Чагатая и Угэдея. Переход от дома Угэдея к дому Толуя был, разумеется, государственным переворотом.

    Мункэ был действительно талантливым и энергичным правителем. В его правление были предприняты два основных тюрко-монгольских наступления – на Переднем Востоке и в Южном Китае.

    В связи с походом тюрко-монголов на Передний Восток Людовик IX вновь решил прийти к соглашению с ними.

    Услышав о добром отношении Бату к христианам и обращении в эту веру его сына Сартака, король послал новую францисканскую миссию в Южную Русь. Один монах остался при дворе Сартака, другие продолжили свой путь в Монголию, ко двору Мункэ. Прибыв туда, они подчеркнули дружелюбие Бату и обращение Сартака в христианство. В этой связи Мункэ сделал торжественное заявление о своем полном согласии с Бату. «Подобно тому, как солнце посылает всюду свои лучи, моя власть и власть Бату простирается всюду» – так сказал Мункэ, согласно записям об этой миссии монаха Вильяма Рубрука.

    Когда Людовик IX получил через свою миссию письмо Мункэ, он нашел там мало приемлемого для себя, поскольку великий хан в качестве основы будущего сотрудничества требовал его формального подчинения Монгольской империи.

    В 1253 г. на очередном курултае было принято решение завершить войну в Китае, для чего был назначен царевич Хубилай, и освободить от мусульман Иерусалим, что было поручено царевичу Хулагу. В истории этот поход получил название «Желтый крестовый поход».

    Выбор кандидатур для ответственнейших операций кажется удивительным. Христианские симпатии Хубилая ни для кого не были тайной, а его направили в страну, где господство над умами делили конфуцианцы, даосы и буддисты. Хулагу был открытым почитателем Майтреи, мистического направления буддизма (мессианская идея о пришествии «Будды будущего»), пользовавшегося особым покровительством монгольских ханов, а ему велели защищать христианскую веру! Можно думать, что Мункэ, тонкий и умный политик, дал эти назначения не случайно. Призрак отпадения окраин уже начал тревожить расширявшуюся монгольскую империю, и было крайне важно, чтобы контакт наместника с подданными не становился полным. Хан-иноверец всегда должен был искать поддержку у центральной власти, что очень и очень препятствовало его отпадению. Поэтому Хубилай для покорения Южно-Китайской империи получил кыпчакские и аланские войска, а Хулагу сопровождала свита из буддийских монахов-уйгуров, тибетцев и китайцев, связанных со своими родными странами и их повелителем великим ханом Мункэ.

    Но, с другой стороны, были приняты меры к тому, чтобы предотвратить возможное поражение армии из-за недостаточного контакта с местным населением. Жена Хулагу, кераитка Докуз-хатун, была христианкой и покровительницей христиан. Начальник штаба найман Кит-Бука-нойон был ревностным несторианцем, и помощников он подобрал из единоверцев. Наконец, в союз с тюрко-монголами вступил царь Малой Армении Хетум I, который в 1253 г. лично прибыл в ставку Мункэ и просил хана рассмотреть семь статей договора о союзе. Эти статьи столь любопытны, что стоит их привести хотя бы в сокращении. Царь просил хана: 1) креститься со всем народом;

    2) установить дружбу христиан и татар;

    3) освободить духовенство от податей; 4) возвратить Святую землю христианам; 5) покончить с багдадским халифом; 6) по необходимости всем татарским военачальникам без промедления оказывать ему помощь; 7) вернуть земли, ранее отнятые у армян мусульманами. Очевидно, хан отдавал себе отчет в трудности затеянного предприятия, потому согласился на условия армянского царя и тем обеспечил себе его активную помощь. Больше того, Хетум привлек к союзу с тюрко-монголами антиохийского князя Боэмунда.

    Итак, основная армия Хулагу сформировалась в Монголии в 1253 г. Все было предпринято для обеспечения успеха экспедиции. Четыре тысячи техников китайской армии были мобилизованы для обеспечения работы военных механизмов, предназначенных для метания камней, дротиков и горящей смолы на вражеские города. Фураж для кавалерийских лошадей и их пополнение собирались армией Хулагу на всем пути от Монголии до Ирана. Вперед были посланы инженеры для строительства или ремонта мостов над главными реками; огромные склады провианта и вина были созданы в Иране.

    В сентябре 1255 г. Хулагу достиг Самарканда и в январе 1256 г. пересек Амударью с отборными войсками; в этом пункте его армия была укреплена несколькими подразделениями армии Кыпчакского ханства.

    Первым деянием Хулагу в Иране было уничтожение исмаилитского государства (государство знаменитых «ассасинов» в Иране просуществовало с 1090 по 1256 г.). В течение года было уничтожено около сотни замков и крепостей сектантов, включая их оплот – Аламут. Большинство членов секты ассасинов было убито или попало в тюрьму, некоторые пошли на монгольскую службу. После подавления ассасинов Хулагу атаковал Багдадский халифат. В феврале 1258 г. Багдад был взят штурмом и разграблен, а халиф, последний из династии Аббасидов, взят в плен и казнен. Хотя весь суннитский мир ошеломила эта весть, шииты не могли не испытывать удовлетворения от крушения лидера «еретиков». Сокрушение Халифата открыло путь к дальнейшим завоеваниям.

    Следующей целью Хулагу была Сирия, чьи монахи находились под сюзеренитетом султана Египта.

    В 1259 г. Хулагу закончил приготовления для силового вторжения в Сирию. Услышав о кончине великого хана Мункэ, он понял, что его присутствие на курултае важнее, нежели сирийская кампания. Он решил двинуться в Монголию, взяв с собой свои лучшие войска, оставив только 20 тыс. воинов.

    Руководство в сирийской кампании было поручено опытному полководцу Кит-Буканойону. Так же, как смерть Угэдея спасла Западную Европу, кончина Мункэ спасла Сирию. Это был еще один пример того, как тюрко-монгольская политика влияла на военные дела.

    Султаны династии Айюбидов в Месопотамии и Сирии, несмотря на несомненную доблесть, стали жертвами монголо-христианского союза. Потомки доблестного Саладина, отбившего у крестоносцев Иерусалим в 1187 г. и отразившего Ричарда Львиное Сердце в 1192 г., обарабившиеся курды, не обладали способностями основателя династии и проводили время в междоусобных войнах, даже вступая в союзы с крестоносцами против единоверцев и родственников.

    В этой войне проявилось большее, чем когда-либо, ожесточение, потому что тюрко-монголы стали практиковать издевательства при казни пленных, чего до тех пор не наблюдалось. Похоже на то, что они заимствовали некоторые малопочтенные обычаи своих ближневосточных союзников. Мусульманские мечети в Алеппо, Дамаске, Хаме, Хомсе, Баниясе горели, а христианские храмы украшались трофеями. Весна 1259 г. застала тюрко-монгольское войско у Газы. Казалось, что дни господства ислама сочтены.

    С 1250 г. Египет управлялся новой династией – Мамлюками, – которая была основана предводителем мамлюкской гвардии бывшего султана; гвардия рекрутировалась из пленных-иностранцев, в основном кыпчакского происхождения. Новая династия дала Египту сильное правление, и, поскольку ожидалось упорное сопротивление султана тюрко-монголам, Хулагу должен был тщательно подготовиться перед решающим ударом. Поэтому после захвата Багдада в монгольских операциях на Переднем Востоке наступило затишье.

    Итак, битва между «монголами» и «египтянами», разыгравшаяся в Галилее 3 сентября 1260 г., была, в действительности, дуэлью между двумя группами тюркских солдат. Тюрко-монголы потерпели сокрушительное поражение; сам Кит-Бука был взят в плен и казнен. Это поставило предел тюрко-монгольской экспансии на Переднем Востоке. Тюркские мамлюки не только отстояли Сирию и Египет, но и взяли реванш, окончательно остановив тюрко-монгольскую военную кампанию на запад Старого Света. Битва в Галилее, как безусловная победа ислама, фактически обрекла на вымирание остатки государств, созданных западными крестоносцами в Палестине.

    Попробуем разобраться в причинах поражения тюрко-монгольской армии. Египту было ясно, что только мамлюки могут спасти страну от тюрко-монголов, с которыми у мамлюков были личные счеты: они были в свое время захвачены тюрко-монголами в плен и проданы на невольничьих базарах. Покупка воспринималась ими почти как освобождение, и это было совершенно правильно. В Египте они попадали к своим землякам – кыпчакам, черкесам, туркменам, только проданным раньше и успевшим устроиться. Те оказывали прибывающим поддержку и вместе с ними проклинали тюрко-монголов, лишивших их родины и свободы. Но теперь, в 1259 г., тюрко-монголы опять грозили им, и мамлюки знали чем. В надвигавшейся схватке мамлюки имели несколько важных преимуществ. Богатый Египет как база наступления был ближе к Палестине, чем разоренный войной Иран.

    На правом фланге наступавшей тюрко-монгольской армии располагалось Иерусалимское королевство, уже потерявшее святой город, но удерживавшее всю прибрежную полосу с сильными крепостями: Тиром, Сидоном и Акрой. Фактическая власть здесь принадлежала тамплиерам и иоаннитам, а контроль над морем – венецианцам и генуэзцам. В то время как вся Западная Европа радовалась победам восточных христиан и сравнивала Хулагу и Докуз-хатун с Константином и Еленой, крестоносные рыцари-монахи заявили, что «если придут монгольские черти, то они найдут на поле сражения слуг Христа готовыми к бою», а папский легат отлучил от церкви Боэмунда Антиохийского за союз с тюрко-монголами. Это была откровенная измена делу, которому они обещали служить.

    Второе непредвиденное осложнение возникло в Грузии. До 1256 г. эта страна считалась улусом Золотой Орды, а после смерти Бату перешла в ведение ильхана Хулагу. Население Грузии выросло до 5 млн человек, т. е. почти сравнялось с населением тогдашней Руси.

    Тюрко-монголы считали грузин своими естественными союзниками и поэтому не лишили их самоуправления. От Грузии требовались только уплата налогов (сами тюрко-монголы тоже платили подушную подать) и участие в войне с мусульманами, исконными врагами Грузии. И вот в 1259 г. грузины восстали! Это безумство стоило Грузии большой крови, а для христианского дела оказалось трагичным, так как монголы, вместо того чтобы опереться на грузинские войска, истратили свои резервы на разгром их в тот момент, когда в Палестине был дорог каждый человек, таким образом, выиграли от такого стечения обстоятельств только воинственные мамлюки.

    Тем временем китайская кампания, которая началась в 1253 г., успешно развивалась под командованием другого брата Мункэ – Хубилая, наиболее способного из всех братьев. Монгольские вожди последовали смелому стратегическому плану, согласно которому сильная армейская группировка под личным предводительством Хубилая блокировала центр империи Сун. Пройдя через провинцию Шечван, войска Хубилая вошли в Юньнань, а к 1257 г. некоторые из подразделений дошли до Тонкина. Успех и растущая популярность Хубилая породили подозрения при дворе Мункэ. В 1257 г. Мункэ вызвал Хубилая в Каракорум и послал генерального инспектора в Южный Китай для расследования предполагаемых нарушений, совершенных администрацией Хубилая. Разрыв между двумя братьями казался неизбежным. Однако Хубилай мудро подчинился приказу Мункэ и вернулся в Монголию, оставив сына Субэтэя, Урьянгэдэя, командовать войсками в тонкинском регионе. Хотя великий хан был удовлетворен объяснениями своего брата, он все же решил лично принять верховное командование кампанией. Хубилаю было доверено командовать армейской группировкой, которая должна была осуществлять операции в Хэнани, Хэбэе и Анвее; Урьянгэдэй получил приказ двинуться на север от Тонкина для соединения с войсками Хубилая. Сам великий хан должен был закончить завоевание Сычуани. В целом все операции развивались успешно. Вскоре, однако, в Сычуани разразилась эпидемия дизентерии, которая нанесла большие потери войскам великого хана. Среди ее жертв был и сам Мункэ. Он умер в августе 1259 г.

    Итак, большинство тюрко-монголов приняли лидерство Мункэ. Серия выдающихся военных успехов лишь увеличила его престиж, особенно после его кончины, равно как и престиж Хубилая и Хулагу.

    Бату умер в 1255 г., великий хан Мункэ утвердил его наследником Сартака, который немедленно поссорился со своим дядей Берке, заявив ему: «Ты мусульманин, я же держусь веры христианской; видеть лицо мусульманское для меня несчастье». Царевич не ошибся: через несколько дней после своего опрометчивого заявления он был отравлен. Ханский престол перешел к его малолетнему сыну Улакчи, за которого правила его бабушка Баракчин-хатун, вдова Бату. Однако Улакчи скончался столь же быстро, как и его отец, а Баракчин, пытавшаяся в 1257 г. уехать в Иран, была схвачена и казнена. Ханом стал мусульманин Берке, учинивший резню несториан в Самарканде. Однако Берке не изменил политику Бату в отношении Александра Невского и русских земель. Обратимся к предыстории этой политики. С начала XIII в. католическая Европа начала крестовый поход против православных: греков и русских. В 1204 г. Константинополь был взят крестоносцами, основавшими на месте Византийской Латинскую империю. Латыши и эсты были покорены и обращены в крепостных. Та же участь ожидала Русь, но Александр Невский разбил крестоносцев в 1240 г. на Неве и в 1242 г. на Чудском озере и этим остановил первый натиск. Однако война продолжалась, и союзники Александру Невскому были нужны. Поэтому он побратался с сыном Бату, Сартаком, и получил тюрко-монгольские войска для борьбы с немцами. Союз не был разорван и после смерти Александра Невского.

    И вот, когда на Русь явились чиновники великого хана, чтобы, переписав население, обложить его налогом, Берке позволил русскому князю организовать убийство этих чиновников, после чего Берке прекратил отсылать деньги, собираемые на Руси, в Монголию. Это означало, что фактический разрыв Золотой Орды с метрополией произошел.

    Таким образом, по словам Л. Гумилева, возник симбиоз пришельцев и аборигенов, эпоха продуктивного сосуществования, продолжавшаяся до ХIV в. За это время Русь успела окрепнуть, потому что Золотая Орда стала заслоном Руси с востока. Но об этом речь далее, а сейчас отметим, что поскольку отношения Бату с Мункэ были довольно дружелюбными, то следовало ожидать, что Берке останется лоялен по отношению к дому Толуя.

    Предполагалось, что трон твердо обеспечен потомкам Толуя и что Хубилай, как старший из здравствующих сыновей Толуя, станет естественным кандидатом на императорский титул. Однако неожиданно появился другой кандидат, самый младший из братьев Хубилая – Ариг-Бука, встречные претензии которого породили раскол в доме Толуя и дали возможность князьям соперничающих домов бросить вызов власти потомков Толуя. В роли очигина Ариг-Бука жил в Каракоруме и должен был принять регентство после смерти Мункэ. Он превысил свои полномочия и, не дожидаясь прибытия Хубилая или Хулагу, созвал курултай, на котором присутствовали князья и родовые вожди, бывшие поблизости в Монголии. Среди них было несколько известных полководцев. Очевидным намерением Ариг-Буки было самому завладеть троном.

    В Монгольской империи междуцарствие всегда вело к остановке всех дел и требовало личного присутствия чингисидов на курултае. Кроме того, Хулагу не ладил с Берке, мусульманином и врагом несторианской церкви. Поэтому ильхан срочно вернулся в Иран. Хубилай, получив известие о смерти Мункэ, заключил временное перемирие с династией Сун. Когда он достиг Пекина и услышал о намерениях Ариг-Буки, его силы были достаточны, чтобы утвердить свою власть.

    Монголы в армии Хубилая составляли абсолютное меньшинство, но порядки были монгольские, и верность хану гарантировалась тем, что дезертировать в Китае было равносильно мучительному самоубийству. Благодаря такому стечению обстоятельств Хубилай стал самым сильным из всех монгольских принцев.

    Первым контрдействием Хубилая стал созыв соперничающего курултая близ Долон-Нор в Северном Чихли. Это собрание посетили некоторые родственники Хубилая, а также сын Угэдея Кидан и внук младшего брата Чингисхана, Темуга-очигин. Этот курултай вряд ли можно назвать законным, но таковым не был и курултай, собранный Ариг-Букой 6 мая 1260 г. Хубилай был провозглашен своим курултаем великим ханом; две недели спустя другой курултай избрал императором Ариг-Буку. В коренном юрте наступил период двоевластия. Все попытки Хубилая достичь компромисса потерпели фиаско, и между двумя братьями разразилась война. Последователи Ариг-Буки попытались перетянуть армии в Шечван и Ганьсу на его сторону, но были разбиты полководцами Хубилая. В следующем году армия Хубилая вторглась в Монголию. Вслед за этим Ариг-Бука отправился в Джунгарию и вступил в союз с Алугу, внуком Чагатая, которого Ариг-Бука признал ханом Мавераннахра. Хубилай использовал дипломатию вместо войны и преуспел, отколов Алугу от Ариг-Буки. Последний в итоге сдался. Хубилай объявил, что простил его, хотя сообщники его были арестованы (1264 г.). Несколько недель спустя стало известно, что Ариг-Бука скончался.

    Что касается Хулагу, то быстрые действия Хубилая и Ариг-Буки по созыву каждым своего собственного курултая сделали невозможным его присутствие на каком-либо из них, вследствие большого расстояния между Ираном и Монголией. Хулагу заявил о своей полной поддержке Хубилая и вернулся в свою ставку в Иране, чтобы укрепить власть и организовать новую кампанию против мамлюков. Однако эти планы пришлось отложить из-за его столкновения с кыпчакским ханом Берке, но об этом в следующем разделе.

    Остановимся на том, как развивались события на Переднем Востоке после убийства Кит-Буки и о потерянной цели Крестовых походов.

    Дальнейшие события развивались подобно лавине, которую можно столкнуть или не столкнуть, но нельзя остановить. Агония Иерусалимского королевства длилась 31 год, до 18 мая 1291 г., когда последние крестоносцы покинули сирийский берег. Но последствия содеянного ими потянулись в прекрасную Францию, где тамплиеры стали жертвой лукавства тех, кого они искренне считали своими лучшими друзьями, – короля Франции и папы Римского. С 1307 по 1313 г. длился жуткий процесс над тамплиерами, обвиненными в поклонении Бафомету, поругании святынь и множестве других грехов, в которых они виновными себя не хотели признавать. Но помнили ли они в промежутках между пытками, прикованные к стенам французских застенков, что именно благодаря их ордену, деяниям их предшественников было уничтожено христианское наследие Сирии, убиты врагами пришедшие к ним на помощь союзники и благодаря всему тому навсегда потеряна цель Крестовых походов – Святая земля.

    Таким же трагичным было положение тюрко-монголов в Иране. Идея основания христианского царства на Переднем Востоке была утрачена, так как населенные христианами земли попали в руки врага. Одновременно Бейбарс (мамлюкский султан) завел сношения со своими соплеменниками в Золотой Орде и склонил на свою сторону Берке. Между Хулагу и Берке давно назревала вражда из-за разных культурно-политических ориентаций. Еще около 1256 г., когда начался Желтый крестовый поход, как отмечал Тизенгаузен, Берке воскликнул: «Мы возвели Мункэ-хана на престол, а чем он нам воздает за это? Тем, что отплачивает нам злом против наших друзей, нарушает наши договоры… и домогается владений халифа, моего союзника… В этом есть нечто гнусное».

    Однако согласно монгольской Ясе золотоордынские части сражались в войсках ильхана во время похода на Багдад и Дамаск. Но после поражения Кит-Буки Берке послал своим командирам предписание покинуть армию Хулагу и, если не удастся вернуться домой, уходить в Египет. Так те и поступили, умножив войска мамлюков (1261 г.). После этого война Золотой Орды и Ирана стала вопросом времени. Очевидно, не случайно в том же году Берке учредил православную епископию в Сарае. Друг мамлюков и враг несториан искал опоры в православной церкви и на Руси.

    Переговоры между кузенами – Хулагу и Берке – длились много лет без особого результата. Наконец Берке двинул свою армию на Транскавказ; битва закончилась серьезным поражением войск Хулагу (1263–1264 гг.).

    Хулагу умер в 1265 г., Берке – в 1266 г. Конфликт между ильханом (наследником Хулагу) и кыпчакским ханом продолжался с неослабевающей силой, но, несмотря на это, как хулагуиды, так и джучиды признали Хубилая в качестве сюзерена. Оба посылали ему войска для завершения завоевания империи Сун.

    Итак, Хубилай мог сохранить тюрко-монгольских воинов в новой кампании в Южном Китае, которая началась в 1267 г. Большинство его армии состояло из солдат, рекрутированных в Иране и Руси. Китайский полководец из Северного Китая был назначен главнокомандующим. В целом отношение Хубилая к Китаю отличалось от его предшественников. В 1264 г. он сделал Пекин своей столицей; в 1271 г., следуя китайскому стандарту, Хубилай дал своей династии новое имя – Юань. Он рассматривал Китай как наиболее ценную часть своих владений и постепенно оказался под влиянием китайской культуры, приняв буддизм как собственное вероисповедание.

    Новая политика Хубилая также находила отражение и в его военных операциях. Он использовал все возможности для спасения китайцев от ужасов войны и обещал почетный мир каждому китайскому городу, который сдастся добровольно. Эта политика приносила плоды, и в 1276 г. монгольский полководец Байян захватил Ханижоу в Шеньяне, где искали убежища вдовствующая императрица и ее сын. Байян отослал их в Пекин, где мальчик-император по совету своей матери формально передал свои императорские права Хубилаю.

    Последней битвой этой войны стало морское сражение в Кантонском заливе в 1279 г., неподалеку от впадения в Южно-Китайское море реки Чжуцзян. Тюрко-монголы потопили все до единого сунские корабли. Сунский принц прыгнул в море с малолетним императором династии Сун на руках. На прибрежных островах тюрко-монголы устроили облаву на оставшихся в живых. В 1279 г. весь Китай подчинился монгольскому императору.

    Однако в тюрко-монгольском мире у Хулагу объявился соперник в лице внука Угэдея Кайду, который поставил своей целью объединение улуса Угэдея. К 1269 г. он был господином Мавераннахра и Кашгара, и его лидерство признавалось не только большинством родичей, но и некоторыми представителями дома Чагатая. В 1274 г. Кайду почувствовал себя достаточно сильным, чтобы заявить о независимости.

    По словам Л. Гумилева, последним паладином монгольской воинской славы стал царевич Кайду.

    В отличие от своего предшественника, Ариг-Буки Кайду был честолюбив и талантлив. Нет свидетельств, что он позволял манипулировать собою каким-либо группировкам, скорее, он использовал их в своих целях. Но ни один претендент не может побеждать без опоры, без особой настроенности масс. И Кайду не был исключением: он знал, где искать и как найти соратников. На берегах Итиля и склонах Тарбагатая жили монголы, оставшиеся верными старым обычаям и степному образу жизни. Они были антитезой солдат Хубилая, предававшихся войне и разгулу в побеждаемом Китае. «Без сомнения, – пишет Р. Груссе, – они были поражены переносом столицы в Китай и превращением ханства в империю». Эти перемены были им чужды и противны, и именно эту настроенность использовал Кайду, став вождем всех западных тюр ко-монголов.

    Объединив под своим знаменем всех монгольских князей и ханов Центральной Азии, Кайду начал в 1275 г. войну с Хубилаем и вел ее до самой смерти, наступившей в 1301 г. Война состояла не столько из крупных сражений, сколько из маневров, набегов и контрнабегов. Против своих сородичей Хубилай выставил кыпчакскую конницу, которая прекрасно воевала в степных условиях. Религиозная проблема при Кайду отошла на второй план, так как на его стороне кроме несториан были центральноазиатские мусульмане и последователи «черной веры» – иными словами, все защитники традиций империи Чингисхана. Они не одержали победы, но и не потерпели поражения.

    Вслед за завоеванием Южного Китая Хубилай обратил особое внимание на периферийные государства. Дорога к Тибету была открыта для тюрко-монголов после разгрома царства Тангут Чингисханом в 1227 г. В ходе последующих войн с Китаем тюрко-монголы пересекли восточную часть Тибета и захватили некоторые из его провинций. После своего обращения в буддизм Хубилай рассматривал себя как естественного защитника тибетских монахов и в 1261 г. назначил ламу Пагба Ханом Закона, дав ему духовную и светскую власть в Тибете. В ответ лама благословил династию Юань. Именно Пагба разработал новый монгольский алфавит, так называемую квадратную письменность, которая использовалась монголами в период Юань.

    В экспедициях армии Хубилая в Аннам, Чамну, Камбоджу и Бирму в 1280 г. тюрко-монголы одержали сначала несколько побед, но их войска пострадали от дизентерии и иных тропических болезней; в целом, солдаты тюрко-монгольской армии не смогли приспособиться к влажному климату нового театра военных действий. Это в конце концов привело к поражению и отступлению тюрко-монголов. И все же правители индокитайских государств находились под сильным впечатлением от тюрко-монгольской мощи, и к 1288 г. многие из них признали сюзеренитет Хубилая.

    Две попытки завоевать Японию, в 1274 и 1281 гг., выявили, что тюрко-монголы не имели силы на море. Хубилай собрал в северокитайских и корейских портах огромную флотилию, чтобы перевезти экспедиционный корпус в Хакату на остров Кюсю. Высадка армии произошла по плану, но вскоре после этого тюрко-монгольские корабли были уничтожены или разбросаны по морю тайфуном. Отрезанная от своих баз, армия была окружена и разбита японцами. После этого несчастья Хубилай оставил идею подчинения Японии.

    Отношение Хубилая к Западу отличалось от взглядов его предшественников столь же радикально, сколь не походила на предыдущую его политика по отношению к Китаю. Он был поглощен созданием собственной Китайской империи и поддержанием контроля над тюрко-монгольскими князьями, посему оставил идею покорения Европы. Он был наиболее могущественным властителем в мире; большая часть Азии, равно как и восточная часть Европы, признали его высшую власть. У него не было побудительного мотива расширять свою империю далее на запад; если бы это и дало какие-либо преимущества, то они в большей степени касались бы интересов местных ханов, а не империи. Кроме того, Хубилай был достаточным реалистом, чтобы признать, что если европейские правители и согласились бы сотрудничать с тюрко-монголами на Переднем Востоке, то сделали бы это только как союзники, а не как его подданные. Несмотря на свое обращение в буддизм, он также питал искреннее уважение к христианству. Несторианская церковь имела полную свободу в его империи, и он был готов допустить в свои владения и Римскую католическую церковь.

    С политической точки зрения соглашение с христианами было в особенности важно для монгольского ханства в Иране, поскольку его правители в качестве ильханов были готовы продолжать свою борьбу с Египтом.

    Одним словом, Хубилай довольно тесно поддерживал контакты с Западом. Так, он отправил миссию к папе с просьбой о посылке в Китай сотни христианских ученых и техников, чтобы дать представление его подданным о западном образе жизни и религии.

    Марко Поло провел семнадцать лет при дворе Хубилая (1275–1292 гг.), ему была доверена важная дипломатическая миссия на Дальнем Востоке, он выполнял и различные административные задачи. Его успех в Китае стал важным фактором благосклонности Хубилая к Западу.

    Хубилай заявлял, что при наличии достаточного количества образованных священников с Запада готов сам обратиться в христианство вместе со своим народом. Казалось бы, папскому престолу надо было ухватиться за такое предложение, но активная пропаганда католицизма началась в Китае только в 1295 г., когда в Пекин прибыл Джованни Монтекорвино, францисканский монах и будущий архиепископ Китая.

    А за эти три десятка лет, с 1260 по 1290 г., карта западной окраины Евразийского континента изменилась до неузнаваемости. Святая земля попала в руки мамлюков, за исключением крепости Акра, но и ее дни были сочтены. На месте Латинской империи гордо высилась обновленная Византия. В Италии, после довольно больших успехов гибеллинов, захвативших Ломбардию и Тоскану, Карл Анжуйский овладел Сицилийским королевством. Последние Гогенштауфены погибли либо в бою (Манфред), либо на плахе (Конрадин), но и победители-французы приняли жестокую смерть под звон колоколов «Сицилийской вечерни» (30 марта 1282 г.). Вмешательство Арагона затянуло войну в Италии до 1287 г., когда было заключено кратковременное перемирие.

    По сути дела, миссия запоздала: ко времени, когда Монтекорвино наконец достиг Пекина (1294 г.), Хубилай умер.

    Хубилай был достойным потомком Чингисхана.

    Внутренние реформы Хубилая были не менее значимы, нежели его военная и дипломатическая деятельность. По мнению Ф. Краузе, административная система, основанная Хубилаем, была лучшей среди когда-либо существовавших в Китае.

    Образовательные и финансовые институты следовали старому китайскому типу. Когда тюрко-монголы завоевали Китай, они познакомились с бумажными деньгами, Хубилай сделал их официальной валютой империи. В 1282 г. был выпущен важный закон относительно печатания бумажных купюр, их соотношению к золоту и серебру и изъятию из обращения испорченных купюр. Пятью годами позже появились новые инструкции, регламентирующие обменный курс бумажных денег на золото и серебро. Подобно своим предшественникам, Хубилай уделял большое внимание безопасности и улучшению дорог, а также развитию водных путей.

    Еще при жизни Хубилая назревала реформа права наследования. Следуя китайскому типу властвования, Хубилай сократил право наследования до своих прямых потомков мужского пола. Отныне, до конца династии Юань, лишь потомки Хубилая рассматривались как достойные трона. Однако в большинстве случаев утверждение курултаем нового императора считалось необходимым.

    Старший сын Хубилая был провозглашен законным наследником трона. Поскольку он не пережил своего отца, его сын и внук Хубилая Тимур (его монгольским храмовым именем было Олджайту, а китайским почетным титулом – Чьен-Цун) был провозглашен в 1293 г. наследником.

    В правление Тимура (1294–1307 гг.) большинство государственных дел, оставленных незаконченными Хубилаем, были более или менее удовлетворительно завершены. Цари Камбоджи и Бирмы поклялись в верности императору (1296–1297 гг.). Держась подальше от вовлечения в проблемы Тихоокеанского побережья, Тимур уделял большое внимание тюрко-монгольским делам. Его войска сражались во многих битвах в 1297–1298 гг. с Кайду и его союзниками. Военные походы осложнялись дипломатическими действиями и контрдействиями, постоянно меняющейся комбинацией князей, персональным соперничеством и предательствами. В целом Кайду постепенно терял почву. Он, однако, воспользовался затишьем и в 1301 г. предпринял решающую попытку захватить Каракорум. Но был разбит и умер в том же году. Оставшись без лидера, сыновья Кайду и многие другие князья домов Угэдея и Чагатая согласились признать сюзеренитет Тимура и улаживать все будущие конфликты между собой переговорами, а не войнами (1303 г.). Это важное соглашение было довершено участием в нем персидского ильхана. После смерти в 1304 г. ильхана Газана Тимур послал большое посольство в Иран, чтобы утвердить в качестве нового ильхана брата Газана Ульчжайту и проинформировать его об умиротворении Центральной Азии. Хан Золотой Орды Тохта также поддержал новое соглашение. Характерно, что он в свою очередь собрал своих вассалов, русских князей, на съезд в Переяславле Суздальском, где его посланник огласил решение, принятое ведущими тюрко-монгольскими властителями. Успех политики Тимура был, конечно, впечатляющим, и Монгольская империя, можно сказать, достигла апогея своего могущества в период его правления. Все это привело к восстановлению единства империи в новой форме панмонгольской федерации во главе с великим ханом Пекина.

    В своей внутренней политике, равно как и в отношении к Западу, Тимур следовал традициям Хубилая. Когда Джованни Монтекорвино в конечном итоге достиг Пекина (1295 г.), он встретил благосклонный прием и получил позволение проповедовать христианство и организовать диоцез католической церкви.

    Что касается Западной Европы, то обруч догмы и философемы лопнул под давлением этнокультурного развития, толкавшего романо-германские народы на путь обособления. Если в XI в. они еще считали греков братьями по религии и только удивлялись, до чего же эти братья непохожи на них самих, если в ХII в. они ждали прихода восточных христиан как естественных союзников, то в XIII в. все иллюзии исчезли, и народы, не объединенные папской тиарой, для европейцев стали чужими – язычниками и, хуже того, еретиками. По мнению Л. Гумилева, «под этой эквилибристикой богословскими терминами крылся глубокий этнологический смысл: европейцы выделили себя из остального человечества и противопоставили себя ему, как это некогда сделали арабы и китайцы, а в древности эллины, иудеи, персы и египтяне. Следовательно, тут мы наблюдаем единый для всех эпох и стран процесс этногенеза. А раз так, то мы не имеем права рассматривать эти события ни как случайные совпадения, ни как политический заговор европейцев против азиатов, а должны их рассматривать как естественно протекавший процесс или закономерность этнической истории человечества в ту жестокую эпоху, когда наступило время кристаллизации народов, живущих и действующих поныне».

    В Иране ильханы Газан (1295–1304 гг.) и Ульчжайту (1304–1316 гг.) желали находиться в контакте с Западом, хотя первый из них стал мусульманином в начале своего правления, а второй, изначально христианин, был обращен в ислам в середине своего правления (1307 г.). Ульчжайту разрешил папской миссии продолжать свою работу на Востоке. В 1300 г. король Якоб II предложил Газану военную помощь против Египта, что, однако, не имело практических последствий. После панмонгольского соглашения 1303–1305 гг. Ульчжайту полагал необходимым объявить о новом курсе монгольской политики как для Египта, так и для Западной Европы и призывал мусульманских и христианских правителей установить мирные отношения между всеми нациями в мире. Значение этого обращения не было достаточно понято на Западе. Король Эдуард II Английский в своем ответе просил Ульчжайту «освободить» Палестину от мусульман (1307 г.).

    С политической точки зрения эти переговоры оказались столь же бесполезными, как и все, ранее происходившие.

    Восемь императоров правили в течение двадцати шести лет между смертью Тимура (1307 г.) и приходом на трон последнего императора династии Юань Тоган-Тимура (1333 г.). Правление большинства из них было коротким. В отсутствии войн с зарубежными державами и завоеваний в этот период внимание большинства хронистов привлекали в основном дворцовые интриги и личное соперничество вокруг трона. Посему в исторической литературе присутствовали, до недавнего времени, односторонние характеристики этого периода – т. е. всего произошедшего между смертью Хубилая и падением в 1368 г. династии Юань – как упадочного и застойного. И все же обратимся к общей политике императорского правительства этого периода.

    Тимур старался уделять особое внимание положению дел в собственно монгольских кочевьях. Там к концу XIII в. весьма осложнилась ситуация из-за длительной полосы феодальных смут. Особенно тяжелые условия создались в центральных областях страны, в районе Каракорума. Сильно сократилось поголовье скота, так как главная рабочая сила, занятая на пастьбе скота и охранявшая стада, значительно уменьшилась из-за потерь во время войн и вооруженных конфликтов. Видимо, среди монголов стало расти недовольство условиями жизни, поэтому Тимур и его преемники предпринимали ряд мер к поднятию благосостояния монгольских кочевий. Так, Тимур направлял в Монголию в больших количествах товары и бумажные деньги.

    Преемник Тимура, Хайсан-Хулуг (1307–1311 гг.), продолжил ту же политику. В делах управления Монголией при нем большую роль играл нойон Харахасун. Его послали в Монголию для наведения порядка и спокойствия. По сведениям китайских источников, Харахасун скупал крупный рогатый скот и лошадей на бумажные деньги и шелковые ткани и раздавал скот разоренным монголам, налаживал сообщение по казенным трактам, восстанавливал заброшенные оросительные каналы, стремился развивать земледелие, поддерживал охотничий и другие промыслы. В результате этих мер, как сообщает «История династии Юань», на северной территории были водворены порядок и спокойствие.

    При хане Аюрбарибаде (1311–1320 гг.) население Монголии было освобождено на два года от налогов и повинностей. Кроме того, по свидетельству источников, «по его указу народу Монголии были розданы верблюды, лошади, коровы и овцы, чтобы народ успокоился, пася (свой) скот». Аюрбарибад производил впечатление весьма одаренного правителя, окруженного группой выдающихся государственных деятелей. Последовательность его администрации была четко продемонстрирована, когда хан Центральной Азии Есен-Бука, потомок Чагатая, восстал против империи в 1316 г.

    Следует отметить, что Есен-Бука попытался получить помощь Узбека, хана Золотой Орды, в своих предприятиях. Согласно так называемому «Продолжению анналов Рашид-ад-Дина», Есен-Бука отправил посланника к Узбеку, чтобы проинформировать его, что Аюрбарибад намеревается устранить хана Узбека с трона и заменить его другим джучидским князем. Получив информацию, Узбек был вначале очень раздосадован и думал о присоединении к восстанию, но советники сумели убедить его, что не следует доверять Есен-Буке. Поэтому хан Узбек остался верен Аюрбарибаду. Императорские армии быстро подавили восстание и после разгрома сил Есен-Буки достигли на западе озера Иссык-Куль. Победа императорских сил стала решающей, и после этого со стороны князей Центральной Азии не было более попыток противостояния великому хану вплоть до крушения империи.

    В каждое правительственное учреждение Аюрбарибад назначил столько же китайских чиновников, сколько монголов, тюрков и проч.

    Пытаясь положить конец дворцовым интригам, другим декретом он освободил монастыри и иные религиозные учреждения, включая христианские, от налогов и повинностей. Аюрбарибад считался покровителем искусств и наук. При его дворе встречались ученые из Самарканда, Бухары, Ирана, Аравии и Византии. В его правление новый импульс получила законотворческая работа, которая началась при Хубилае и медленно прогрессировала при его непосредственных преемниках.

    К середине ХIV в. экономика империи Юань пришла в упадок. Политика властей особенно разрушительно воздействовала на жизнь городов и на сельское хозяйство Северного Китая. Стихийные бедствия, разливы рек, изменение русла Хуанхэ, затопление обширных равнин сокращали посевные площади и вели к гибели и разорению земледельцев. Городские рынки закрылись. Казна компенсировала сокращение натуральных поступлений новыми выпусками бумажных денег, что вело к банкротству ремесленников, торговых компаний и ростовщиков. Обстановка в стране чрезвычайно накалилась. Народные выступления особенно участились в 30-х годах ХIV в.

    Среди тайных религиозных учений разных толков и направлений была Майтрейя, а также учение о «свете» манихейского толка. Тайное «Общество белого лотоса» буддийского толка пополнило свои религиозные догмы призывами к борьбе с захватчиками и формировало крестьянские отряды – «красные войска» (красный цвет был символом Майтрейи).

    Итак, после правления Аюрбарибада трон наследовал его сын – Геген, который вскоре после этого был убит в результате дворцовой интриги. Сторонники соперничающего крыла потомков Хубилая воспользовались этим для того, чтобы посадить на трон своего кандидата – Йесун-Тимура, который был в это время в Каракоруме. Йесун-Тимур правил пять лет (1323–1328 гг.).

    У оппозиции не было шанса действовать, пока Йесун-Тимур здравствовал и прочно владел троном. Однако когда он умер, оппозиция стала открытой, и ее лидеры отказались признать сына Йесуна в качестве императора. Они поддержали вместо него сына Хулугу как имевшего право на трон. Последовала короткая, но жестокая гражданская война, закончившаяся победой революционеров. Старший сын Хулуга был провозглашен императором. Он умер через несколько дней, предположительно отравленный противоположной партией. Его брат Туг-Тимур (1329–1332 гг.) наследовал ему.

    Туг-Тимур «глубоко симпатизировал и интересовался китайской культурой. Сам он писал китайские стихи, упражнялся в китайской каллиграфии и создавал картины в китайском традиционном стиле».

    В это время Совет ученых Пекина подготовил общую карту Монгольской империи. Карта – свидетельство интереса пекинского правительства к императорским отношениям и его осознания единства империи. Обзор законов также подчеркивает серьезность цели и добрые намерения правительства во внутренних делах. В целом представляется, что империя этого периода была управляема добросовестными государственными деятелями, наделенными определенной широтой видения.

    В этот период существовала оживленная торговля между Китаем и Золотой Ордой. Согласно Аль-Умари и Ибн-Батуте, который посетил Сарай около 1332 г., множество китайских вещей можно было купить на базарах столицы Золотой Орды. Говорили, что итальянскому или венгерскому купцу не надо ехать в Китай за китайским шелком, он мог свободно получить его в Сарае.

    Присутствие сильного соединения русских войск в Китае было другим аспектом тесного сотрудничества Золотой Орды с великим ханом в этот период. Следует вспомнить, что кыпчакские, аланские и русские контингенты составляли часть армий Хубилая.

    Был создан специальный русский тумен (по-русски – тьма) в 1330 г. Согласно «Истории династии Юань», ее командир (по-русски – темник) получил титул «капитан десятитысячного соединения Охранников Жизни». Он рассматривался как офицер третьего ранга, согласно императорской системы рангов, и был прямо подчинен Тайному Государственному совету. Для создания военной колонии русского тумена были отведены земли к северу от Пекина. Русских снабжали одеждой, быками, сельхозорудиями и семенами. Они должны были доставлять к императорскому столу всякий вид дичи и рыбы, водившейся в лесах, реках и озерах местности, где была расположена их колония.

    После смерти Туг-Тимура императором был провозглашен его семилетний племянник, но он умер через несколько месяцев, и его сменил старший брат – Тоган-Тимур (1333–1368 гг.). Именно в период правления Тоган-Тимура антимонгольское движение обрело классовую направленность – свержение династии Юань и восстановление власти империи Сун. «Общество белого лотоса» выдвинуло идею воссоздания Китайского государства. Восстание «красных войск» охватило почти весь север Китая. Повстанцы заняли Кайфын, Датун и другие крупные города, достигли Великой Китайской стены, приблизились к столице. Правительственные войска терпели поражение. В 1351 г. восстания охватили и центр Китая, где также проповедовалось пришествие Майтрейи. Восставшие действовали против юаньских властей, совершая удачные походы по долине Янцзы. В провинции Аньхой восставших возглавил Чжу Юаньчжан – сын крестьянина, в прошлом бродячий монах. В 1355 г. «красные войска» признали его претендентом на сунский престол.

    Антимонгольское движение в Китае продолжало крепнуть. Чжу Юаньчжан обосновался в Нанкине. В 1368 г. он нанес поражение тюрко-монгольской армии к востоку от Пекина и с триумфом вошел в столицу. Многие родовые вожди в Монголии восстали против Тоган-Тимура. Если последний казался китайцам слишком монголом, то для старомонгольской партии он был слишком китайцем. Тоган-Тимур бежал в пустыню Гоби, где и умер в 1369 г. Его сыновья и остатки армии отступили в Монголию. Тем временем в Пекине Чжу Юаньчжан провозгласил себя императором. Основанная им династия стала известна как Мин. В течение следующих двадцати лет он продолжал завоевывать и объединять китайские территории.

    Несмотря на то что тюрко-монгольская династия получила китайское название Юань, использовала китайский язык при управлении многомиллионным населением областей южнее Великой стены и даже продолжала некоторые традиции китайской внешней политики (стремление к подчинению Индокитая, начавшееся еще в эпоху Цинь, т. е. в III в. до н. э.), тюрко-монголы не слились с китайцами и не образовали единого народа. Их разделила не только кровь, пролитая в боях, но и глубокая этнопсихологическая рознь, активное нежелание стать похожими друг на друга.

    Следует поставить империю Юань в одном ряду с чжурчжэньской Цзинь и тобасской Вэй. Даже причины и характер гибели их аналогичны, что указывает на наличие исторической закономерности.

    Итак, империя Чингисхана во многом опередила свое время, как по системе организации военно-административного аппарата, этой несущей конструкции данного государства, так и по размаху своих владений. Однако времена единства уже позади, и государства, выросшие из улусов Джучи, Чагатая и Хулагу, будут жить своей отдельной политической жизнью и развиваться в рамках своей собственной модели. Дороги государств, частей бывшей державы Чингисхана, и унаследовавших их династий чингисидов разойдутся все дальше и дальше. Судьбы тюрко-монгольских завоевателей и их династий сложатся по-разному – сначала улус Чагатая будет поделен на мелкие владения между его потомками и соседними улусами (Джучи и Хулагу), потом падут хулагуиды в Иране и Закавказье, затем национальная китайская династия Мин сменит в Китае тюрко-монгольскую Юань, последним монгольским ханам которой останется править только коренным юртом – Монголией и еще несколько десятилетий вести войну с китайцами, а улус Джучи вообще претерпит ошеломляющие перемены. Таким образом, империя Чингисхана через 60 лет распалась на государства, которые или трансформируются под воздействием культурных традиций народов, завоеванных тюрко-монголами, приняв их модели государственного развития, или погибнут, не приспособившись к изменениям.

    Чагатайское ханство

    Рассмотрим Туркестан под властью дома Чагатая. Остановимся подробнее на истории Чагатайского ханства, поскольку именно территории этого ханства станут в последующем ядром Великой Тюркской империи Амира Темура, именно земли Мавераннахра будут колыбелью высокого Ренессанса тюркской культуры.

    Как было сказано выше, Чагатай получил в наследство бассейн Иссык-Куля, реки Или к юго-востоку от озера Балхаш и степные районы на реках Чу и Талас. Его зимний и летний лагери находились в долине Или. Был и второй лагерь под Алмалыком. Ему подчинялись Кашгария и Мавераннахр. Однако следует отметить, что Уйгурия, страна уйгуров Бешбалыка (Ку-Ченг), Турфана (Кара-Ходжа) и Куча, которая начиная с 1260 г. оказалась под непосредственной властью чагатаидов, до этого подчинялась великим ханам Каракорума. Кстати, некоторое время мавераннахрские города Бухара и Самарканд также управлялись из Каракорума, ставки великого хана.

    Ханство Чагатая – это бывшее царство каракитайских гурханов, в котором монгольское владычество над тюркской страной привело к образованию царства Туркестан. Однако так же, как в свое время гурханы, а еще раньше, в VII в., ханы западных тюрков, чагатаиды не собирались превращать свое владычество в настоящее государство по понятиям китайцев и персов. Для этого у них не было исторических предпосылок. В Китае и Иране их сородичи из дома Хубилая или дома Хулагу встретились с тысячелетними традициями цивилизованных империй, со славным прошлым административных основ яменов и диванов и использовали это наследие. Здесь они становились «сыновьями Неба» и султанами. Они идентифицировали себя с древними государствами в их географических, исторических и культурных границах. Но ничего подобного не произошло с сыновьями Чагатая. Центром их царства с нечеткими контурами оставались не столичные города, а степные просторы. Им не приходило в голову обосноваться в Кашгаре или Хотане, в оазисах Тарима, а замкнутое пространство садов было слишком тесным для их стад и конницы; тем более они не поселились среди таджиков и тюрков Бухары и Самарканда, в этих плотнонаселенных городах, где мусульманский фанатизм и кипучая социальная жизнь претили их духу кочевничества. Намного дольше, чем их родичи в других улусах, они совершенно не воспринимали городскую жизнь, ее преимущества и ее удобства. Так, Бурак-хан, не задумываясь, приказал разграбить и Бухару, и Самарканд – подумать только: разграбить свои собственные города! – просто для того, чтобы собрать припасы для армии. Дело не в том, что они сопротивлялись окружающей среде в большей степени, чем хубилаиды, ставшие китайцами, или хулагуиды, превратившиеся в персов. Они жили в тюркской стране, они тюркизировались до такой степени, что их именем стали называть местный язык – чагатайский тюркский.

    Между буддийско-несторианской культурой уйгуров Бешбалыка и арабо-персидской культурой Бухары и Самарканда дом Чагатая оставался как бы на перепутье, не зная, что выбрать. Конечно, в самом начале он, как раньше и сам Чингисхан, подвергся уйгурскому влиянию, влиянию старых тюрко-монголов, приверженцев Будды или несторианского креста. Затем чагатаиды исламизировались, но чисто по-монгольски, без фанатизма, без литературной основы, и правоверные мусульмане Самарканда считали их наполовину язычниками, а кампании Амира Темура на их земли принимали характер священной исламской войны.

    Чагатай, основатель ханства, управлявший им с 1227 по 1242 г., представлял собой тип старого монгола. Чингисхан воспитал его в духе Ясы, соблюдения кодекса и дисциплины; он всю свою жизнь следил за соблюдением монгольских законов. Однажды он обогнал верхом своего младшего брата Угэдея, когда тот был уже великим ханом, на следующий день он попросил у него прощения за свой проступок. У него не было ни тени зависти к брату, потому что так решил отец. По тем же причинам, царствуя над мусульманским населением, он довольно враждебно относился к исламу, потому что омовение и способ забоя скота, согласно предписаниям Корана, противоречили монгольским обычаям. Тем не менее один из его министров был мусульманином. Впрочем, и Чингисхан поручал администрацию и сбор налогов в мавераннахрских городах, в Бухаре, Самарканде и т. д. тоже мусульманину Махмуду Ялавачу. Чагатай сначала снял Махмуда, но поскольку тот подчинялся непосредственно Угэдею, тогдашнему великому хану, он признал свою оплошность и восстановил Ялавача на прежнем посту. После Махмуда его сын, Масуд Ялавач, продолжал управлять от имени великого хана городами Мавераннахра, а также, по мнению Бартольда, и остальными «цивилизованными провинциями» Чагатая вплоть до китайской границы. В таком качестве Масуд участвовал в курултае 1246 г., где были подтверждены его полномочия. В 1238–1239 гг. в Бухаре началось мусульманское народное движение, направленное одновременно против правящих классов и против монгольской администрации. Масуд подавил его и в то же время сумел уберечь город от монгольских репрессий.

    После смерти Чагатая (1242 г.), судя по дворцовым драмам в течение десятилетия, можно предположить, что улус Чагатая в те годы не имел полной автономии и зависел от Каракорумского двора и от происходивших там семейных интриг. В сущности, это было просто вице-королевство, тесно связанное с центральной властью, несмотря на его право старшинства по отношению к домам Угэдея и Толуя.

    С 1252 по 1261 г. правила ханством Чагатая Органа – очень красивая, мудрая и осторожная принцесса.

    Однако затем ханство вновь оказалось жертвой борьбы, которая происходила в Монголии за верховную власть между тогдашним ханом Хубилаем и его братом Ариг-Букой, о чем говорилось выше. Ариг-Бука назначил правителем Чагатайского ханства внука Чагатая, принца Алугу, сына Байдара, поручив ему охранять границу по Амударье, чтобы помешать персидскому хану Хулагу послать подкрепление Хубилаю. Алугу отправился в Бешбалык, взял власть у принцессы Органы и получил признание от Алмалыка до Амударьи.

    Его царствование продолжалось с 1261 по 1266 г., но его политика была совсем не такой, какую ожидал Ариг-Бука.

    В разгар борьбы между Хубилаем и Ариг-Букой Алугу в первый раз в истории улуса повел себя как суверенный хан. Его сюзерен Ариг-Бука послал к нему сборщиков налогов, оружия и скота. Алугу казнил посланцев Ариг-Буки и объявил о своей поддержке Хубилая (1262 г.). Ариг-Бука пришел в ярость и двинулся на улус Чагатая. Первую победу Алугу одержал, разгромив неприятельский авангард у Пулада, однако победа вскружила ему голову, и он допустил ошибку: распустил свои войска и спокойно вернулся в свою резиденцию на Или. В это время подошел другой генерал тюрко-монголов с новой армией и захватил бассейн Или, занял Алмалык и заставил Алугу бежать. Затем Ариг-Бука сам перезимовал в Алмалыке, центре улуса Чагатая, а Алугу отошел в Самарканд (1262–1263 гг.). Ариг-Бука обошелся с богатым бассейном Или с такой жестокостью, разорив страну и перебив всех сторонников своего врага, что там начался голод. Из-за чего его же покинули собственные войска. Такое положение побудило Ариг-Буку к заключению мира с Алугу. Принцесса Органа прибыла в улус протестовать против разрушения ханства Чагатая. Тогда Ариг-Бука поручил ей и Масуду Ялавачу отвезти предложение о мире в Самарканд, где находился Алугу. Но там произошло неожиданное: когда посланники появились в Самарканде, Алугу женился на Органе, а Масуда Ялавача сделал министром финансов. Приобретение Масуда было для него бесценным подарком судьбы. Этот талантливый администратор сумел впоследствии взять в Бухаре и Самарканде солидную контрибуцию, которая позволила Алугу и Органе набрать большую армию. Таким образом, Алугу отразил нападение принца Кайду, внука Угэдея, который двигался из Имиля, своей вотчины. Что касается Ариг-Буки, то он, лишенный средств, атакуемый с запада войсками Алугу, с востока – великим ханом Хубилаем, был вынужден отдать себя в руки последнего (1264 г.).

    В результате этих событий Чагатайское ханство, если не юридически, то хотя бы фактически, избавилось от опеки великих ханов. Масуд Ялавач, который раньше управлял Бухарой и Самаркандом от имени великих ханов, стал собирать там налоги в пользу Алугу. Последний расширил свое ханство во время войны с кыпчакским ханом Берке, отобрав у него Отрар, полностью разрушив его и Хорезм.

    После смерти Алугу (1265 г.) его вдова Органа посадила на трон своего сына от первого брака с Кара-Хулагу (внуком Чагатая) по имени Мобарек, который первым из дома Чагатаев обратился в ислам под влиянием мавераннахрцев. Но другой чагатаид, Бурак, внук Мутугена, получил от великого хана Хубилая ярлык, которым он назначался вторым регентом наряду со своим двоюродным братом Мобареком. Прибыв на берега Или, Бурак привлек на свою сторону войска, схватил Мобарека в Ходженде (1266 г.), отобрал у него трон и дал ему малозначимую должность. Несмотря на то, что он до этого поссорился с великим ханом, Хубилай назначил одного из его людей, Моголтая, губернатором «китайского» Туркестана. Бурак изгнал этого чиновника и заменил его своим человеком. Хубилай послал 6 тыс. всадников, чтобы восстановить снятого губернатора, но Бурак выставил 30 тыс. солдат, которые заставили конницу великого хана уйти без боя. Кроме того, Бурак разрешил своим войскам разграбить Хотан, поддерживавший Хубилая.

    Бураку меньше повезло в войне против Кайду. Последний, будучи главой дома Угэдея, царствовал на Имиле и претендовал, в противовес Хубилаю, на титул великого хана и сюзерена над остальными чингисидскими улусами. Он начал с того, что потребовал повиновения Бурака и атаковал его. В первом сражении на берегу Амударьи Бурак заманил противника в засаду и взял много пленных и большую добычу. Но Кайду получил помощь от кыпчакского хана Менгу-Тимура, который послал против Бурака пятидесятитысячное войско под командованием принца Беркеджара. Бурак, потерпев поражение, отошел в Мавераннахр, где посредством новых поборов с жителей Бухары и Самарканда пополнил и перевооружил свою армию. Он готовился к последней схватке, когда Кайду предложил ему заключить мир. Кайду действительно хотел развязать себе руки в Монголии в борьбе против Хубилая и был согласен оставить Мавераннахр Бураку при условии, что тот уйдет из Или и Туркестана и, кроме того, признает себя его вассалом. Большой примирительный курултай собрался в степи Катвана, к северу от Самарканда, в 1267 г. (по данным Вассафа) или на Таласе весной 1269 г. (по сведениям Рашид-ад-Дина). Кстати, на Таласе находилась постоянная резиденция Кайду после его победы над чагатаидами.

    Так в Центральной Азии была создана империя, полностью независимая от великого хана Хубилая, но под протекторатом Кайду. Все принцы согласились считать себя братьями по крови, договорились защищать собственность сельского и городского населения, использовать в качестве пастбищ степные и горные районы и держать стада кочевников дальше от возделываемых полей. Две трети Мавераннахра переходили к Бураку, но и на этой территории администрация земледельческих районов была доверена губернатору Масуду Ялавачу, которого назначил Кайду.

    Чтобы удалить Бурака из Восточного Туркестана, Кайду, ставший его сюзереном, подтолкнул его к завоеванию Иранского ханства, т. е. дома Хулагу, в лице ильхана Абага, сына и наследника последнего. Бурак снова, несмотря на предостережения Масуда Ялавача, обложил податью жителей Бухары и Самарканда и по сути ограбил эти два города. Затем он перешел Амударью и стал лагерем около Мерва со своим штабом, в который входили принцы-чингисиды, его двоюродные братья – Никпай Огул, Мобарек, Бури и т. д. Первой его задачей было завоевание Афганистана, на который он претендовал в связи с гибелью своего дяди Мутугена при взятии Балшана в 1221 г.

    Кампания началась удачно. Под Гератом Бурак разгромил принца Бучина, брата Абаги и правителя Хорасана. Он захватил большую часть провинции (в мае 1270 г.), разграбил Нишапур и заставил малика Герата прийти к нему на поклон и заплатить дань. Но персидский ильхан Абага, выступивший из Азербайджана, заманил его в ловушку около Герата и нанес ему сокрушительное поражение 22 июля 1270 г. Бурак вернулся в Мавераннахр с остатками своей армии. После тяжелого падения с лошади он провел зиму в Бухаре, где принял ислам.

    Однако поражение Бурака вызвало разочарование принцев, его родственников и вассалов. Тогда он отправился в Ташкент просить помощи у своего сюзерена Кайду. Тот выступил с двадцатитысячным войском – не столько помочь ему, сколько воспользоваться его тяжелым положением. Бурак «умер от страха», как сообщают историки, или был тайно умерщвлен людьми Кайду (август 1271 г.).

    После смерти Бурака четверо его сыновей объединились с двумя сыновьями Алугу, чтобы изгнать из Мавераннахра войска Кайду, но потерпели одно поражение за другим. Тем самым они разоряли мавераннахрские города, которые начинали расцветать под мудрым управлением Масуда Ялавача. В результате Кайду отдал Мавераннахр не кому-нибудь из них, а другому чагатаиду – Никпаю Огулу (1271 г.); позже Огул пытался сбросить власть Кайду, но тот приказал убить его и назначил ханом Туга-Тимура, принца из того же дома, внука Бури (1272 г.?). После смерти Туга-Тимура, которая случилась почти сразу после его восхождения на трон, Кайду передал власть Дуве, сыну Бурака (1274 г.?). В это время персидский ильхан Абага, не забыв вторжение 1270 г., взял реванш. В конце 1272 г. он послал в Хорезм и Мавераннахр большую армию, которая разграбила Ургенч, Хиву и 29 января 1273 г. вступила в Бухару. В течение семи дней город подвергался грабежу, затем был сожжен, а не успевшие бежать жители погибли. Хулагуидская армия привела в Иран 50 тыс. пленников.

    Такую ужасную судьбу уготовили кочевники жителям городов. В ходе своих беспорядочных «семейных» ссор монгольские предводители постоянно находили предлог, чтобы разрушить города, принадлежащие противной стороне, а иногда разоряли даже собственные.

    После ухода захватчиков Масуд Ялавач еще раз поднял из руин несчастные мавераннахрские города. Он занимался этим до самой смерти (октябрь—ноябрь 1289 г.), его дело продолжили три сына, которые один за другим управляли Бухарой и Самаркандом.

    Дува, наученный примером своих предшественников, показал себя послушным вассалом Кайду.

    Тем временем идикут уйгуров оставался в подчинении великого хана Хубилая. В 1275 г. Кайду и Дува вторглись в Уйгурию, чтобы заставить идикута перейти на их сторону, и двинулись на его столицу Бешбалык, но тут вовремя подоспела императорская армия и освободила уйгурскую страну. В 1274 г. Кайду изгнал сторонников Хубилая из Кашгара, Яркенда и даже из Хотана. В 1276 г. Хубилай снова захватил Хотан и на некоторое время также Яркенд и Кашгар. В 1301 г. Дува оказал большую помощь Кайду в борьбе с войсками императора Тимура, преемника Хубилая, в Хангайских горах к западу от Каракорума. Так, в сентябре 1298 г. Дува взял в плен зятя Тимура, онгутского принца и христианина, и варварски умертвил его.

    Дува готовился напасть на границу империи между Турфаном и Ганьсу, когда императорская армия застала его врасплох и разбила наголову. В это время Кайду и Дуве угрожал с тыла хан Золотой Орды. Тем не менее в 1301 г. Дува отправился вместе с Кайду в поход, организованный для отвоевания Каракорума, но императорские войска разгромили войска Кайду между Каракорумом и Тамиром в августе того же года. Кайду умер во время отступления.

    Кайду, чья фигура появляется перед нами только «урывками» в связи с пертурбациями истории Юаней, – это видный принц, сильная личность, «неудавшийся Гуюк». Во всяком случае, этот последний из великих рода Угэдея имел все задатки монарха. Разумные меры, которые он предписал Алугу для защиты населения сельскохозяйственных районов и городских центров Мавераннахра, показывают, что он смотрел дальше, чем обычные правители кочевников. Как замечает Вассаф, Мавераннахр процветал при Кайду, справедливом и гуманном сюзерене. Сорок одна битва, в которых он участвовал (в ходе крупной экспедиции в Польшу и Венгрию в 1241 г.), показывают его как хорошего полководца: он единственный на континенте бросил вызов великому Хубилаю, который при всем своем могуществе так и не смог победить его. Приветливость, с какой он принял несторианских паломников, надежды, которые возлагал на него папа Николай IV (он написал ему письмо 13 июля 1289 г., уговаривая принять католичество), говорят о том, что подобно всем «старым» монголам он с симпатией относился к христианству. Его беда в том, что он пришел слишком поздно, когда Хубилай уже прочно закрепился в Китае, когда другие ветви чингисидского древа уже наполовину китаизировались, тюркизировались или иранизировались. Во многих смыслах этот последний хан Верхней Азии представляет собой последнего из монголов.

    Дува до конца был рядом с Кайду. Хотя надо сказать, что смерть грозного сюзерена избавила его от тяжкой опеки. Впрочем, он сумел сориентироваться в этой ситуации. Кайду оставил сына Чапара, который унаследовал все титулы отца. Дува признал его своим сюзереном, но преемник Кайду не был столь великой личностью, чтобы сохранить империю, созданную отцом. Дува начал с того, что предложил ему перейти под сюзеренство Тимура, и они в августе 1303 г. послали такую просьбу в Пекин, положив тем самым конец гражданским войнам, которые в течение сорока лет опустошали Верхнюю Азию, и восстановив монгольское единство. Но, обеспечив себе поддержку императора, Дува порвал с Чапаром. Армии двух принцев встретились между Ходжентом и Самаркандом. Сначала войска потерпели поражение, но во втором сражении Шах-Огул, брат Чапара, одержал победу. Тогда Дува предложил Чапару восстановить старую дружбу, и было обговорено, что Дува и Шах-Огул встретятся с этой целью в Ташкенте. Но второй, по обычаю кочевников, имел неосторожность распустить часть своей армии. Дува прибыл в Ташкент со всеми своими силами, застал Шах-Огула врасплох и обратил его в бегство, затем захватил города Бенакет и Талас, принадлежавшие Чапару. Чапар, ставший лагерем между Черным Иртышом и Юлдузом, по-видимому, еще не знал об этом событии, и тут его постиг новый удар: войска императора Тимура, вышедшие из Каракорума, перешли через Южный Алтай и атаковали его с тыла. Чапару не оставалось ничего другого, кроме как сдаться Дуве. Тот принял его с почетом, но отобрал у него все владения. Таким образом, чагатаиды, на некоторое время побежденные в Мавераннахре домом Кайду, победили его на Или и в Кашгарии и восстановили целостность своей вотчины (1306 г.).

    Однако в конце 1306 г. Дува умер. Его старший сын Кунджук сидел на троне только полтора года. После его смерти власть захватил Талику, внук Бури. Это был принц, закаленный в битвах. Он исповедовал «магометанство и распространял его среди монголов» – так писал Оссон. Но сторонники семьи Дувы взбунтовались против него, и один из них зарезал его во время праздника (1308–1309 гг.). Ханом был провозглашен Кебек, младший сын Дувы.

    Между тем эти беспорядки дали какую-то надежду угэдейскому претенденту Чапару, побежденному и обездоленному Дувой. Он атаковал Кебека, но был разбит, переправился через Или и укрылся при дворе Кайшана, монгольского императора Китая. После этой победы, которая еще раз поставила точку на последних вылазках дома Угэдея, чагатаидские принцы созвали большой курултай, на котором решили избрать ханом одного из сыновей Дувы, находившегося в то время при пекинском дворе, принца Есен-Буку. Избранник занял трон, который добровольно уступил ему его брат Кебек. После смерти Есен-Буки в 1230 г. власть снова перешла в руки Кебека.

    Несмотря на всю эту смену главных действующих лиц, чагатаиды, которым Дува вернул всю полноту суверенной власти, начали оказывать влияние на внешние дела.

    Поскольку любая экспансия в сторону Китая была для них невозможна, так же, как и в арало-каспийские степи, и в Иран, где прочно закрепились хубилаиды, джучиды и хулагуиды, они двинулись в Афганистан и Индию. Персидские ханы, двор которых находился на другом конце Ирана, в Азербайджане, почти не обращали внимания на афганские события. Чагатаиды воспользовались этим, чтобы закрепиться в Бадахшане, Кабуле и Газне. На западе Афганистана образовалось сильное и гибкое государство афгано-гуридской династии Кертов, которое было почти независимым, несмотря на протекторат персидских ханов. Так что чагатаидам движение в ту сторону не сулило ничего хорошего, поэтому они двинулись в Восточный Афганистан, а оттуда вели успешные набеги в северо-западные районы Индии. В 1297 г. Дува разорил Пенджаб, но скоро был изгнан. Делийская империя, где правил султан Ала-ад-Дин Килджи (1295–1315 гг.), представляла собой мощную военную державу, о которую в конечном счете разбились все атаки чагатаидов. Но в какой-то момент они действительно были опасны, и потребовались вся воля и энергия султана и его наемников, чтобы отразить их. Даже создалось впечатление, что Индия после отставания длиной в три четверти столетия станет добычей чагатаидов.

    Один из сыновей Дувы, Кутлук-Ходжа, закрепился в Восточном Афганистане. И сразу после вступления во владение своим наделом он организовал новый разбойный набег и дошел до ворот Дели (1299–1300 гг.?). В 1303 г. 120 тыс. воинов чагатайской армии во главе с принцем Тургаем совершили новый поход. Монголы встали лагерем под стенами Дели и в течение двух месяцев вели осаду; затем, разграбив окрестности, огромная армия отступила и вернулась в Афганистан: возможно, это случилось из-за отсутствия у тюрко-монголов осадных орудий. В 1304 г. новый рейд: 40 тыс. тюрко-монгольских всадников разграбили Пенджаб, к северу от Лахора, и дошли до Амрохи, к востоку от Дели, где их разгромил Туглуп, военачальник султана Ала-ад-Дина: 9 тыс. тюрко-монгольских пленников были раздавлены слонами. Чтобы отомстить за их гибель, чагатайский принц Кебек огнем и мечом прошел через Мултан, но на обратном пути его настиг на берегах Инда Туглуп и устроил побоище (1305–1306 гг.). На этот раз пленных монголов отправили в Дели, где их бросили под ноги слонов.

    Между тем персидские ханы считали бедствием появление чагатайской колонии в Восточном Афганистане, которой правил Кутлук-Ходжа.

    Преемником его стал сын Давуд-Ходжа. В 1313 г. персидский хан Олджайту послал туда армию, которая заставила Давуд-Ходжу уйти в Мавераннахр. Давуд-Ходжа пришел к своему дяде и сюзерену, чагатаидскому хану Есен-Буке, молить о помощи. Есен-Бука направил против персидского ханства войско под командованием Кебека и Давуд-Ходжи. Они перешли через Амударью, разгромили противника на Мургабе и разграбили Хорасан до самого Герата (1315 г.). Но им пришлось покинуть захваченную территорию, когда на Чагатайское ханство напали с тыла тюрко-монголы Китая. Есен-Бука был вынужден вступить в другую войну с Пекином и потерпел поражение от императорских войск в предгорьях Тенгри, между Кучей и Иссык-Кулем. В отместку он перебил посланников великого хана, которые возвращались из Ирана в Пекин. После этого Тогачи во главе императорской армии вторгся в Чагатайское ханство и разгромил зимнюю резиденцию Есен-Буки на Иссык-Куле, а также летнюю ставку на Таласе.

    В довершение этих бед один из чагатаидских принцев, Яссавур, поссорился с Есен-Букой и Кебеком, переправился через Амударью и вместе со своими союзниками-вассалами, в числе которых было много жителей Бухары и Самарканда, пришел на поклон к персидскому хану. Тот принял и устроил прибывших на территории Восточного Афганистана, впрочем уже завоеванной чагатаидами: Балх, Бадахшан, Кабул и Кандагар (1316 г.). Вскоре после этого Яссавур поднял бунт против персидского хана и стал хозяином части Хорасана (1318 г.). Но правитель Чагатайского ханства Кебек, унаследовавший трон своего брата Есен-Буки, личный враг Яссавура, предложил помощь персидскому хану. В то время как персидская армия наступала на Яссавура с тыла, чагатайское войско перешло через Амударью и атаковало его с фронта. Брошенный своими солдатами, Яссавур погиб во время отступления (1320 г.).

    Судя по монетам, Кебек царствовал до 1326 г. По замечанию Бартольда, значение его правления заключается в том, что в отличие от своих предшественников он проявлял интерес к старой цивилизованной стране Мавераннахр и к городской жизни. В окрестностях Нахшеба или Насефа (к юго-западу от Самарканда) он построил дворец, который дал имя нынешнему городу Карши (по-монгольски – дворец). Именно он ввел в обращение монеты из серебра, которые позже стали называть «кебеки» – первые официальные деньги Чагатайского ханства. Прежде здесь не было других монет, кроме тех, что чеканили некоторые города или местные династии. Тем не менее несмотря на ситуацию в Мавераннахре, Кебек не принял мусульманство.

    У Кебека были три брата-наследника: Элджигидай, Дува-Тимур и Тармаширин. Двое первых процарствовали по нескольку месяцев.

    Царствование Тармаширина продолжалось долго: 1326–1333 гг. (?). В 1327 г. он возродил традицию крупных экспансий в Индию, дошел до ворот Дели и, по некоторым источникам, ушел оттуда, только получив огромный выкуп. По другим источникам, султан Дели Мохаммед-ибн-Туглук отбросил и преследовал его армию до Пенджаба. Впрочем, Тармаширин, несмотря на свое буддийское имя, взятое из санскрита, принял ислам и стал султаном под именем Ала-ад-Дин.

    Но если это обращение было благожелательно принято жителями Мавераннахра, то оно вызвало неодобрение со стороны кочевников Иссык-Куля и Или, которые увидели в нем измену чингисидской Ясе. В этой связи против правления Тармаширина началось восстание (1333–1334 гг.), которое привело к восхождению на трон хана Джинкши, внука Дувы (он царствовал в долине Или с 1334 по 1338 г.).

    Антимусульманская реакция, характеризующая это царствование, была на руку несторианцам, пребывающим в большом количестве среди жителей Алмалыка и Пишпека, и католическим миссионерам, которые в течение нескольких месяцев снова могли проповедовать и строить церкви. Один из сыновей хана Джинкши (в возрасте семи лет) получил с согласия отца крещение под именем Жан.

    В 1338 г. папа Бенуа ХII назначил в Алмалык епископа, францисканца Ришара Бургундского. Но почти сразу, в 1339–1340 гг., Ришар принял мученическую смерть от рук илийских мусульман вместе со своими соратниками: Франсуа из Александрии, Паскалем из Испании, Лораном Анконским, братом Пьером, индусом, служившим переводчиком, и торговцем Джилотто. В следующем году в долину Или все-таки прибыл другой папский легат, Кан де Мариньолли. Он ехал с официальной миссией к великому хану Пекина через Каффу, Кыпчакское ханство и Чагатайское ханство. Он остановился в Алмалыке, проповедовал, построил или перестроил церковь, крестил многих жителей. Его роль посла при великом хане заслуживает уважения, тем более что его предшественников просто убили. Однако после его отъезда христианская община Алмалыка быстро исчезла. А то, что оставалось от старого несторианского центра на берегах Или, не пережило преследований темуридов.

    Итак, Чагатайское ханство разделилось на два ханства во главе с двумя разными ветвями ханской семьи: Мавераннахр, с одной стороны, а с другой – Моголистан: Иссык-Куль, Талас, Или, верховье Чу, Эбинор.

    В Мавераннахре (ханская резиденция в Карши) правил Казан (1343–1346 гг.), сын Яссавура, которого «Зафарнаме» изображает как тирана. Возможно, это связано с тем, что он пытался подавить непослушную тюркскую знать Мавераннахра, которая посадила его на трон. Вождем этой знати был в то время эмир Казган, надел которого находился на северном берегу Амударьи, севернее Кундуза. Он поднял бунт против Казана, но тот разгромил его в первом сражении между Термезом и Карши и, как говорится в источниках, выбил стрелой глаз Казгану. Но вместо того, чтобы развить свой успех, Казан перезимовал в Карши, где часть его войск бросила предводителя. И Казган снова напал на него, разбил его войско, а сам Казан погиб (1346–1347 гг.).

    Став хозяином Мавераннахра, Казган разорвал отношения с чагатаидами и посадил на мавераннахрский трон марионетку, потомка Угэдея по имени Данишмендиа (1346–1347 гг.), после чего умертвил своего ставленника и, вернувшись к чагатаидам, сделал ханом Буян-Кули, внука Дувы (1348–1358 гг.). Похвалы «Зафарнаме» в адрес Буян-Кули говорят о том, что в руках Казгана он был послушным исполнителем.

    В сущности, чагатаиды Мавераннахра уже были не более чем ханами-марионетками, а вся власть перешла в руки местной тюркской знати – сегодня Казган, завтра Амир Темур. Так называемое монгольское ханство превратилось в тюркское царство.

    Правление Казгана (1347–1357 гг.) не было бесславным. Он начал с того, что показал силу мавераннахрцев в Иране. Иранский царь Герата, Хоссейн Керт, разграбил районы Андхоя и Шебургана, зависимые от Мавераннахра, хотя находились они на южном берегу Амударьи. Казган привел с собой марионеточного хана Буян-Кули, заблокировал Герат (1351 г.), и заставил Керта признать себя его вассалом и в этом качестве нанести визит в Самарканд. Таким образом, когда исчезновение тюрко-монгольского ханства в Иране вызвало в Восточном Иране неожиданную иранскую реставрацию (керты в Герате, сарбедарийцы в Себзеваре, мозаффериды в Ширазе), Казган, истинный прототип Амира Темура, решил поставить во главе мавераннахрской знати тюркский элемент взамен иранского.

    После убийства Казгана (1357 г.) его сын Мирза Абдаллах оказался неспособен продолжить дело отца. Он возжелал жену хана Буян-Кули и, чтобы заполучить ее, велел убить этого принца в Самарканде (1358 г.), чем вызвал недовольство мавераннахрских феодалов, в частности враждебное отношение Байана Сельдуза и особенно Хаджи Барласа, дяди будущего Амира Темура, правителя Кеша. Они вдвоем изгнали Абдаллаха в Андереб, в северной части Гиндукуша, где он умер. Распри между мавераннахрскими феодалами ослабляли их и в конце концов спровоцировали неожиданную чингисидскую реакцию.

    Итак, пока чагатайская ветвь Мавераннахра превращалась в семью ханов-марионеток при местных тюркских феодалах, кочевники Моголистана после недолгого периода анархии восстановили ханскую власть чагатаидов. Главным монгольским кланом этого региона были дуглаты, владевшие очень большими территориями как в Моголистане, вокруг Иссык-Куля, так и в Кашгарии, которая тогда называлась Алты-Шахр. В середине ХIV в. клан дуглатов возглавляли три брата – Тулик, Буладжи и Камар-ад-Дин, которые были фактическими хозяевами страны. Как сказано в «Тарихи-Рашиди», в 1345 г. Буладжи правил от Иссык-Куля до Кучи, а также в Бугуре и вдоль границы Ферганы с Лобнором, его ставка находилась в Ак-Су. Именно он предложил отыскать выходца из семьи чагатаидов, не связанного с феодалами Мавераннахра, и восстановить в его лице Илийское ханство, или, как тогда называли эту территорию, Моголистан.

    Оказалось, что в восточной части Моголистана живет некий Туглук-Тимур, никому почти не известный, хотя его считали сыном Есен-Буки. Этого настоящего – или ненастоящего – чагатаида Буладжи велел привезти в Ак-Су. Там он устроил ему пышный прием и провозгласил ханом. Старший брат Буладжи, Тулик, стал первым эмиром империи.

    Если дуглаты хотели только назначить номинального хана, чтобы придать видимость чагатайской законности, их постигло разочарование. Туглук-Тимур оказался сильной личностью во всех отношениях. Его царствование (1347–1363 гг.) стало важным эпизодом в истории Мавераннахра и Моголистана, и прежде всего, в смысле религии. Если тюрко-таджики Мавераннахра, жители Бухары и Самарканда, были фанатичными мусульманами, то тюрко-монголы Моголистана, полукочевники Или и Ак-Су, в своем большинстве оставались язычниками, буддистами и шаманистами. Но исламская пропаганда начинала действовать и на них. Старший из дуглатов, эмир Тулик, находившийся в Кашгаре, обратился в новую веру. Три года спустя Туглук-Тимур сделал то же самое, выполнив, как говорится в «Тарихи-Рашиди», обет, данный в трудную для себя минуту: «Он сделал себе обрезание, и в тот же день 160 тыс. его соплеменников побрили себе головы и приняли ислам».

    Туглук-Тимур, каким он описан в воспоминаниях Мохаммеда Хайдар-Дуглата, был ловкий и энергичный правитель. Помимо духовного притяжения ислама, он, конечно, понимал важность самого факта его обращения в эту религию для будущего завоевания Мавераннахра: Бухара и Самарканд стоили почитания Корана…

    Во всяком случае, укрепив свои позиции в Моголистане, Туглук-Тимур планировал распространить всю власть на западную часть Чагатайской страны. Момент был самый благоприятный. После ссылки эмира Абдаллах-ибн-Казгана Мавераннахр погрузился в анархию и оказался на грани распада. Оба эмира, Байан Сельдуз и Хаджи Барлас, одержавшие победу над Абдаллахом, не сумели установить прочную власть. Байан Сельдуз, которого «Зафарнаме» изображает «добрым и милосердным», был горький пьяница. Хаджи Барлас, несмотря на сильные позиции в своем уделе, Кеше, впоследствии показал себя слабой личностью. За исключением земель этих принцев, остальная часть Мавераннахра была разделена на множество удельных княжеств, управляемых местными тюркскими феодалами. Туглук-Тимур решил воспользоваться этой ситуацией. В марте 1366 г. он вторгся в Мавераннахр и двинулся прямо из Ташкента на Шахризябс. Хаджи Барлас, имея в распоряжении шахризябские и каршийские войска, сначала оказал сопротивление, а потом, перед лицом превосходства неприятеля, переправился через Амударью и ушел в Хорасан.

    Победа Туглук-Тимура была настолько полной, что племянник Хаджи Барласа, будущий Амир Темур, которому тогда было 26 лет, предусмотрительно примкнул к победителю. «Зафарнаме», панегирик Темуридов, пытается доказать, что будущий великий Амир Темур подчинился агрессору для того, чтобы успешнее противостоять вторжению, что он сделал это по совету своего дяди, добровольно удалившегося в ссылку и т. д. Несостоятельность этих оправданий очевидна из самого контекста событий. Ценой своего подчинения Туглук-Тимуру Амир Темур получил Шахризябс, ранее принадлежавший Хаджи Барласу, Правда и то, что когда вскоре после этого Туглук-Тимур возвратился в Моголистан, Хаджи Барлас пришел из Хорасана в Мавераннахр, разгромил Темура и вынудил его не только вернуть Шахризябс, но и сделаться его вассалом. Однако Туглук-Тимур не замедлил снова направиться из Моголистана в Мавераннахр. После его появления в Ходженте мавераннахрская знать безоговорочно приняла его как сюзерена. Байан Сельдуз сопровождал его в Самарканд, и на этот раз Хаджи Барлас склонил перед ним голову; но через некоторое время хан приказал убить ходжентского эмира, и Хаджи Барлас, испугавшись, бежал в Хорасан, где его зарезали разбойники около Себзевара. В итоге этих драматических событий Темур стал предводителем барласского клана и одновременно полновластным хозяином Шахризябса, хотя и в качестве добровольного вассала хана Туглук-Тимура. Внук Казгана, эмир Хусейн, получил для себя надел на северо-востоке Афганистана, с Балхом, Кундузом, Бадахшаном и Кабулом по обе стороны Гиндукуша. Туглук-Тимур лично двинулся против него, нанес ему поражение на реке Вахш, вступил в Кундуз, продвинулся до Гиндукуша и по примеру своего предка Чингисхана провел весну и лето в этой стране. Вернувшись в Самарканд после этой кампании, он казнил Байан Сельдуза и, уходя в Моголистан, оставил правителем Мавераннахра своего сына Ильяс-Ходжу, а наставником сына сделал Темура. Тогда никто не мог предположить, что молодой человек, приставленный ментором к сыну Туглук-Тимура, несколько лет спустя положит конец чагатайской реставрации и построит на этом месте новую империю, империю Амира Темура.

    В правление Туглук-Тимура, этого энергичного и сильного хана, было полностью восстановлено единство старого Чагатайского ханства.

    Золотая Орда. Становление

    Мы уже упоминали о том, что Чингисхан дал своему сыну Джучи, умершему за шесть месяцев до смерти отца, в феврале 1227 г., равнины к западу от Иртыша: Семипалатинск, Акмолинск, Тургай, Уральск, Адаж и Хорезм (Хива). Умирая, Чингисхан оставил эти земли сыновьям Джучи, но большую часть второму сыну – Бату.

    Один из братьев Бату по имени Орда-Ичен, старший в семье, но остававшийся в тени, получил земли в нынешнем Казахстане. На юге его территория включала в себя правый берег Сырдарьи, от города Сыгнака у гор Кара-Тау до дельты реки на берегу Арала, в том числе полосу на левом берегу дельты, которая тянулась до дельты Амударьи, т. е. почти все восточное побережье Аральского моря. На севере это был бассейн Сары-Су и массив Улу-Тау, отделявший бассейн от Тургая. Ханство Орда-Ичена в дальнейшем вошло в историю под названием Белая Орда (Ак-Орда).

    Другой брат Бату, Шейбан, который проявил себя в венгерской кампании 1241 г., получил при разделе территории к северу от владений Орды: к востоку и юго-востоку от Южного Урала, значительную часть нынешней Актюбинской области и Тургая. Летом его лагерь находился между Уральскими горами, рекой Илек (приток Урала к югу от Оренбурга) и рекой Иргиз; зимой он перебирался ближе к улусу Орды-Ичена. Впоследствии шейбаниды расширили свои владения за счет части Западной Сибири.

    Бату после победоносных кампаний 1236–1240 гг. прибавил к своим владениям всю древнюю кыпчакскую страну и всю древнюю булгарскую территорию, не говоря уже о протекторате над русскими княжествами.

    В результате тюрко-монгольских походов на огромной территории Дешт-и-Кыпчак и ряда смежных с ним областей образовалось большое государство, именуемое в восточных источниках улусом Джучи.

    Основы Золотой Орды как автономного государства внутри Монгольской империи заложил хан Бату после своего возвращения из венгерского похода в 1242 г.

    Самое раннее упоминание термина «Золотая Орда» встречается в персидских источниках. Очевидно, этот термин первоначально применялся к Орде самого Чингисхана, а у того он возник, надо полагать, под влиянием Цзиньского царства, императора которого Рашид-ад-Дин именует Алтын-ханом, т. е. Золотым ханом.

    Одним словом, Золотой Орде принадлежали огромные пространства, даже учитывая только европейскую часть ханства: прежде всего, продольная степная полоса на северном берегу Черного моря, бассейн реки Урал, нижнее течение Дона, Донца, Днепра и Буга, устье Днестра и нижнее течение Прута. Эти степи продолжались на Северном Кавказе через бассейны Кубани, Кума и Терека. Таким образом, речь идет обо всей европейской части древней Скифии, а в стране булгар – о зоне лесов и культурного земледелия, которые омывают среднее течение Волги и ее приток Кама. Как описывает древнюю Скифию Геродот, это были «пустынные, безграничные степи», такую же картину «Европейской Монголии» дает Рубрук: «Мы все время двигались на восток, перед нами не было ничего, кроме неба и земли, иногда справа показывалось море и еще, то здесь, то там, команские (кыпчакские) курганы». В этих пустынных местах кочевали монгольские орды или, скорее, тюркские войска, включавшие в себя монгольские элементы, потому что по завещанию Чингисхана для Бату было выделено только 4 тыс. истинных монголов, а вся остальная его армия состояла из тюрков-союзников: кыпчаков, булгар, огузов и т. д. Этот факт, в частности, объясняет процесс быстрой тюркизации улуса Джучи.

    Нет сомнения, что в улус Джучи ушло немалое количество монголов с семьями. Однако передвижение это, тесно связанное с завоеванием, ни в коей мере не могло рассматриваться как переселение. Основная масса монголов осталась у себя на родине, в Монголии. Естественно, что в такой обстановке не могло быть речи о монголизации завоеванных стран, в частности Кыпчакии. Аль-Омари писал: «В древности это государство было страной кыпчаков, но когда ими завладели татары, то кыпчаки сделались их подданными. Потом татары смешались и породнились с кыпчаками, и земля одержала верх над природными и расовыми качествами татар, и все они стали точно кыпчаки, как будто они одного с ними рода, оттого что татары поселились на земле кыпчаков, вступали в брак с ними и оставались жить в земле их (кыпчаков)».

    Насколько процесс тюркизации был скор и значителен, видно из того факта, что уже в ХIV в. в улусе Джучи сложился литературный язык – не монгольский, а тюркский, причем с признаками кыпчакских и огузских элементов.

    Итак, Дешт-и-Кыпчак – кыпчакская степь – Кыпчакское ханство представляло собой сердцевину ханства Бату. Его западной оконечностью была Булгария, а восточной – Хорезм. На севере сопротивление Руси было сломлено, но еще следовало установить механизм оккупации и контроля. На юге владычество Бату простиралось до Крыма и Северного Кавказа. Заказказье, оккупированное тюрко-монголами во время царствования Угэдея, и Сельджукский султанат в Малой Азии формально не находились под юрисдикцией Бату. Однако тюрко-монгольскими войсками в этих регионах командовали армейские военачальники (нойоны), а не кто-либо из ханов-чингисидов. Таким образом, из всех чингисидов ближе всех к арене событий располагался Бату. Можно было ожидать, что он проявит интерес к недавно завоеванным землям, поэтому правители этих земель спешили установить с ним контакты. К примеру, сельджукский султан Кай Хосров II направил три посольства к Бату. Грузинский царь Давид прожил некоторое время при дворе Бату как заложник.

    Первый хан Золотой Орды – Бату – понимал особую важность Нижнего Поволжья, которое он сделал ханской ставкой: здесь пролегала магистраль караванной торговли; отсюда было ближе к другим монгольским государствам; культурная полоса по Нижней Волге была так близка от степи, что здесь легко было сочетать оседлое и кочевое хозяйство. С именем основателя Золотоордынского государства связано строительство крупного города Сарая, в отличие от другого Сарая, основанного братом Бату, Берке-ханом. В исторической литературе эти города были известны под названием Старый Сарай и Новый Сарай.

    Бату оказывал большое влияние на монгольскую политику в качестве главы (разумеется, с согласия своего брата Орды-Ичена) старшей ветви чингисидов. Между тем он никогда не претендовал на титул верховного хана. Даже в самом начале он уважал решения своего предка, который оставил империю дому Угэдея. Такая почтительность, вероятно, объясняется сомнением насчет происхождения Джучи. Очевидно, поэтому Чингисхан не питал особой любви к Джучи, и тот провел последние пять лет жизни в своем уделе, не принимая участия в походах Чингисхана, ну, а в конце охлаждение между отцом и сыном стало совершенно очевидным. Все это с самого начала повлияло на роль джучидов, роль второго плана. Бату взял реванш в 1250–1251 гг., вызвав крах дома Угэдея и восхождение дома Толуя. Он решительно вмешался в этот спор в Алмалыке в 1250 г., а в 1251 г. послал своего брата Берке в Монголию, чтобы посадить на трон Мункэ, сына Толуя, в противовес угэдеидам. С тех пор Мункэ оставался должником Бату. В 1254 г. Мункэ заявил Рубруку, что его могущество и мощь Бату распространяются на земле подобно лучам солнца, и эти слова намекают на некое единство империи. Впрочем, Рубрук отмечает, что на землях Мункэ проявляли больше уважения к людям Бату, чем во владениях Бату к представителям Мункэ.

    По мнению Бартольда, в период между 1251 и 1255 гг. тюрко-монгольский мир был практически поделен между великим ханом Мункэ и старейшиной Бату, а граница между двумя владениями проходила по Чуйским и Таласским степям. Среди других членов чингисидской семьи Бату выполнял функции верховного арбитра и «делателя императоров». О его личности бытуют два противоположных мнения, что совершенно естественно. Тюрко-монголы называли его «добрый принц» и восхваляли его щедрость. Напротив, для христиан он был вдохновителем беспримерных жестокостей, которые имели место во время кампаний 1237–1241 гг. в России, Польше и Венгрии.

    Европейский поход 1237–1241 гг. через славянскую Русь, Польшу, Силезию, Моравию, Венгрию и Румынию, в котором участвовали представители всех ветвей чингисидов, был организован по инициативе Бату. Он был предводителем, по крайней мере номинальным (стратегическое командование находилось в руках Субэтэя). Бату получил все возможные выгоды от этого похода. Тюрко-монголы не только подавили кыпчаков, но и покорили русские княжества – Рязанское, Суздальское, Тверское, Киевское и Галицкое, которые более двух столетий оставались вассалами Золотой Орды. До ХV в. они находились в прямом подчинении у хана, который по своей воле выдавал ярлыки, назначал и снимал русских князей, а те должны были являться в его ставку на Нижней Волге и «бить ему челом». Эта политика унизительной зависимости ведет начало от великого князя Владимирского, князя Ярослава, который в 1243 г. пришел с поклоном к Бату и получил от него звание «старейшины русских князей». (Кстати, в 1246 г. он участвовал в избрании великого хана Гуюка, а мать-императрица Торагана «кормила его из своей руки», как писал Карпини, в результате чего он заболел и через семь дней умер, причем его лицо было покрыто подозрительными пятнами.)

    В 1250 г. князь Даниил Галицкий также приехал выразить свое повиновение и просить посвящения в князья. Великий князь Александр Невский (1252–1263 гг.), сын и преемник Ярослава, извлек всю возможную пользу от тюрко-монгольского протектората, чтобы отразить натиск врагов России на Балтике. Таким образом, рабство было единственным условием, позволившим стране пережить те тяжелые времена. Московия оставалась в рабстве до освобождения ее Иваном III в конце XV в.

    История Золотой Орды коренным образом отличается от истории других чингисидских ханств. Если в остальных покоренных странах тюрко-монголы более или менее приспосабливались к новой среде и в той или иной мере воспринимали уроки покоренных народов, если в Китае Хубилай и его потомки становились китайцами, потомки Хулагу в Иране становились ильханами, то их родичи, ханы Южной Руси, отторгали славяно-византийскую цивилизацию и не приемлели русификации. Как показывает географическая номенклатура, они оставались «золотоордынскими ханами», т. е. наследниками тюрко-монгольской орды.

    Исламизация монгольских ханов поверхностная, с точки зрения культуры, и изолированная, с европейской точки зрения, изменила эту ситуацию в том смысле, что она, не приобщив их к старой цивилизации Ирана и Египта, окончательно отрезала монгольских ханов от западного мира и сделала их, как позже случилось с османами, чужаками, зацепившимися за европейский континент, не ассимилировавшимися и не поддавшимися ассимиляции.

    В течение всего существования Золотой Орды Азия начиналась у южного порога Киева. Плано-Карпини и Рубрук отмечали, что люди с запада, прибывавшие в ханство Бату, словно попадали в совершенно другой мир. Без сомнения, у тюрков-хазар Х века было больше «западного», чем у наследников Джучи. Хотя и в Золотой Орде можно обнаружить признаки влияния исламской и русской культур.

    Между тем надо признать, что судьба могла повернуться по-другому. Что бы ни писал Рубрук, который за невежеством и пьянством несторианского духовенства не увидел политического несторианства для Тюрко-монгольской империи, христианство пустило корни в самом доме Бату. Сын Бату, Сартак, вопреки утверждениям путешественника-францисканца, был несторианцем. Армянские (Киракос), сирийские (Бар-Хебраеус) и мусульманские (Джузджани и Джувейни) источники согласны в этом вопросе. Потребовалась череда непредвиденных событий, чтобы принц-несторианец не стал преемником своего отца. Когда Бату умер в возрасте 48 лет (1256 г.) в своей ставке на Нижней Волге, Сартак находился в Монголии при дворе великого хана Мункэ. Мункэ даровал ему власть над Кыпчакским ханством, но Сартак умер на обратном пути или вскоре по прибытии на Волгу. Тогда Мункэ назначил ханом Кыпчакии молодого принца Улагчи, которого Джувейни считает сыном, а Решид-ад-Дин – братом Сартака. Регентство доверили вдове Бату. Но Улагчи также умер (1297 г.), и кыпчакским ханом стал Берке, брат Бату.

    Итак, сделаем некоторые выводы.

    Хотя Золотая Орда и называлась улусом Джучи, однако сам Джучи в судьбе Золотоордынского государства не сыграл фактически никакой роли. Первым ханом был завоеватель Восточной Европы и основатель Золотой Орды – Бату. Время его царствования правильнее было бы считать с 1236 (т. е. с года покорения всего Дешт-и-Кыпчака) по 1256 гг.

    Кочевой феодал, шаманист по своим воззрениям, Бату не растерялся в сложной обстановке молодого государства, выросшего из тюрко-монгольского завоевания Юго-Восточной Европы. Бату сразу же взял жесткий курс, главной целью которого являлось получение максимальных доходов путем жесточайших форм феодальной эксплуатации. Он наладил взимание дани с покоренных русских княжеств, создал аппарат для выполнения разных феодальных повинностей и податей с земледельческого и кочевого населения, а также с ремесленников и купцов в городах Крыма, Булгара, Поволжья, Хорезма и Северного Кавказа. Наконец, он много сделал, чтобы вернуть всем завоеванным областям былую торговую жизнь, которая так резко оборвалась в связи с опустошением в результате тюрко-монгольского завоевания.

    Бату пришлось действовать в наиболее ответственные годы после смерти Чингисхана (1227 г.). Он был активным лицом в жизни империи при великом хане Угэдее и принимал деятельное участие в выдвижении дома Толуя, когда на престоле оказался Мункэ – сын Толуя. Тогда два дома – Джучи и Толуя – объединились против двух домов Угэдея и Чагатая.

    Бату принимал участие во всех главных военных предприятиях тюрко-монголов, отправляя свои отряды на помощь основному войску и рассчитывая, конечно, получить свою долю добычи. В этой связи Джузджани писал: «В каждой иранской области, подпавшей под власть монголов, Бату принадлежала определенная ее часть, и над тем округом, который составлял его удел, были поставлены его управители». Впоследствии, это дало повод джучидам предъявить свои претензии на Азербайджан.

    При Бату сношения Золотой Орды с центром Тюрко-монгольской империи были вполне налажены. Начиная со времени правления Угэдея, по всей тюрко-монгольской империи хорошо работала общеимперская почта. Согласно «Сокровенному сказанию», «…повсюду от тысяч выделяются смотрители почтовых станций – ямчины и верховые почтари – ямы, и послы впредь обязуются за исключением чрезвычайных обстоятельств следовать непременно по станциям, а не разъезжать по улусу».

    Небезынтересна одна деталь: Угэдей дал распоряжение Бату, чтобы он провел от себя указанные ямы по направлению к улусу Чагатая, а тот в свою очередь должен был вывести ямы по маршруту на Каракорум. Лучше всего почта была налажена на участке Каракорум– Пекин.

    Мусульманские, армянские и другие источники согласно говорят об исключительной роли, которую Бату-хан играл в жизни Тюрко-монгольской империи. Рубрук писал: «Этот Бату наиболее могуществен по сравнению со всеми князьями татар, за исключением императора (великого хана), которому он обязан повиноваться».

    По словам Джузджани: «Похоронили его (Бату) по обряду монгольскому. У этого народа принято, если кто из них умирает, то под землей устраивают место вроде дома или ниши. Место это украшают ложем, ковром, сосудами и множеством вещей, хоронят его с оружием и со всем его имуществом. Хоронят с ним в этом месте и некоторых жен и слуг его, да того человека, которого он любил более всех. Затем ночью зарывают это место и до тех пор гоняют лошадей над поверхностью могилы, пока не останется ни малейшего признака места погребения».

    Что касается правления следующего хана – Берке (1257–1266 гг.), – то при нем Золотая Орда уже вполне сложилась как крупное государство. Царствование Берке окончательно определило ориентацию Золотой Орды. Причем влияние Берке оказалось настолько сильным, что страну кыпчаков иногда называли «страной Берке», т. е. Дешт-Берке. Если бы Сартак жил дольше, можно предположить, что христианство было бы под ханской защитой. А Берке склонялся к исламу, хотя и он, как и все монголы-чингисиды, проявлял религиозную терпимость. Несторианство представляло собой одну из религий его окружения, поэтому он не запретил эту веру. Но во внешней политике его симпатии были на стороне мусульман, чем можно объяснить начало процесса исламизации в Золотоордынском ханстве.

    Как мы знаем, Берке вмешивался во все гражданские войны между чингисидами. Он встал на сторону Ариг-Буки против Хубилая, хотя и не оказал первому ощутимой помощи. Затем он воевал, правда безуспешно, против чагатайского хана Туркестана Алугу, который в период между 1262 и 1265 гг. отобрал у него Хорезм, считавшийся вассалом Золотой Орды, а после этого встал на сторону Чагатайского ханства. Позже (около 1266 г.) Алугу отвоевал у Берке (или у его брата Орды-Ичена) Отрар, важный перевалочный пункт караванного пути на северном берегу Сырдарьи, и разрушил этот город, в результате чего западная Чуйская степь перешла под контроль Чагатайского ханства в ущерб потомкам Джучи. А Берке, чьи войска были связаны военными делами на Кавказе, ничего не мог поделать с этим противником.

    Если мусульманская ориентация Берке и не стала причиной его разрыва с ханом Ирана Хулагу, как об этом пишут персидские историки, она, во всяком случае, послужила дипломатическим предлогом в этой ситуации. По сообщениям персидских авторов золотоордынский хан упрекал Хулагу в том, что он без согласования с другими принцами-чингисидами истребил население Багдада и предал халифа мучительной смерти. Дом Джучи считал укрепление позиций Хулагу в Азербайджане узурпацией и вызовом, о чем мы упоминали ранее. Поэтому против своих собратьев, тюрко-монголов Ирана, Берке, не колеблясь, примкнул к исконным врагам чингисидов, сторонникам мусульманского сопротивления, египетским мамлюкам, возглавляемым султаном Бейбарсом. Начиная с 1261 г. между двумя дворами шел обмен посольствами: послы Бейбарса высадились в Судаке, в Крыму, а послы Берке – в Александрии. В 1263 г. оба монарха заключили союз против ильханов Ирана.

    Бейбарс получил двойной выигрыш в этом деле. Отныне он мог рекрутировать тюрков, подданных Золотой Орды, новых мамлюков для своей армии (сам он был тоже тюрк). Но самое главное в том, что благодаря этой блестящей дипломатической победе он нейтрализовал чингисидов, стравив их между собой, и при поддержке дома Джучи окончательно остановил продвижение потомков Хулагу в сторону Сирии (это во многом удалось из-за подрывных действий, проводимых Берке на Кавказе).

    Таким образом, под угрозой со стороны Дербента ильханы Ирана уже не могли взять реванш за поражение под Алеппо.

    Хулагу четко осознавал, какой вред нанес ему Берке. В ноябре—декабре 1262 г. он перешел через Дербентский перевал, который на Кавказе служил границей между двумя ханствами, и продвинулся до Терека, но был там остановлен и отброшен в Азербайджан вражеской армией под командованием Ногая, внучатого племянника Берке. Много всадников хулагуидской армии утонуло при попытке пройти через Терек по льду. И вот плачевные последствия этих ссор между чингисидами: Хулагу перебил всех торговцев-кыпчаков, схваченных в Иране, а Берке аналогично поступил с персидскими торговцами в Кыпчакии. В 1266 г. Ногай в свою очередь прошел Дербентский перевал, затем через Куру и поставил перед угрозой нападения Азербайджан, сердце ильханов. Но он потерпел поражение на Ак-Су от войск Абаги, преемника Хулагу на персидском троне. Ногай был ранен в глаз, а его армия в беспорядке отступила в Ширван. Берке во главе армии сам поспешил вмешаться в события. Он поднялся по северному берегу Куры до Тифлиса и переправился через реку.

    В христианской Европе против тюрко-монгольского ига поднялся русский князь Даниил Галицкий (1257 г.). Он даже отважился напасть на границы ханства, но скоро его вновь привели к повиновению без личного вмешательства Берке и по приказу хана заставили снести большинство построенных им крепостей. С другой стороны, согласно хроникам Кромеруса, в 1259 г. произошло новое движение тюрко-монголов на запад. После похода в Литву, где они вырезали всех, кто не успел спрятаться в лесах или болотах, тюрко-монголы вошли в Польшу вместе с русскими вспомогательными отрядами, которых они насильно привлекли к этой экспедиции. Они вторично сожгли Сандомир, осадили крепость, где укрылись жители. Командир гарнизона, Пьер Кремпский, отказался сдаться. Тюрко-монголы послали к нему на переговоры брата и сына Даниила Галицкого, которые уговорили его сдаться на почетных условиях. Но тюрко-монголы, как обычно, нарушили свое слово и перебили всех. Оттуда они направились в Краков и уничтожили его огнем. Царь Болеслав Целомудренный бежал в Венгрию. Тюрко-монголы разорили страну вплоть до Битома в районе Оппельна и вернулись в Золотую Орду через три месяца, поскольку движение замедляла большая добыча.

    В царствование Берке тюрко-монголы Золотой Орды по просьбе болгарского царя Константина Теша вмешались в балканские дела против византийского императора Михаила Палеолога. Ногай перешел через Дунай с 20 тыс. всадников. Михаил Палеолог двинулся им навстречу, но греки, прибыв к болгарской границе, при виде тюрко-монголов в панике разбежались. Их настигли и почти всех перебили (весна 1265 г.). Михаил Палеолог вернулся в Константинополь на генуэзском судне, а тюрко-монголы разграбили Фракию. В ходе этой кампании (зимой 1269/70 г.) Ногай освободил бывшего сельджукского султана Хосрова II, находившегося в Константинополе в «почетном» плену.

    Михаил Палеолог осознал важность тюрко-монгольского фактора и отдал собственную дочь Евфрозину в жены могущественному Ногаю и отправил с ней великолепные шелковые ткани, впрочем, чингисид заявил, что предпочитает шелку бараньи шкуры. Союз, заключенный между Палеологом и Золотой Ордой, впоследствии очень помог первому. В одно время между ними и мамлюкским султаном Египта образовался настоящий тройственный союз, направленный одновременно против латинян (Карла Анжуйского, Венеции) и против Ирана.

    Тем временем Берке завершил строительство нового города, также названного Сараем. Он располагался на восточном берегу Верхней Ахтубы. Старый Сарай Бату, однако, оставался официальной столицей Золотой Орды при Берке и его преемниках, вплоть до царствования хана Узбека (1313–1341 гг.), когда столица была перенесена в Новый Сарай.

    Предполагаемая дата основания города – 1253 г., дата его разрушения Амиром Темуром – 1395 г. Еще в большей степени, чем бывшая хазарская столица, расположенная по соседству, он сразу приобрел важное коммерческое значение как место стоянки караванов, отправлявшихся в Центральную Азию и на Дальний Восток через Отрар, Алмалык, Бешбалык, страну тангутов, страну онгутов и Пекин. Берке и его преемники, ханы Узбек и Джаныбек, призывали в Сарай исламистов, ханефитов и шафеитов, которые завершили исламизацию страны.

    Берке-хан умер в 1266 г. во время похода на Кавказ против хулагуидов, и гроб с его телом был отправлен в Сарай Бату, где его и похоронили.

    Итак, сделаем выводы по периоду правления Берке-хана. В годы его правления в жизни Монгольской империи произошли крупные изменения. Перенос в 1260 г. столицы из Каракорума в Пекин превратил властелина империи из всемонгольского хана в китайского императора.

    События эти привели к почти полному распаду Монгольской империи. Именно тогда можно было говорить о превращении Золотой Орды в самостоятельное государство.

    С именем Берке связано не только строительство городской жизни в Поволжье, не только расширение и углубление торговой деятельности в Юго-Восточной Европе, но и тяжелая война с хулагуидами и согласованные с задачами войны дипломатические отношения с мамлюкским Египтом.

    Между джучидами и хулагуидами началась распря, причиной которой был вопрос об Азербайджане, где очень высоко ценились пастбища. Берке-хан настаивал на присоединении Азербайджана к Золотой Орде, мотивируя претензии участием своих отрядов в завоевании Ирана и взятии Багдада. Между двумя тюрко-монгольскими государствами, фактическая граница которых пролегала по линии Кавказского хребта у Дербента, начались военные столкновения, продолжавшиеся с перерывами в течение почти целого столетия. Интересна выдержка из трудов Ибн-Васыля, описывавшего полное поражение Хулагу в первом большом столкновении (1263–1264 гг.) на Куре: «…когда Берке-хан прибыл на место битвы и увидал ужасное избиение, то он сказал: „Да посрамит Аллах Хулагу этого, погубившего монголов мечами монголов. Если бы мы действовали сообща, то покорили бы всю землю“».

    В мусульманских источниках обращение Берке-хана в ислам характеризуется как решение расчетливого политика. Связь Золотой Орды с Булгаром, с ремесленно-торговыми и культурными городами Центральной Азии – Ургенчем, Бухарой и другими, откуда в оба Сарая – Сарай Бату и Сарай Берке приезжали ремесленники, купцы, художники, ученые – представители феодально-мусульманской интеллигенции, – несомненно, ставили золотоордынских ханов в положение покровительствующих исламу. Кроме того, настойчиво предлагал принять ислам мамлюкский Египет, а дружба с ним была очень выгодна Золотой Орде. Однако, сколько Берке-хан ни старался углубить исламизацию, последняя при нем захватила только верхние слои господствующего класса, да и то только те, которые были близки к ханскому двору.

    При Берке-хане в 1257 г. была произведена в русских феодальных княжествах перепись, имевшая задачей выявить и учесть все население, подлежавшее обложению податями и повинностями.

    В конце своего царствования Берке-хан лишь номинально признавал великого хана Хубилая.

    Золотая Орда фактически стала независимым государством.

    После смерти Берке-хана на золотоордынский престол был избран внук Бату-хана Менгу-Тимур. При правлении хана Менгу-Тимура (1266–1280 гг.) Золотая Орда, ставшая еще при хане Берке фактически независимым государством, свою независимость закрепила юридически. Одной из таких мер, направленных на юридическое оформление независимости Джучиева улуса, была чеканка монеты с именем Менгу-Тимура. Самые первые монеты чеканились в Булгаре. В 1267 г. Менгу-Тимур первый из ханов Золотой Орды дал русскому духовенству ярлык, освободивший митрополита от целого ряда повинностей и урегулировавший взаимоотношения русской церкви с ханами Золотой Орды. В дальнейшем на всем протяжении существования Золотой Орды в государстве не было дискриминации по религиозному признаку. Более того, все культовые служители и учреждения, кроме синагоги, были освобождены от различных податей: налогов и государственных обязанностей.

    В 1269 г. по просьбе новгородцев Менгу-Тимур прислал в Новгород войско для отражения ливонских рыцарей, причем одной военной демонстрации было достаточно для заключения мира «по всей воле новгородской».

    Начались военные действия Золотой Орды в Центральной Азии с улусом Чагатая. Они были вызваны стремлением обезопасить пути караванной торговли на Востоке, которым угрожала опасность со стороны правителя улуса Чагатая – царевича Бурака.

    По инициативе Менгу-Тимура был созван в 1269 г. курултай, который состоялся возле реки Талас. На курултае был установлен мир между улусами Джучи, Угэдея и Чагатая и уточнены границы каждого из них: две трети Мавераннахра были оставлены за Бураком, а одна треть была разделена между внуком Угэдея Хайду и Менгу-Тимуром. На этом курултае по предложению Менту-Тимура был заключен союз между домам Джучи, Угэдея и Чагатая против хулагуидов, с которыми Золотая Орда находилась в состоянии войны.

    Решение курултая имело исключительно важное значение для дальнейшего развития улусов Джучи, Чагатая и Угэдея. Согласно этому соглашению, они были признаны самостоятельными государствами. Их независимость была юридически оформлена и закреплена общим договором – решением курултая, освободившим дома Джучи, Чагатая и Угэдея от посягательств потомков Тули, которые обосновались в Пекине и правили Северным Китаем. Закрепив внешнеполитический успех Золотой Орды решением курултая 1269 г., правительство Менгу-Тимура предприняло ряд мер, направленных на укрепление власти хана в самом Джучиевом улусе: положению, при котором джучидские ханы не получали основных средств. Аппарат имперских чиновников, созданный для сбора дани с Золотой Орды и Руси, потерял свое значение. Теперь дань непосредственно поступала к джучидскому хану. Русские, мордовские, марийские князья (так же, как и князья других народностей в составе Золотой Орды) получили вместе с ярлыком финансовый реестр для сбора золотоордынской дани, которой облагались и жители Золотой Орды. Они делились на две категории: горожане, должные платить десять процентов от прибыли, и кочевники, составлявшие основное войско, выплачивающие сотую часть (к примеру, со ста баранов один отдавался в казну). Правительство Менгу-Тимура стало чеканить серебряные и медные монеты не только в Булгаре, как отмечалось выше, но и в Крыму, а с 1279 г. – в Хорезме.

    Менгу-Тимур продолжил традиции Беркехана и касательно градостроительства. Быстро строились новые города: Аккерман (ныне Белгород-Днестровский), Килия (самый западный город Золотой Орды, находившийся в нескольких десятках километров от Черного моря), Тавань (в 40 км выше Херсона), Крым, Кырк-Ер (недалеко от Бахчисарая), Кафа (Феодосия), Солдай (Судак), Азак (Азов), Сарайчик (в 60 км выше современного Гурьева), Искер (близ Тобольска) и другие города, названия которых на сегодняшний день не сохранились.

    Ко времени правления Менгу-Тимура относят один важный факт – появление на политической сцене такой примечательной фигуры как Ногай.

    Это был очень интересный период в истории Золотой Орды – период двойного правления.

    Двоевластие. Расцвет могущества Золотой Орды

    Так какую же роль играл Ногай? Впервые эта личность упоминается историками при Берке-хане, когда Ногай, джучид младшей ветви, благодаря близким родственным связям с ханским двором и удачному командованию отрядами тюрко-монголов в качестве темника во время битвы с войсками хулагуидов, выдвинулся на одно из первых мест в государстве. Большие организаторские способности, твердость характера, склонность прибегать к жестоким, а иногда и просто коварным средствам открыли перед его страждущей власти и богатства натурой большие перспективы.

    Туда-Менгу (1280–1287 гг.), брат и преемник Менгу-Тимура, согласно Новайри, был очень набожным мусульманином, «соблюдавшим все строгие каноны ислама, всегда окруженным шейхами и факирами». Это была заурядная личность, но курултай избрал Туда-Менгу ханом Золотой Орды.

    Однако Ногай был достаточно силен, чтобы утвердить себя в качестве реального соправителя нового хана. Ногай, как и Туда-Менгу, стал называться ханом. В некоторых западных источниках Ногай назывался императором, а в египетских анналах – маликом. Скорее всего, во время избрания Туда-Менгу Ногай лично объявил себя ханом Мангкытской орды. Возможно, во избежание столкновения между последователями Ногая и Туда-Менгу курултай, избравший последнего ханом кыпчаков, почел за лучшее признать Ногая ханом мангкытов.

    Каким бы ни был формальный статус Ногая, фактически он стал более могущественным, чем официальный хан кыпчаков, хотя это было и недостаточно для того, чтобы полностью устранить последнего. Результатом явилось двойное правление, и хотя время от времени два хана сотрудничали друг с другом, в ряде случаев они отдавали противоречивые приказы, что создавало крайнюю неразбериху. Туда-Менгу не был достаточно силен для того, чтобы открыто противостоять Ногаю.

    Туда-Менгу принял ислам как духовное откровение и стал суфием. Идеи суфизма имели большое влияние в Малой Азии, Иране, а позднее и в Османской империи. Высшим в учении суфизма считался отказ от радостей и красот этого мира; истинный суфий должен жить в бедности, очищать душу через любовь ко всему человечеству и иметь пантеистическое сознание, что считалось сущностью всех религий, через которые народы должны надеяться на спасение.

    Под влиянием суфизма Туда-Менгу утратил интерес к власти и пренебрегал государственными делами, к ужасу своих подданных. Вскоре распространились слухи, что хан душевно болен. В конце концов Туда-Менгу пришлось отречься от престола, и на трон посадили Тула-Буку (1287–1290 гг.), племянника двух прежних ханов. Однако фактическим хозяином ханства был Ногай.

    Францисканец Ладислас, глава миссии в Крыму, в отчете генералу своего ордена от 10 апреля 1287 г. «О путешествии брата Моисея к золотоордынскому двору» ставит Ногая на одну ступень с Тула-Букой, называя его вторым императором. Создается впечатление, что если собственная территория Туда-Менгу, затем Тула-Буки располагалась вокруг Сарая, на Нижней Волге, владения Ногая следует искать ближе к Дону и Донцу. Переписка францисканцев также показывает, что Ногай не питал вражды к христианству; одна из его жен, которую францисканцы называли Джайлак, или Алака, крестилась в Киркьере. А когда мусульмане украли колокол с католической часовни в Крыму, монгольский чиновник наказал виновных.

    Ногай был достаточно надежным союзником византийцев. Здесь следует отметить, что в последний год правления Менгу-Тимура отношения между Ногаем и Византией обострились как из-за болгарских проблем, так и из-за решения Менгу-Тимура вступить в прямые отношения с императором Михаилом VIII. Первым шагом Ногая после смерти Менгу-Тимура стало восстановление дружеских отношений с византийским императором. Он предложил свою помощь против мятежного правителя Фессалии и направил к Михаилу VIII 4 тыс. отборных тюрко-монгольских войск. Император был чрезвычайно удовлетворен, но кампания так и не состоялась из-за внезапной смерти Михаила VIII (1282 г.). В 1280 г. Ногай помог заменить на троне болгарского царя на боярина половецкого происхождения Тертера. Сын и наследник византийского императора Андроник II начал свое правление с признания болгарским ханом Тертера (известного как хан Георгий Тертерий I), который в 1280 г. установил свое правление на значительной части болгарской территории.

    Видимо, по соглашению с Ногаем император Михаил VIII заключил с египетским султаном Килавуном договор, гарантирующий купцам и послам, направляющимся из Золотой Орды или в Орду, беспрепятственное прохождение по морскому пути через Босфор.

    В царствование Тертера (1280–1292 гг.) Болгария была настоящим тюрко-монгольским протекторатом, тесно связанным с Ногаем. Сын Тертера, Святослав, находился в качестве заложника при дворе Ногая, а его сестра вышла замуж за Чеку, сына грозного монгольского властителя. Кстати, дочь Ногая была женой русского князя Федора Рязанского.

    Одним словом, Ногай решил расширить сферу господства тюрко-монголов на запад, и в этой связи рассмотрим общую природу и этническую основу государства Ногая.

    В течение двадцати лет после первого появления Ногая на Балканах (1265–1285 гг.) ему удалось построить процветающую империю. Ее этническим ядром стал его собственный ногайский, или мангкытский, народ, которому подчинялось разнородное множество других народов. Сам ногайский народ продолжал оставаться кочевым. Некоторые завоеванные народы, такие, как половцы, были полукочевниками, такие, как болгары, занимались сельским хозяйством. Важной группой среди подданных Ногая были аланы, которые мигрировали из Крыма и района нижнего Дона в Молдавию в начале его правления. Следует вспомнить, что другая группа аланов занимала именно этот регион около 400 г. н. э., как раз в то время река Прут стала называться Аланской рекой. По всей вероятности, именно в V в. был основан город Яссы, который в дальнейшем стал важным торговым городом, называемым в русских летописях «Ясским (или Асским) Торгом».

    Далее, во владениях Ногая было много русских, среди них бродники в районах Нижнего Днестра и Нижнего Дуная. Русские на этой территории также занимались торговлей. Перечень «русских городов» этого периода в Молдавии записан в Воскресенской летописи.

    Последними по очереди, но не по значению должны быть упомянуты валахи (румыны). Следует вспомнить, что предки румын жили на Балканском полуострове, на землях Нижнего Дуная и в Трансильвании со времен Римской империи. В ХII в. валахи вместе с половцами приняли активное участие в создании так называемого Второго Болгарского Царства. В Трансильвании румыны находились под постоянным влиянием мадьяр. С этой точки зрения тюрко-монгольское вторжение в Венгрию в 1241 г. можно считать важной вехой в истории румынского народа, поскольку оно смягчило давление со стороны мадьяр, хотя бы на какое-то время. Как группа, входящая в федерацию народов, управляемых Ногаем, румыны в конце концов оказались в состоянии утвердиться как более или менее сплоченная общность сначала в Валахии, а позднее в Молдавии. В Молдавии они жили в тесном контакте как с аланами, так и с русскими. Румыны приняли кириллический алфавит, и их цивилизация в то время находилась под значительным славянским влиянием.

    Согласно византийскому историку Георгию Пахимересу, все народы, подчиненные Ногаю, постепенно перешли под тюрко-монгольское влияние, надевая тюркские одежды и изучая тюрко-монгольский язык. Социологически империя Ногая напоминала западноскифское и сарматское государства, а также Готское королевство IV в. Простираясь от Днепра на запад к территории Нижнего Дуная, она занимала примерно ту же территорию, что и Готское королевство. Государство было богато сельскохозяйственными продуктами и рыбой и удобно расположено для ведения широкой торговли с Венгрией, Литвой и Русью на севере, с Византией на юге и с Крымом на востоке.

    Быстрый рост государства Ногая не мог не отразиться на соседних странах, особенно на Венгрии. Как мы знаем, Венгрия была захвачена тюрко-монголами в 1240–1241 гг. Уход Бату-хана в 1242 г. предотвратил включение ее в состав Монгольской империи, но даже после этого монголы считали мадьяр потенциальными членами тюрко-монгольской федерации ввиду их исторического происхождения. Тюркский элемент в Венгрии существенно усилился благодаря миграции туда сильной группы половцев в 1239 г. С ними обосновалась и группа аланов. Румыны составляли еще один немадьярский элемент в Трансильвании. С половцами, аланами и румынами в Ногайской империи Венгрия теперь была значительно более, чем раньше, открыта для влияния народов из причерноморских степей.

    Результатом этого стало возрождение старых степных традиций при венгерском дворе, по крайней мере – среди части мадьяр, и рост влияния орды Ногая и половцев в венгерских делах. Правящий король Венгрии Ласло IV (1272–1290 гг.) имел половецкое происхождение по матери, которая была половецкой княгиней. Именно через своих половецких родственников Ласло IV постепенно пристрастился к образу жизни и привычкам степных народов. Он зашел столь далеко, что заключил в тюрьму свою супругу, королеву Изабеллу Анжуйскую, взял себе в жены двух ногайских княжон и отрекся от христианства. Это, естественно, вызвало негодование папы, а также опасения у соседних христианских правителей. В самой Венгрии существовала сильная оппозиция татаризации страны. Лишь небольшая часть мадьяр выразила готовность следовать за королем по избранному им пути.

    Именно на таком фоне можно лучше понять вмешательство Ногая в венгерские дела. Обеспокоенный оппозицией христиан, король Ласло IV достиг взаимопонимания с ханом Ногаем, который в свою очередь вступил в сотрудничество с ханом Тула-Букой (до вступления последнего на престол).

    Интервенция Ногая помогла Ласло IV на некоторое время удержать трон. При таком стечении обстоятельств, однако, венгерский король начал сомневаться в мудрости своей собственной политики и, казалось, был готов к тому, чтобы вернуться в лоно христианства, но в 1290 г. был убит половцами. Его смерть знаменовала собой окончательную победу христианства в Венгрии. Фердинанди считал Ласло IV подражателем Аттилы.

    После венгерской кампании Ногай и Тула-Бука переместили свое внимание на Польшу. Их целью, по всей вероятности, было предвосхитить польскую интервенцию в поддержку христианской партии в Венгрии. В конце 1286 г. Ногай появился в Галиче со своей армией, и два монгольских предводителя, усиленные русскими вспомогательными войсками под командованием галицких и волынских князей, напали на Польшу. Они действовали порознь, и хотя тюрко-монголы хорошо поживились в Польше, им не удалось захватить страну, и в начале 1287 г. они возвратились в Галич и Волынь и вновь их разорили. Опустошение этих областей было столь же полным, как и киевских земель при Бату-хане. В результате потерь населения и богатств власть князей из галицкого дома была настолько подорвана, что в процессе объединения Западной Руси их подчинили себе великие князья Литвы.

    Отношения между Ногаем и Тула-Букой обострились во время их совместной кампании против Венгрии и Польши, когда Тула-Бука стал жаловаться, что Ногай не оказывал ему достаточной поддержки. Теперь, как вполне состоявшийся хан, Тула-Бука посчитал, что может позволить себе бoльшую независимость, и его отношения с Ногаем становились все хуже и хуже.

    Весной 1288 г. Тула-Бука развязал кампанию против государства ильханов, возобновив вражду между двумя ветвями чингисидов, которая была начата ханом Берке. Целью хана Золотой Орды был, как и раньше, захват Азербайджана. Ни эта кампания, ни вторая, последовавшая весной 1290 г., не принесли каких-либо прочных результатов.

    Если Тула-Бука надеялся, благодаря войне с ильханами, поднять свой престиж, который был так или иначе поколеблен его предыдущей безуспешной кампанией против Венгрии и Польши, то он просчитался.

    Лидеры оппозиции, видимо, были готовы поддержать притязания Тохты (1290–1312 гг.) (сына Менги-Тимура) на трон. Во всяком случае, Тула-Бука решил захватить Тохту. Предупрежденный об опасности, Тохта бежал к Ногаю и попросил у него, как у старейшего из джучидов, защиты. Ногай был только рад использовать этот повод для подрыва авторитета Тула-Буки. Поэтому он предоставил Тохте приют в своей орде и гарантировал беженцу безопасность. Ногай тогда не понимал, что совершает роковую ошибку, поддерживая Тохту.

    Могущество и влияние Ногая в конце концов рассердили молодого хана Тула-Буку, который собрал войско, чтобы расправиться с ним, но старый опытный воин сумел усыпить подозрения Тула-Буки и пригласил его на дружескую встречу, которая была западней. Юношу окружили люди Ногая, сбросили его с лошади и схватили. Ногай передал его Тохте, который, ненавидя молодого хана, убил его. После чего Ногай посадил Тохту на трон, уверенный в том, что новый хан, обязанный ему, станет послушным инструментом в его руках (1290 г.). Однако Тохта скоро тоже стал тяготиться опекой Ногая.

    Хотя Тохта и получил от Ногая помощь в завоевании трона, он не намеревался оставаться пожизненно его должником. Тохта проявил себя очень способным правителем и человеком совершенно иного склада, нежели Туда-Менгу и Тула-Бука. Благоговейный приверженец культа Неба, он был проникнут суровыми монгольскими традициями и верил во всемонгольское единство. Достаточно осторожный, чтобы избегать поначалу открытого столкновения с Ногаем, Тохта с самого начала своего правления занялся организацией сильной армии и администрации. Но он вынужден был сделать еще несколько уступок Ногаю, прежде чем почувствовать себя готовым открыто противостоять ему.

    Пользуясь переменой на троне в Золотой Орде, официальный великий князь Андрей Городецкий в сопровождении нескольких ростовских князей и ростовского епископа отправился к Тохте для возобновления ярлыка и изложил ему свои жалобы на креатуру Ногая – правящего великого князя Дмитрия Переяславского. Последний отказался появиться при дворе Тохты, считая себя вассалом Ногая. Князь Михаил Тверской (сын великого князя Ярослава II) также принял сторону Ногая и направился для подтверждения своего права на трон к нему, а не к Тохте. И князь Даниил Московский (самый младший сын Александра Невского) отказался появиться при дворе Тохты. Таким образом, разделение властей в Золотой Орде привело к образованию двух соперничающих групп среди русских князей. Тохта отказался мириться с подобным положением и предпринял энергичную попытку утвердить свое господство над всей Северной Русью.

    Хотя хан Ногай решил на сей раз не вмешиваться в русские дела, его, вероятно, беспокоили решительные действия Тохты. Он посчитал необходимым напомнить Тохте, что высшая власть в делах Золотой Орды все еще принадлежит Ногаю. В связи с этим в 1293 г. главная жена Ногая, Байлак-хатун, нанесла визит ко двору Тохты и была принята с достойным почетом. Через несколько дней празднеств она сказала Тохте, что его «отец» (т. е. сюзерен) Ногай хочет предостеречь его от ряда военачальников, которые раньше поддерживали Тула-Буку и которых Ногай считает опасными. Она назвала двадцать три из них: Тохта вызывал каждого по очереди в свой шатер и казнил одного за другим.

    Это свидетельство преданности Тохты успокоило Ногая. И он решил расширить свое влияние в Сербии, послав туда армию: у короля не было выбора, как признать себя вассалом Ногая (около 1293 г.).

    В этом же году началась затяжная война между Генуей и Венецией. Ввиду широкой торговой экспансии двух итальянских республик в Восточном Средиземноморье, конфликт повлиял не только на отношения каждой из них с рядом восточных стран, но и на международную политику в целом как в Европе, так и в Азии. Генуэзцы прочно обосновались в крымских портах во время правления Менгу-Тимура. Венецианцы, возмущенные тем, что утратили былые преимущества в прибыльной черноморской торговле, вскоре попытались восстановить свое положение в Крыму.

    Торговые компании генуэзцев и венецианцев уже полвека существовали в Крыму. В 1266 г. тюрко-монголы предоставили генуэзцам участок земли в Каффе для представительства и складов, это стало началом крупной генуэзской колонии в Крыму. Итальянские торговцы добирались до Нижней Волги, города Сарай, столицы золотоордынских ханов и крупного торгового центра. Они, помимо всего прочего, покупали там молодых рабов-тюрков и перепродавали их мамлюкам Египта для пополнения армии. Недовольный такой торговлей, которая лишала его лучших солдат, хан Тохта занял враждебную позицию по отношению к итальянским торговцам. В 1307 г. он приказал арестовать генуэзцев, жителей Сарая, и послал войска в генуэзскую колонию в Крыму. 20 мая 1308 г. генуэзские колонисты сами подожгли город и сбежали на кораблях. Ситуация оставалась напряженной до самой смерти Тохты (август 1312 г.). Но это позже, а к концу 90-х гг. XIII в. отношения Ногая с Тохтой стали очень напряженными. По всей вероятности, генуэзцы попросили Тохту о защите как от венецианцев, так и от поддерживавшего их Ногая. А Ногай предложил убежище и сотрудничество ряду военачальников Тохты, которые дезертировали от своего хана. Сыну одного из них Ногай даже отдал в жены свою дочь.

    Тохта направил посланника к Ногаю, чтобы потребовать объяснений и, если они не будут удовлетворительными, пригрозить ему войной.

    В конце концов армия Тохты напала на ставку Ногая, но в первом же сражении на берегу Дона в 1297 г. он потерпел сокрушительное поражение. Постаревший Ногай совершил роковую ошибку: он не двинулся сразу на Сарай, где скрылся его противник.

    Примерно в это же время война между Генуей и Венецией завершилась победой генуэзцев в решающем морском бою при Курцоле (7 сентября 1298 г.). Между прочим, именно в этом бою Марко Поло, вернувшийся из Китая в Венецию в 1295 г., был захвачен в плен генуэзцами, и именно в генуэзской тюрьме он рассказал свою историю соседу по камере Рустичьяно из Пизы, который записал ее и сохранил для потомков. Возможно, не будь этого тюремного заточения, он так и не нашел бы времени изложить на бумаге эту историю. Хотя Генуя и выиграла войну, условия мирного договора не были суровыми для Венеции, и право венецианцев торговать на Черном море было признано в 1299 г.

    В 1299–1300 гг. Тохта вновь повел войска на запад. Во второй битве у Днепра Тохта разгромил Ногая, которого предали все бывшие сторонники. Об этом писал Рашид-ад-Дин: «Его сыновья и его войска на склоне дня бросились в бегство. Его схватил один русский солдат из армии Тохты и хотел убить. Ногай назвал себя и сказал, чтобы его отвели к Тохте, но солдат отрубил ему голову и отнес ее хану. Тохта был опечален смертью старика и приказал казнить убийцу».

    Итак, сделаем выводы о роли Ногая в период двойного правления.

    В течение четырех десятилетий Ногай играл такую крупную роль в политической жизни Золотой Орды, что иностранные государи принимали его за хана, посылали к нему посольства и царские подарки, встречали его послов как послов царских и т. д. Официально Ногай был только темником и правителем западных областей Дешт-и-Кыпчака от Дона и до Днепра, к которым при Тохте он получил еще власть и над Крымом с его богатыми торговыми городами. При Менгу-Тимуре, и особенно при Туда-Менгу, и в начале царствования Тохты он играл роль всемогущего временщика, который в полном смысле слова сменил одного из ханов. Собственно говоря, своим постоянным вмешательством в политические дела Золотой Орды Ногай внес много раздора, положил начало феодальным распрям, которые после полустолетнего перерыва в первой половине ХIV в. при Тохте и Узбек-хане (1312–1342 гг.) вновь возродились во второй половине ХIV в., пока наряду с другими причинами не привели Золотую Орду к полному упадку и политическому распаду. Царствования Туда-Менгу и Тула-Буки, в известной мере, были не чем иным, как политической фикцией. Во всяком случае, понять их без учета роли Ногая нельзя.

    Может возникнуть вопрос, почему Ногай, такой всесильный, не взял власть открыто в свои руки и не объявил себя ханом. Понять это в условиях тюрко-монгольских политических представлений не трудно. В те времена авторитет имени Чингисхана и его рода был настолько велик, что не находилось личности, которая решилась бы пойти против укоренившегося представления, что ханом может быть только лицо из рода Чингисхана. Насколько это представление крепко держалось в политическом сознании XIII–XIV вв. можно видеть хотя бы из того факта, что Темур (1370–1405 гг.) не принял титула «хан», а называл себя эмиром.

    В первое время царствования Тохты Ногай действительно был полновластным хозяином, и Тохта целиком и беспрекословно выполнял его предписания. В этом отношении чрезвычайно характерен случай, когда Ногай потребовал от Тохты казни многих золотоордынских беков (нойонов), считавшихся противниками Ногая. Тохта выполнил это требование, чем очень пошатнул свое положение. Но вскоре Тохта нашел в себе достаточно силы и мужества, чтобы восстать против временщика. Повод легко для этого нашелся. Ногай оказал гостеприимство бежавшим от Тохты мятежным эмирам и отказался их выдать. Между Ногаем и Тохтой начались военные действия, кончившиеся после упорной и долгой борьбы не только разгромом ногайского войска, но и убийством самого Ногая в 1300 г. В течение почти сорока лет последний держал в своих руках все нити политической жизни Золотой Орды.

    После решающей победы Тохты над Ногаем период Двоевластия в Золотой Орде прекратился. Хан Тохта после физического уничтожения Ногая мог считать себя полновластным государем Золотой Орды.

    Сыновья Ногая пытались унаследовать отцовские владения, но их раздоры лишь сбособствовали победе Тохты. Один из них, Чака, преследуемый Тохтой, сначала скрылся у башкиров, затем у аланов и в конце концов в Болгарии, где царствовал его шурин Святослав.

    Святослав признал его своим сюзереном и помог ему взойти на болгарский трон в Тырнове (конец 1300 или начало 1301 г.). Таким образом, ханом Болгарии стал чингисид. Однако это продолжалось недолго. Опасаясь репрессивных мер по отношению к Болгарии со стороны Тохты, Святослав вскоре предал Чаку. Заговор, который он возглавлял, удался, и Чака был брошен в тюрьму и там задушен. Затем Святослав объявил себя ханом Болгарии, по всей видимости, в качестве вассала Тохты.

    После смерти Чаки орда Ногая распалась: часть ее мигрировала в русскую Подолию, еще одна часть признала сюзеренитет Тохты, и ей позволено было остаться в причерноморских степях; со временем они стали называться малыми ногайцами. Остальные ногайские кланы предпочли вернуться к своим прежним местам обитания в бассейне реки Яик, к северу от Каспийского моря, чтобы воссоединиться со своими родичами, которые оставались там на протяжении всего правления Ногая. Они стали называться великими ногайцами (см. «Ногайская Орда»).

    Тохта начал править в очень трудной и сложной политической обстановке. Борьба с Ногаем отняла много сил и средств. Победа досталась ему после долгой и упорной борьбы. В том же 1300 г. в Золотой Орде началась засуха, продолжавшаяся около трех лет. За засухой «последовал, – по словам аль-Макризи, – падеж лошадей и овец, дошедший до того, что у них (жителей) нечего было есть и они продавали детей и родичей своих купцам, которые повезли их в Египет и другие места».

    Несмотря на все эти трудности, именно на начало XIV в. приходится подъем производительных сил Золотой Орды. К этому времени государственные и общественные порядки оформились в военно-феодальную систему. К этому времени оба Сарая – Сарай Бату и Сарай Берке – стали крупными и богатыми ремесленно-торговыми городами.

    Согласно большинству источников, Тохта не был мусульманином, а придерживался язычества, возможно, был буддистом, что не мешало ему проводить покровительственную политику в отношении мусульман.

    Тохта пошел по стопам Ногая, установив дружественные отношения с Палеологами в Византии. Дружба, как и в случае с Ногаем, была скреплена семейными узами: Мария, внебрачная дочь императора Андроника II, стала одной из жен Тохты.

    Следует заметить здесь, что в конце XIII в. в Малой Азии произошли важные события, последствия которых должны были повлиять на судьбы Византийской империи, а позднее – и Руси. В 1296 г. ильхан Газан сместил сельджукского султана Масуда II с престола. Под началом его преемника в Сельджукском государстве начался мятеж, который был подавлен войсками Газана в 1299 г. После этого Сельджукский султанат распался. Местные эмиры в Анатолии, которые все это время являлись вассалами султана, теперь вынуждены были давать клятву верности ильхану. Многие из них стали фактически независимыми и среди прочих – сын Ертогрула Осман. На протяжении его правления Осману удалось создать сравнительно сильное собственное государство. Находясь на смертном ложе, он получил радостное для себя известие о том, что его сын Орхан захватил важный город Бурсу, находившийся близко к южному побережью Мраморного моря (1326 г.). Бурса стала первой столицей Османской империи.

    Как и перед его предшественниками, перед Тохтой стоял вопрос об отношениях с хулагуидским Ираном. Царствованию Тохты соответствуют у хулагуидов: правление Кейхату (1291–1295 гг.), Байду (1295 г.), Газан-хана (1295–1304 гг.) и Улчжайту (1304–1316 гг.). Одно время отношения между двумя монгольскими государствами прояснились, и кавказская дорога, которая в течение долгих лет была закрыта для купцов и их товаров, вновь открылась.

    Это восстановление порядка в Золотой Орде не могло не отразиться также и на русских делах. Все русские князья вынуждены были подчиняться Тохте, поскольку теперь не было хана-соперника, к которому можно было бы обратиться за защитой. Таким образом, внешне было восстановлено подчинение Руси хану.

    Важный намек на планы Тохты касательно Руси сохранился у автора, который продолжил «Историю» Рашид-ад-Дина в его сообщении об обстоятельствах смерти Тохты в 1312 г. Согласно ему, Тохта решил сам посетить Русь; он отправился на корабле вверх по Волге, но, прежде чем достигнуть пределов Руси, заболел и умер на борту. Решение Тохты поехать на Русь было уникальным в истории Золотой Орды. Ни один из монгольских ханов ни до, ни после него не посещал Русь в мирное время в качестве правителя, а не завоевателя. Несомненно, этот исключительный шаг Тохты был вызван намерением провести далекоидущие реформы в управлении его северным улусом. О характере этих реформ мы можем только догадываться.

    С начала XIV в., как уже было отмечено, в Золотой Орде начался подъем производительных сил, и последние годы царствования Тохты были в этом отношении подготовительными к тому периоду расцвета военного могущества Золотоордынского государства, которое по времени связывается с именем Узбек-хана (1312–1342 гг.).

    По словам аль-Бирзали, при вступлении своем на престол Узбек-хан имел от роду тридцать лет, «он исповедовал ислам, отличался умом, красивой внешностью и фигурой».

    Узбек был сыном Тогрулджи, внуком Менгу-Тимура. Прав на Золотоордынский престол не имел. После смерти Тохты, прежде чем назвать ханом сына покойного, тюрко-монгольские предводители решили отклонить кандидатуру Узбека и убить его во время церемонии. Но Узбека предупредили. По словам автора «Истории Увейса», Узбек с помощью одного из влиятельнейших эмиров Кутлуг-Тимура убил сына Тохты Ильбасмыша и захватил Золотоордынский престол.

    Напомним, что на грани XIII и XIV вв. улус Джучи распался на Золотую Орду и Белую Орду, каждая из которых имела свою собственную династию из потомков старшего сына Чигисхана Джучи. С первых лет образования улуса Джучи и после распада на две указанных орды, согласно персидским авторам XV–XVII вв., Золотая Орда составляла правое крыло джучиева войска, т. е. поставляла из среды своего кочевого населения все входящие в него тумены, а Белая Орда составляла левое крыло, т. е. поставляла все тумены левого крыла.

    С первых же дней Узбек-хан взял определенный и твердый курс. Посадив Узбека на престол, Кутлуг-Тимур начал играть большую роль в государственной жизни страны, прежде всего в качестве наместника Хорезма. По словам аль-Айни, первое время он «распоряжался управлением государства, устройством дел его и сбором податей его». Благодаря советам Кутлуг-Тимура, Узбек-хан быстро освободился от ряда соперников и врагов, убив самым коварным образом наиболее опасных из них.

    Как и Берке-хан, Узбек твердо и решительно повел политику исламизации, стараясь в этом отношении решить задачу в возможно быстрые сроки. Через два года после прихода к власти Узбек-хан сообщил египетскому султану аль-Мелику ан-Насиру Мухаммеду, что в его государстве осталось очень немного неверных. Это, конечно, не соответствовало действительности, но Узбек-хан имел в виду не народные и тем более кочевые массы трудящихся, а господствующие классы.

    Известно, что Узбек-хан, считающийся главным проводником ислама в среде феодальных верхов золотоордынского общества, издал распоряжение об убийстве не только шаманов, которые играли огромную роль в общественной жизни тюрко-монголов, но и буддийских лам. Не следует, конечно, преувеличивать роль буддизма у тюрко-монголов во второй половине XIII и начале XIV в., едва ли он мог быть даже очень заметным в жизни монгольского народа. По всему видно, что суфизм не оказал никакого сопротивления исламу. Другое дело шаманизм: шаманы крепко держали в своих руках народные массы Золотой Орды еще долгое время после официального принятия ислама верхами золотоордынского общества при Узбек-хане.

    В своей международной политике Узбек, в целом, был агрессивнее Тохты. Он вмешался в 1324 г. в болгаро-византийский конфликт во время междоусобной войны в Византии, оказав поддержку болгарскому хану Георгию Тертеру II.

    В 1330 г. Узбек еще раз вмешался в балканские дела, но безуспешно. К тому времени сформировалась византийско-болгарская коалиция против Сербии. Как молдавские аланы, так и валахи под предводительством воеводы Иоанна Бессараба поддержали болгар. Участие Бессарабии в коалиции стало сигналом появления румын на международной арене. Узбек, со своей стороны, направил 3 тыс. ногайских воинов для усиления коалиции. Объединенная союзническая армия составляла 15 тыс. человек.

    Решающий бой в этой войне состоялся при Вельбужде (Костендиле) 28 июня 1330 г. и закончился полной победой сербов. После этого Сербия стала самым сильным из балканских государств и вскоре достигла своего наибольшего расцвета при короле Стефане Уроше IV по прозвищу Душан (1336–1355 гг.).

    Как и во время правления Тохты, отношения между ханом и генуэзцами при Узбеке периодически портились из-за случавшихся конфликтов. В 1322 г. тюрко-монголы разграбили город Солдай и разрушили там много христианских церквей.

    Тем не менее мусульманство Узбек-хана не мешало ему терпимо относиться к христианству: папа Иоанн XII в своем письме от 13 июля 1338 г. благодарил хана за благоволение к католическим миссиям, а по просьбе митрополита Московского Петра хан предоставил большие привилегии русской церкви в 1313 г. В 1339 г. Узбек принял францисканца Жана де Мариньоли, посланника Бенуа XII, и подарил ему великолепного скакуна. Узбек заключил торговый договор с генуэзцами и венецианцами. Послы Генуи, Антонио Грилло и Николо ди Пагана, получили разрешение восстановить стены и отстроить склады в Каффе. Каффа вновь начала развиваться, и начиная с 1318 г. она стала престолом римско-католического епископа. Генуэзцы также утвердились в этот период в Боспоре (Керчи) и в Херсоне.

    Отношения с Западом были в то время хорошими, и терпимость тюрко-монголов позволяла францисканцам отвратить кыпчаков от ортодоксии и обратить их в римское католичество. Для них отцы церкви перевели на тюркский язык латинские псалмы и молитвы. Знаменитый «Команский (кыпчакский) Кодекс», хранящийся в библиотеке Петрарки, содержит глоссарий и кыпчакские литературные тексты, в основном религиозные, написанные в 1294–1295 гг., а продолжение датируется 1340 г.

    Альянс с Египтом и обращение монархов в ислам привели к глубоким изменениям и к медленному, но верному проникновению этой религии в массы, особенно в XIV в. С Египтом Узбек поддерживал активные отношения. В 1314 г. султан аль-Малик ан-Насир выразил желание жениться на принцессе из джучидов. Узбек, после долгих колебаний, согласился отдать ему в жены чингисидскую принцессу – неслыханная милость по монгольским понятиям, скрепляющая союз Золотоордынского ханства с официальными защитниками ислама. Однако брак не был счастливым: султан развелся с Тулунбай через несколько дней и передал ее одному из своих эмиров. Узбек ничего не слышал ни об этом инциденте, ни о последовавшей затем смерти Тулунбай на протяжении пяти лет, когда же узнал, то был оскорблен, в связи с чем отправил несколько посольств в Египет с требованием объяснений (1332 г., 1335 г.). Позднее он выразил желание жениться на одной из дочерей султана, но ему сообщили, что ни одна из них не достигла брачного возраста. Ясно, что из двух монархов Узбек больше стремился к установлению сердечных отношений, поскольку из-за конфликтов с ильханами он нуждался в поддержке мамлюков.

    Войска Узбека в разных комбинациях действовали не только на границе, но и на самой хулагуидской территории. Однако сколько джучиды ни старались, Азербайджана они так и не получили. На протяжении почти ста лет Азербайджан не выходил из рук Ирана, находившегося во второй половине XIII и в первой половине XIV в. под властью тюрко-монголов.

    В отношении русских дел политика Узбека была менее конструктивной, чем политика Тохты. Он не делал попыток изменить положение вещей на Руси и поставил себе значительно более узкую цель: предотвратить формирование объединенного русского государства и сохранить баланс между русскими князьями, особенно тверскими и московскими. Хан назначил специальных уполномоченных, которых можно было бы назвать его политическими эмиссарами, наблюдавшими за делами в том или ином русском княжестве.

    За титул великого князя Владимирского (с контролем над Новгородом) вели борьбу князья Михаил Тверской и Юрий Московский. Хан Узбек отобрал ярлык у князя Тверского и передал его Московскому, кроме того, князь получил в жены сестру Узбек-хана. Князь Юрий Московский двинулся со своей молодой женой и небольшим войском на Тверь, и тверичи захватили в плен его жену, которая так и умерла в плену. В ходе расследования этого дела хану стало известно, что князь Юрий Московский укрывает в своей сокровищнице часть налогов, которые он в качестве дани собрал для хана. Узбек-хан лишил князя Московского ярлыка и передал его младшему брату Александру. Тверь, так и вся Тверская земля были безжалостно разорены тюрко-монголами, а тысячи тверичей угнаны в плен. Некоторые из них, как мы уже знаем, были привезены в Китай.

    Тверичи не могли дольше сдерживать своих антимонгольских настроений, и вскоре они восстали и убили как самого монгольского представителя, так и большинство из его чиновников и охраны (1327 г.). Узбек тут же вызвал Ивана Калиту в Орду и приказал ему вести карательные войска против Твери вместе с князем Александром Суздальским, таким образом Узбек сурово наказал Тверь руками Ивана Калиты. Хан, вероятно, не желал чрезмерно усиливать Московское княжество, в связи с чем показательно, что ярлык на княжение в Великом княжестве Владимирском он даровал не Ивану Московскому, а Александру Суздальскому (1328 г.). Лишь после смерти князя Александра, четыре года спустя, Иван Калита получил ярлык на Великое княжество Владимирское. Однако несколько княжеств были ему неподвластны: Тверское, Суздальское и Рязанское. Князь каждого из них был уполномочен собирать налоги и привозить деньги прямо к хану без посредничества великого князя. Чтобы обеспечить себе устойчивое милостивое отношение хана, Иван Калита совершал частые визиты в Орду.

    В силу добрых отношений между Иваном I и Узбек-ханом жизнь на московской земле представлялась более безопасной, нежели в любом другом месте, и население быстро увеличивалось. Иван I добавил к своему собственному титулу несколько слов – «и всея Руси». Это расширение великокняжеского титула имело глубокое значение. Оно ознаменовало начало движения к объединению Руси и готовность московского князя занять в этом процессе лидирующее положение, к тому же он всячески проявлял свою преданность Узбек-хану. Именно в качестве исполнителей воли ханов московские князья готовили свое славное будущее.

    Узбек-хана высоко превозносили мусульманские историки и путешественники за его защиту и пропаганду исламской веры, за справедливое правление и поддержку торговли. Согласно Ибн-Арабшаху, историку XV в., при Узбек-хане торговые караваны безопасно курсировали между Крымом и Хорезмом, не нуждаясь в каком-либо военном сопровождении, и на протяжении всего пути было вдоволь пищи и корма для скота.

    Огромное значение Узбек-хан придавал городской жизни. С его именем связано новое строительство, рост и украшение Сарая Берке, куда он официально перенес столицу Золотой Орды из Сарая Бату. Несомненно, что шаг этот был чрезвычайно благоприятен для дальнейшего подъема производственной и культурной жизни Сарая Берке. Лучшее описание Сарая Берке сделано как раз в царствование Узбек-хана арабским путешественником Ибн-Баттутой, который был здесь в 1333 г. Его впечатления, ярко выраженные, определенно подчеркивают богатство золотоордынской столицы.

    В Сарае Берке жило «шесть народов»: монголы, аланы, кыпчаки, черкесы, русские и греки – и у каждого был в городе свой район. Для защиты себя и своих товаров иностранные купцы останавливались в особой части города, обнесенной стеной.

    С Узбек-ханом связано огромное строительство. По его приказанию возводились в Сарае Берке мечети, медресе, мавзолеи, дворцы, от которых остались, к сожалению, только скрытые еще кое-где в земле фундаменты, да главным образом элементы декоративного убранства – мозаичные и расписные глазурованные изразцы. Узбек-хан строил не только в Поволжье, но и в Крыму. До наших дней в Старом Крыму (Солхате) сохранилась мечеть с великолепным резным каменным порталом, с датой постройки и именем самого Узбек-хана. При нем в Ургенче строил и его родственник, всемогущий наместник Хорезма Кутлуг-Тимур. Во внешней политике Узбек-хан продолжал старую традицию. Золотая Орда была в постоянных торговых, культурных и дипломатических сношениях с мамлюкским Египтом.

    Как и его предшественники, Узбек проводил в городе лишь часть года, в остальные месяцы странствовал со своей свитой. Летом он часто направлялся на высокое плато Северного Кавказа, расположенное близко к горам. Его всегда сопровождали жены и высшие придворные чиновники. Эта странствующая орда описана Ибн-Баттутой как огромный, в постоянном движении, город из шатров.

    Любимой женой Узбека была хатун Тайдула. Ибн-Баттута называет ее «Великая хатун», и ему рассказывали люди, которым он доверял, что у Тайдулы было особое телосложение. Каждую ночь Узбек снова и снова обнаруживал ее девственницей, и поэтому предпочитал ее всем остальным своим женам.

    Двор Узбека был знаменит роскошными приемами, которые давались каждую пятницу в Золотом Шатре. Празднование окончания поста было особенно пышным и изысканным.

    Высшей точкой военного могущества Золотой Орды было время Узбек-хана, а его власть одинаково авторитетна на всех землях его обширных владений.

    Однако частые неурядицы при дворе в период наибольшего могущества Золотой Орды явно указывают на глубокие противоречия в среде Золотоордынского государства и общества. Золотоордынская власть держалась по существу на насилии. Ее территории были целиком населены покоренными народами, в культурном отношении стоящими неизмеримо выше монголов.

    Жители Хорезма, Крыма, Булгара, северного Кавказа – земледельцы и горожане – имели свою богатую экономическую и культурную базу. В этой среде власть Золотой Орды ощущалась всегда как насилие и пользовалась всеобщей ненавистью, исключая богатых купцов, связанных торговыми интересами с ханским двором, поскольку ханы и царевичи участвовали своими вкладами в операциях караванной торговли. Наряду с оседлыми, земледельческими областями улус Джучи включал в себя огромные степные территории, где проживало большое количество кочевников – тюрков, тюркизированных монголов и монголов.

    Численная кочевая часть улуса Джучи, быть может, и не преобладала над оседлой, однако в области политической она играла первенствующую роль. Хозяевами государства были представители ее знати – эмиры, беги, нойоны. Их объединяло одно – они стремились быть максимально самостоятельными, и при слабых ханах плели интриги, создавали склоки, устраивали дворцовые перевороты. В их среде были существенные разногласия и, прежде всего, по вопросу об отношении к городам и скотоводческим районам. Одни из них были связаны с ними личной собственностью, участием в их жизни, почему и склонны были идти на принятие ислама; другие, напротив, считали за лучшее знать только кочевую скотоводческую жизнь и пользоваться данями и налогами с покоренных оседлых областей. Эти разногласия отражались в политической жизни столкновениями.

    Нужны были лишь незначительные толчки, чтобы все отмеченные противоречия пришли в движение, и в Золотой Орде наступила смута.

    Великая смута. Распад Золотой Орды

    После смерти Узбек-хана в 1342 г. положение дел в улусе Джучи стало постепенно меняться. Твердый порядок, поддерживаемый Узбек-ханом, начал подрываться династийными распрями, принявшими характер сложных феодальных смут.

    После краткого периода правления старшего сына Узбека, Тинибека (1341–1342 гг.), к власти пришел его младший брат Джанибек (1342–1357 гг.). В своей политике Джанибек полностью следовал традициям отца, за исключением того, что он не вмешивался в балканские дела. Вдова Узбека хатун Тайдула продолжала занимать выдающееся положение в Золотой Орде на протяжении всего правления Джанибека.

    Как и его отец, Джанибек вступил в конфликт с генуэзцами и пытался отнять у них Каффу. Он дважды осаждал Каффу (1343 и 1345 гг.). Эта генуэзская колония оказала столь мощное сопротивление, что ему пришлось снять осаду. Затем генуэзцы и венецианцы блокировали принадлежащее тюрко-монголам побережье Черного моря к востоку от Керчи. Наконец, в 1346 г. Джанибеку пришлось уступить и разрешить восстановление колонии. Был подписан договор венецианцев с Джанибеком (1356 г.). Венецианцы получили право устанавливать свою торговлю в Солхате на условиях оплаты таможенных пошлин из расчета двух процентов от стоимости проданных товаров, и в Солдае – из расчета трех процентов.

    Враждебное отношение к европейцам сопровождалось новой волной исламизации. Продвижение ислама, ускорившееся при хане Узбеке, приносило свои плоды в виде усиления влияния мамлюков Египта во всех областях политической и социальной жизни. От религиозной терпимости, традиционной для чингисидов, Золотая Орда переходила к тоталитарному мусульманскому фанатизму мамлюков. (К примеру, в 1320 г. Узбек запретил звонить в колокола в Солдае.)

    Через четыре года после восхождения Джанибека на трон Золотую Орду постигло страшное бедствие, которое обострило политический кризис в Золотоордынском государстве. Чума, которую называли «черной смертью», проникла в Хорезм из Китая и Индии вместе с торговыми караванами; в 1346 г. эпидемия поразила Крым, убив 85 тыс. человек. Из Крыма вдоль азиатского берега Эгейского моря и через остров Кипр болезнь достигла Египта и проникла в Сирию. Затем через Средиземное море чума охватила Западную Европу и, распространяясь снова на восток через Балтийское море, поразила Новгород и в 1353 г. достигла Москвы. Эпидемия четко следовала по главным торговым путям; она расцветала пышным цветом на многолюдных рынках и кораблях. Поскольку торговля между городами Золотой Орды и Руси была в этот период обширной, парадоксальным представляется то, что «черная смерть» пришла в Новгород через Балтийское море, а не через Южную и Центральную Русь. Южнорусские степи, малонаселенные, используемые главным образом как пастбища для монгольских табунов, видимо, создали нечто вроде безопасного пояса. От последствий чумы Золотая Орда долго не могла оправиться. Только в последние годы правления Джанибека она была в состоянии возобновить войну с хулагуидами на Кавказе.

    В середине ХIV в. произошло важное событие, которому было суждено изменить всю политическую ситуацию на Ближнем Востоке. В 1355 г. небольшой отряд османских турок пересек Геллеспонт и на следующий год прочно укрепился в Галлиполи. С этого опорного пункта они вскоре начали завоевание Балканского полуострова и разрушение Византийской империи. Рост военной мощи османских турок и захват ими Дарданелл, а позднее и Босфора дал им возможность полностью контролировать Черноморскую торговлю. Неуклонное ослабление Византийской империи, державшей проливы под своим неусыпным вниманием до того, как там появились турки, не представляло серьезной проблемы для ханов Золотой Орды, которые всегда могли оказать военное давление на Византию, чтобы обеспечить себе право на передвижение в Египет. Итальянцы, в свою очередь, были заинтересованы в свободе навигации через проливы и добивались этого от Византии. Поскольку Золотая Орда процветала благодаря торговле с Египтом и Италией, тот факт, что турки обосновались в Галлиполи, представлял угрозу ее благосостоянию, хотя значение этого события не сразу было понято в Сарае.

    Что касается Руси, то в период правления хана Джанибека мало что изменилось. При нем Русь разделилась на несколько великих княжеств; Владимирское великое княжество теперь практически, хотя и не номинально, смешалось с княжеством Московским. Оно все еще сохраняло особый престиж, как первоначальное великое княжество, и, как мы знаем, начиная с Ивана I, великие князья Владимирские и Московские добавляли «и всея Руси» к своему титулу.

    В 1356 г. Джанибек развязал войну против пришедшего в упадок государства ильханов и стал первым из правителей Золотой Орды, завоевавшим Азербайджан. Последним годом твердой власти и покоя в Золотой Орде следует считать 1356 г., когда Джанибек-хан захватил Азербайджан и его столицу Тебриз. Джанибек передал своему сыну Бердибеку наместничество в Азербайджане. Но по дороге домой он заболел и умер. В 1358 г. золотоордынские войска были изгнаны из Азербайджана.

    Историки двояко трактуют смерть Джанибека. Наиболее подробный рассказ о смерти Джанибек-хана приведен у «Анонима Искендера» (Муин-ад-Дин Натанзи). Когда, согласно рассказу последнего, определилось, что Джанибек очень серьезно болен, Тоглубай, один из главных его эмиров, написал письмо Бердибеку в Тебриз, прося его скорее приехать, чтобы в случае смерти хана царство досталось ему. Бердибек жаждал власти и тотчас же выехал, не получив на то разрешения отца. Когда Бердибек явился в ставку отца, последнему на тот момент стало лучше. Кто-то из доверенных хану людей сообщил ему о прибытии сына. Джанибек вознегодовал и решил прояснить сей факт с упомянутым выше Тоглубаем, не подозревая, что он-то и есть виновник появления Бердибека. Тоглубай испугался ответственности, под предлогом расследования дела вышел из ханской палатки и через некоторое время вернулся с несколькими людьми к хану и убил его. Тотчас был введен Бердибек, и здесь же началось приведение к присяге находившихся в ставке эмиров. Всех, кто отказывался присягнуть Бердибеку, тут же на ковре убивали.

    Великая смута началась как семейная усобица, конфликт между тремя сыновьями Джанибека – Бердибеком, Кульпой и Наврусом. Очевидно, Бердибек сел на трон, убив отца, поэтому последующее противодействие ему со стороны его брата Кульпы и некоторых вельмож вполне понятно. В 1359 г. в Золотой Орде произошел дворцовый переворот, руководимый Кульпой; Бердибека убили и Кульпу провозгласили ханом. Следует отметить, что два сына Кульпы носили русские имена – Михаил и Иван, посему нет сомнений, что оба сына Кульпы были христианами. И этот факт сыграл не последнюю роль в дальнейшем ходе событий. Младший сын Джанибека, Наврус, организовал другой дворцовый переворот, в котором убили и Кульпу, и его сыновей (примерно 1360 г.). Конфликт между сыновьями Джанибека, таким образом, с уничтожением двух старших закончился, и Наврус, казалось, получил великолепный шанс восстановить линию престолонаследия ханов рода Узбека.

    Однако династический кризис в Золотой Орде деморализовал джучидов как род; ханы восточной части улуса Джучи – потомки Орды, Шейбана и Тука-Тимура – сочли возможным, в свою очередь, вступить в схватку, вдохновляемые той сказочной наградой, которая ожидала победителя – достоянием Золотой Орды, собранным за время ее процветания. Это достояние, казалось, находилось в пределах досягаемости любого предприимчивого джучида.

    Так началась вторая фаза великой смуты. В 1361 г. несколько знатных вельмож тайно предложили потомку Шейбана по имени Хузр принять трон. При приближении армии Хузра Навруса вероломно захватили его собственные приближенные и передали Хузру, который немедленно распорядился казнить Навруса и всю его семью. Среди убитых тогда принцев и принцесс была великая хатун Тайдула. После непродолжительного правления Хузр пал от руки собственного сына, Темир-Ходья, который просидел на троне только пять недель, когда несколько оставшихся в живых потомков Узбека предприняли попытку вернуть власть. Однако они не сумели договориться между собой. В 1362 г. один из них, по имени Келди-Бек, правил в Сарае, другой – Абдулла – в Крыму. В том же году еще один джучидский принц, Булат-Тимур (по всей вероятности, восточной ветви джучидов), захватил булгарскую территорию в бассейне средней Волги.

    Ни один из упомянутых нами до сих пор джучидских правителей не обладал выдающимися способностями ни полководца, ни государственного деятеля.

    Итак, с убийством Бердибека открывается полоса непрерывных дворцовых переворотов, сопровождавшихся кровавыми убийствами. Хаммер удачно сравнил историю Золотой Орды этого времени с историей тридцати римских тиранов, ускоривших падение Рима. Источники этого периода чрезвычайно ограничены и противоречивы.

    С момента убийства Бердибека до вступления на престол Тохтамыша (1379 г.), т. е. за 20 лет, в Орде сменилось более 25 ханов.

    В это время среди тюрко-монгольских темников Золотой Орды появился лидер неджучидского рода – Мамай. Начало карьеры этого всесильного временщика относится еще ко времени хана Бердибека. Его влияние усилилось после смерти хана.

    Ибн-Халдун, объясняя усиление влияния Мамая, писал: «Дочь Бердибека была замужем за одним из старших монгольских эмиров по имени Мамай». Эта женитьба давала большие права, за исключением права на трон, и, подобно своему предшественнику Ногаю, он в течение двадцати лет правил государством, используя марионеточных ханов из рода джучидов.

    Мамай поддерживал Абдуллу в борьбе против Келди-Бека. Однако, несмотря на все усилия Мамая, он оказался неспособным отнять Сарай у ряда ханов-соперников, таких как Мурид в 1362–1363 гг. и Азиз (сын Темир-Ходья) в 1364–1367 гг. После смерти Абдуллы, примерно в 1370 г., Мамай посадил на трон еще одного джучида, Мухаммад-Булака.

    Фактически власть Мамая признали только в западной части Золотой Орды – западнее Волги. За считанные годы ему удалось восстановить на этой территории порядок. В некотором смысле государство Мамая было слепком с орды Ногая, хотя и не простиралось на запад так далеко.

    В этой связи следует отметить, что пока Западная и Восточная Русь находились под контролем хана, обе были частями одного политического образования – Золотой Орды. Но после падения Ногая золотоордынские ханы стали уделять меньше внимания положению в своих западных русских провинциях, чем контролю над Восточной Русью. Тогда как Узбек-хан счел необходимым защитить Галицию от нападения польского короля Казимира Великого в 1340 г., его преемник Джанибек оказался не в состоянии отразить вторую атаку Казимира на Галицию в 1349 г., а только помог литовскому князю Любарту выбить поляков из Волыни. Любарт, однако, хотя формально и был вассалом хана, фактически представлял интересы растущего Литовского государства и потенциально являлся врагом тюрко-монголов. Таким образом, мы можем сказать, что власть тюрко-монголов над Западной Русью начала ослабевать в 1349 г. Вскоре после начала усобиц в Золотой Орде великий князь Ольгерд Литовский предпринял против тюрко-монголов успешную кампанию с целью установления контроля над Киевом и Подольской землей. Сопротивление ему было слабым, в 1363 г. он разбил силы трех монгольских князей у Синих Вод вблизи устья Буга и вышел к берегам Черного моря.

    Несмотря на то что преемники Ольгерда в конце концов утеряли выход к Черному морю, они сохранили за собой Киев и Подольскую землю, хотя после смерти Ольгерда его сын, князь Владимир Киевский, вынужден был признать ханский сюзеренитет и выплачивать ему дань. В любом случае, большая часть Западной Руси была освобождена от тюрко-монголов, чье владычество над ней теперь сменилось владычеством Литвы и Польши.

    Тюрко-монгольскому сюзеренитету над Восточной Русью суждено было продолжаться еще около ста лет, что само по себе являлось фактором углубления различий в историческом развитии Восточной (или Великой) и Западной (Малой и Белой) Руси.

    Именно в этот период Хорезмская область джучидов отделилась от Золотой Орды, образовав в Хорезме новое государственное объединение под властью суфиев. Чеканка золотоордынских монет с именем хана Золотой Орды прекращается с 1361 г. Зато в эти годы в Хорезме стали появляться анонимные монеты с надписью: «Нет Бога кроме Аллаха и Магомета, его пророка».

    Основателем династии Суфиев в Хорезме следует считать Ак-Суфия, сына золотоордынского эмира, женатого на дочери хана Узбека.

    При Хусаин-Суфи, стоявшем во главе Хорезма после Ак-Суфи, владения суфиев расширились за счет других территорий, ранее не принадлежавших улусу Джучи. В 1365 г. Хусаин-Суфи «покорил мечом» Кият и Хиву, принадлежавших дому Чагатая.

    Новая династия стала известной далеко за пределами Хорезма, и не случайно Ибн-Халдун называл Хусаин-Суфия одним «из представителей престольных царей сарайских».

    Раньше, чем Хорезм, от Сарая отпала Белая Орда, в период семнадцатилетнего правления хана Чимтая. При Урус-хане (сыне Чимтая) Белая Орда превратилась в самостоятельное государство.

    Зависимость северо-восточных русских княжеств от тюрко-монголов по мере распада Золотой Орды тоже становилась чисто формальной.

    Начавшийся распад Золотой Орды на ряд самостоятельных государств настолько ослабил империю джучидов, что ханы, будучи заняты борьбой между собой, совершенно потеряли не только власть над завоеванными ими народами, утратили свое влияние в соседних с ними государствах, но и в собственных владениях.

    Итак, после Чимтая престол в Белой Орде перешел к Урус-хану, который правил с 1361 г. по 1380 г. «Аноним Искендера» приписывает ему сложный характер, однако признает его сильным государем. С первых же дней своего правления он не только объявил себя суверенным государем, но и предложил на курултае кочевой знати вмешаться в дела Золотой Орды. Урус-хан в течение нескольких дней устраивал одно празднество за другим, раздавал дорогие подарки крупным и влиятельным эмирам, затем, заручившись поддержкой военной знати, отправился в поход на Золотую Орду. К сожалению, мы не имеем точной даты похода, но это было начало решительного наступления Белой Орды на сарайских ханов. Урусхан явно стремился стать во главе всего Золотоордынского государства, воссоединить вновь обе части в одно могущественное целое под его единой властью. В своей политике Урус-хан значительно преуспел. В середине 70-х гг. он владел уже Хаджи Тарханом (Астраханью). Через некоторое время он продвинулся вверх по Волге и дошел до Сарая. В 1374–1375 гг. Урус-хан захватил Сарай и вскоре начал чеканить там свои монеты, что видно из дошедшего до нас чекана с его именем в Сарае с датой 1377 г. Факт этой чеканки целиком подтверждает сообщение Ибн-Халдуна о захвате Сарая. Перед Урус-ханом встала самая трудная задача – устранить с пути Мамая, однако она оказалась ему не по плечу. До Куликовской битвы Мамай был в зените своего могущества и едва ли считал Урус-хана более серьезным соперником, чем остальных сарайских ханов.

    Пока Урус-хан проводил свою энергичную политику в золотоордынском Поволжье, у него в самой Белой Орде оказался серьезный соперник в лице молодого Тохтамыша. С захватом Сарая Урус-хан подчинил своей власти все территории Золотой Орды, расположенные на востоке от Волги, за исключением Хорезма; есть данные утверждать о захвате им и камских булгар. Историки Амира Темура рассматривают именно Урус-хана как одного из серьезных его конкурентов, что подтверждалось тем упорством, которое было проявлено Урус-ханом и его преемником в борьбе с Тохтамышем, за спиной которого стоял Амир Темур (о чем подробно далее в «Империи Амира Темура»).

    Тем временем, в западных улусах росло влияние Мамая. К началу лета 1377 г. все улусы Золотой Орды, расположенные на западе от Волги, за исключением Астраханского, находились под властью Мамая, таким образом, произошло фактическое разделение Золотой Орды между Мамаем и Урус-ханом.

    Еще в 1371 г., укрепив свое положение в Орде, Мамай взялся за восстановление зависимости Руси. Князь Московский Дмитрий отказался от уплаты дани. Начались антитюркомонгольские движения в русских городах. Мамай стал готовиться к походу на Русь не в плане простого грабительского набега, а с целью решительного ослабления и нового подчинения Руси. Как попытку, как пробу такого наступления и нужно рассматривать поход Мамая на Нижний Новгород и Москву в 1378 г. Известно, что Нижний ему удалось взять и ограбить, а к Москве войска его допущены не были.

    В 1378 г. Мамай послал князя Бегича с войском на князя Дмитрия и «на всю землю русскую». Князь Бегич был разбит на Волге, и это было первое сражение с тюрко-монголами, выигранное русскими.

    Мамай не мог (ради поддержания ордынского авторитета) оставить без внимания Волжское поражение. Два года он потратил на подготовку к новому походу: считал, что у него много шансов на победу, так как политическая обстановка была для него благоприятной.

    Мамай решил всеми силами обрушиться на Русь. К тому же на востоке умер хан Урус, его преемники были заняты войной с Тохтамышем, поэтому нападения с востока не приходилось опасаться.

    В 1379 г. Мамай подчинил себе весь Северный Кавказ, а в следующем году захватил Астрахань. Таким образом, все улусы Золотой Орды, лежавшие на западе от Волги, оказались под его властью.

    Союзниками Мамая в войне с Москвой был литовский князь Ягайло и генуэзцы Крыма. По источникам, в 1380 г. Мамай привел на Куликово поле огромное войско.

    Как только русские войска, возглавляемые князем Дмитрием, пересекли Дон, они оказались лицом к лицу с тюрко-монголами. Кровавая битва на Куликовом поле произошла 8 сентября 1380 г. Согласно летописям, битве предшествовал, по традиции рыцарства степной войны, вызов монгольского богатыря Темир-мурзы любому русскому. Вызов принял Пересвет, монах, посланный преподобным Сергием; оба погибли, и тогда по всему фронту началось сражение. К концу битвы каждая рать потеряла около половины своих людей. Победа над тюрко-монголами вызвала великое ликование на Руси. К князю Дмитрию стали обращаться как к Донскому.

    В Куликовской битве Восточная Русь сделала максимум того, на что была способна в то время. И если бы распри в Золотой Орде продолжались, то это сражение обеспечило бы Руси немедленную независимость. Однако единство и сильная власть в Орде были восстановлены вскоре после поражения Мамая.

    Тем временем Мамай начал спешно собирать новую армию для похода против Москвы. Тогда-то и пришла опасность с восточной части – нападение конкурирующего молодого вождя Тохтамыша, правителя Сарая. Столкновение армий произошло в 1381 г. на берегах реки Калки: Тохтамыш победил, в результате чего большинство сторонников Мамая перешли на сторону победителя.

    Мамай скрылся с большим количеством золота и драгоценностей в Каффе. Генуэзцы приняли его, но вскоре убили и захватили сокровища.

    Итак, на арену мировой истории вышла неординарная личность – Тохтамыш. Тохтамыша обычно считают племянником хана Уруса и, следовательно, потомком Орды. Однако согласно родословной XV в., предком Тохтамыша был не Орда, а другой сын Джучи – Тука-Тимур. В любом случае Тохтамыш был джучидом высокого рода.

    Уничтожив хозяина Золотой Орды – Мамая, Тохтамыш сел на золотоордынский трон, а будучи к тому времени властителем Белой Орды, он таким образом объединил земли своего предка Джучи. Из своей столицы Сарай Тохтамыш теперь правил всеми степями, которые простирались от устья Сырдарьи до устья Днестра.

    Он сразу употребил свое могущество и потребовал от русских князей традиционных почестей, которые те отдавали золотоордынским ханам. После Куликовской победы русские отказались исполнять его требования (1381 г.). Тогда Тохтамыш вторгся в русские княжества, прошелся по ним огнем и мечом, разграбил Суздальский край, Владимир, Юрьев, Можайск и 13 августа 1382 г. до основания разрушил и сжег Москву. В события попытались вмешаться литовцы, но также потерпели жестокое поражение под Полтавой. В течение столетия христианская Русь продолжала существовать под тюрко-монгольским игом.

    Таким образом, Тохтамыш полностью восстановил былое могущество Золотоордынского ханства. Объединение Золотой и Белой Орд и подавление Руси сделало из него нового Бату и нового Берке. Это, по сути, неожиданное возрождение получило широкий отклик еще и потому, что именно тогда чингисидов прогнали из Китая, устранили в Иране и искоренили в Туркестане. В силе оставался единственный из этой славной семьи – Тохтамыш – реставратор монгольского величия, считавший себя продолжателем дела своего предка Чингисхана. Очевидно, именно это и побудило его предпринять завоевание Мавераннахра и Ирана. Вполне вероятно, что он мог бы реализовать свои планы, будь то лет на двадцать раньше, во время анархии, в которую погрузились обе эти страны. Но вот уже несколько лет, как Мавераннахр и Иран находились во власти выдающегося человека, того самого, кто способствовал восхождению Тохтамыша. Им был Амир Темур. Тохтамыш восстановил мощь и жизнестойкость Золотоордынского ханства, но Амир Темур нанес ему сокрушительный удар. Война между ними началась в 1387 г. и продолжалась до 1398 г. Вопрос стоял так: останется ли империя степей в руках старой монгольской династии или перейдет к новому тюрку-завоевателю. Но об этом, как уже отмечалось, далее, в главе «Империя Амира Темура».

    Один из наиболее коварных и хищных золотоордынских правителей – Едигей – в историографических материалах появился почти одновременно с Тохтамышем.

    Кратко охарактеризуем ситуацию в Золотой Орде, сложившуюся на момент начала правления Едигея.

    Результаты походов Амира Темура против Золотой Орды были катастрофическими для нее как с экономической точки зрения, так и с военной. Благосостояние Орды зависело от международной торговли, особенно от торговли с Ближним Востоком. Великие караванные пути из Китая и Индии сходились в Ургенче, а оттуда дороги вели в Старый Сарай (чью роль примерно с 1360 г. приняла на себя Астрахань) и Новый Сарай. Из Астрахани товары доставлялись в Азов (Тана), где итальянские купцы брали на себя ответственность за дальнейшую транспортировку морем. Все эти большие торговые центры – Ургенч, Астрахань, Сарай, Азов – были разрушены Амиром Темуром во время войны с Тохтамышем. Темур, по-видимому, стремился не только разбить армии соперника, но и подорвать коммерческую мощь Золотой Орды, перенеся маршрут китайской и индийской торговли с Западом из северных районов Каспия и Черного моря в Иран и Сирию. Он надеялся таким образом лишить Орду доходов от дальневосточной торговли и обеспечить все эти выгоды своей собственной империи. Он преуспел на этом поприще в значительной мере. Согласно венецианскому послу Джиосафато Барбаро, посетившему Золотую Орду в 1436 г., в Азове прежняя торговля шелком и специями полностью прекратилась и шла теперь через Сирию. На крымских портах – Каффе и Солдае – также сказалось перемещение восточной торговли. Они продолжали торговать с Золотой Ордой и Русью до конца ХV в., когда венецианские и генуэзские фактории в Крыму закрыли османские турки, но эта торговля была более ограниченной по объемам, чем дальневосточная.

    Торговля была не единственной отраслью экономики Золотой Орды, подорванной Темуром. Большие города, покоренные им, являлись центрами не только торговли, но и разного рода ремесел и производств, однако все теперь было разрушено. Последствия походов Амира Темура на Золотую Орду были, таким образом, подобны последствиям похода Бату на Русь. В результате разгрома главных городов были уничтожены и ведущие культурные группы общества, как в сфере экономики, так и в духовной жизни.

    Война с Темуром не могла не быть гибельной для развития Золотой Орды. Разумеется, культурный уровень государства понизился катастрофически. Ее развитие базировалось на соединении номадизма и городской культуры, теперь же кочевники располагали, по меньшей мере временно, лишь собственными ресурсами. Хотя они все еще составляли мощную военную силу, но уже чувствовался недостаток преимуществ культурного лидерства городов. Кроме прочего, теперь они не имели необходимого военного арсенала. Это был период важного изменения в технике ведения войны – период быстрого распространения огнестрельного оружия. В то время как соседи Орды, включая Московию и Литву, начали производить разные виды огнестрельного оружия, Золотая Орда не имела пока возможностей делать это. Правда, огнестрельное оружие еще находилось в стадии разработки и имело ограниченную сферу применения, но, как характерный аспект общего технического прогресса, оно было важно. Только на окраинах Золотой Орды – у булгар в бассейне Средней Волги и в Крыму – городская культура продолжала процветать. Скоро, однако, эти два района проявили стремление к освобождению от кочевого ядра Орды, и в конце концов каждый из них составил основание местных ханств, Казанского и Крымского. Одним словом, нет никаких сомнений, что после нанесенных Темуром ударов экономическая и технологическая база Золотой Орды катастрофически сократилась. Политическое и военное возрождение Орды оказалось еще возможным, но на непродолжительное время, в связи с быстрым ростом таких государств, как Московия и Литва.

    Едигей принадлежал к древней монгольской семье рода Белых мангкытов (Акмангкыт). Мангкыты, как мы знаем, составляли ядро улуса Ногая. Их поддержка серьезно помогла Едигею при захвате власти в Золотой Орде – как и Ногаю примерно 130 лет назад. Однако положение Едигея было сложнее, чем положение Ногая, поскольку он не являлся чингисидом. Бартольд писал, что если придерживаться истории, то основной чертой характера Едигея была неверность.

    Согласно Шераф-ад-Дину Йезди, в то время как Темур находился в окрестностях Бухары, а Тохтамыш в 1376–1377 гг. бежал после поражения, нанесенного ему сыном Урус-хана, Токтатием, в ставке Темура появился Едигей, один из эмиров улуса Джучи, бежавший от Урус-хана с известием, что последний с большим войском двинулся против Тохтамыша. Это было время дружеских отношений между Едигеем и Тохтамышем. «Покинув Урусхана, – писал Бартольд, – и порвав с отцом ради Тохтамыша (был ли он нукером последнего, как уверяет Абулгази, из историографии не видно), Едигей потом изменил самому Тохтамышу».

    К концу 90-х гг. в Золотой Орде опять началась смута. Соперники Тохтамыша, Тимур-Кутлуг и Едигей, организовали против него мятеж. Большая часть монгольской знати покинула своего сузерена и объявила Тимур-Кутлуга новым ханом. Едигей стал соправителем. Оба направили послов к Амиру Темуру, чтобы принести ему заверения в вассальной верности.

    В дальнейшем Едигей служил до 1391 г. Амиру Темуру, помогая ему в борьбе с Тохтамышем. Вместе с Тимур-Кутлугом Едигею нельзя отказать в кипучей энергии. Не теряя времени, он искал способа стать фактическим правителем Золотой Орды. Он хорошо знал, что, не будучи чингисидом, он не может претендовать на ханский престол, почему и желал иметь подставного хана в лице Тимур-Кутлугоглана, внука Урус-хана. По словам Ибн-Арабшаха, «он не мог присвоить себе названия султана, потому что таким, будь это возможно, провозгласил бы себя Темур, завладевший всеми царствами. Тогда он (Едигей) поставил от себя султана и в столице возвел хана». Положение Едигея в улусе Джучи точно определяет ярлык Тимур-Кутлуга от 1397–1398 гг.: «Мое – Тимур-Кутлугово слово: правого крыла и левого крыла уланам, тысяцким, сотским, десятским бегам во главе с темником Едигеем». Таким образом, согласно ярлыку, он являлся главой всего войска улуса Джучи.

    После смерти Тимур-Кутлуга в 1400 г., с одобрения Едигея, ханом избрали его двоюродного брата Шадибека, который все время проводил в пирах и удовольствиях. Сначала Едигей не испытывал никаких затруднений в управлении через него.

    Разбив армию Витовта и отрезав Литву от Черного моря, Едигей сосредоточился на восстановлении порядка и дисциплины в Золотой Орде. Как формулирует Муин-ад-Дин, он установил «изысканные обычаи и великие законы». Под первыми он, вероятно, подразумевает строгие церемониальные формы повиновения знати хану; под вторыми – Ясу со всеми ее дополнениями, включая жестокую систему налогообложения. Важным аспектом политики Едигея была попытка прекратить торговлю рабами-тюрками. Еще до тюрко-монгольского нашествия тюркских детей продавали в Египет, где их готовили для отрядов мамлюков. Эта практика сохранялась в конце XIII в. и весь ХIV в. Теперь, согласно аль-Макризи, Едигей запретил «татарам» продавать своих детей в рабство за границу. Едигей, видимо, хотел предотвратить уменьшение численной силы тюрков как основы Золотой Орды. В результате этой политики количество рабов, поставляемых в Сирию и Египет из Золотой Орды, резко сократилось. Позже такая торговля возродилась, но продавали уже не тюркских детей, а черкесских. Необходимо подчеркнуть, что политику Едигея в этом случае нельзя истолковывать как желание свернуть внешнюю торговлю вообще. Напротив, он прекрасно осознавал важность развития торговли в Золотой Орде и в особенности восстановления торговых путей в Центральную Азию. Воспользовавшись смертью Амира Темура (1405 г.), он в 1406 г. захватил Хорезм.

    После реорганизации своего государства Едигей почувствовал себя достаточно сильным, чтобы заняться русскими проблемами. По сути дела, Восточная Русь стала практически независимой с момента окончательного поражения, нанесенного Тохтамышу Амир Темуром.

    Великий князь Василий Московский под разными предлогами прекратил посылать дань в Орду и не обращал никакого внимания на сетования по этому поводу ханских послов. Подобного отношения Едигей не мог выносить слишком долго. И, проведя ряд блестящих политических интриг с русскими князьями, Едигей со своей ордой подошел к стенам Москвы 1 декабря 1408 г. Первая попытка штурмом взять город успеха не имела. Тогда Едигей устроил свою ставку в нескольких верстах от Москвы и позволил войскам грабить окрестности.

    Осада безуспешно продолжалась несколько недель, и в конце концов Едигей предложил снять ее за 3000 рублей отступного. Получив указанную сумму, он повел войска обратно в степи.

    Набег Едигея на Москву, однако, весьма повысил его авторитет в мусульманском лагере. Едигей был явно доволен своим положением и считал себя в зените славы. В этом и сказалась недальновидность его политики. Он слишком увлекся своими внешними успехами, считая, что вернул не только земли, подвластные Тохтамышу, но и Хорезм, который отпал от Золотой Орды еще в начале 60-х годов ХIV в., что он ослабил Русь и добился признания со стороны наиболее крупного государя мусульманского Востока, каким был в 1409–1410 гг. темурид Шахрух, правивший в Герате. Высокомерие Едигея увеличило и посольство к Булат-Салтану (очередному марионеточному хану), которое в 1409–1410 гг. было отправлено египетским султаном аль-Меликом ан-Насыром Фараджем. Успех Золотой Орды был явно показной, так как Русь крепла с исключительной быстротой, а внутри самой Орды не ликвидированы были сепаратистские силы. Феодальная распря не прекращалась. Хотя главный враг Едигея, Тохтамыш, умер, но остались его сыновья.

    Хан Булат-Салтан умер в 1410 г., ему наследовал, с согласия Едигея, сын Тимур-Кутлуга Тимур-хан. Чтобы упорядочить свое влияние на нового хана, Едигей отдал ему в жены одну из своих дочерей. Но через несколько месяцев Тимур-хан пошел против своего тестя: Едигей был побежден и бежал в Хорезм (1411 г.). Тимур-хан не получил, однако, выгоды от своей победы, поскольку его самого скоро сместил сын Тохтамыша Джалал-ад-Дин.

    Все теперь отвернулись от Едигея. Этот факт, однако, не завершил карьеры Едигея. С небольшой свитой он вернулся в Кыпчакские степи и сумел создать собственное государство (см. «Ногайская Орда»).

    Распад некогда могучей Золотой Орды стал лишь вопросом времени.

    Государства – преемники Золотой Орды

    Как было сказано выше, Золотая Орда, испытывая со второй половины XIV в. постоянные внутренние неурядицы (борьба за ханский престол царевичей чингисидов) и разрушительное внешнее воздействие (походы Темура), не справилась с децентрализующими тенденциями. В известной мере можно было сказать, что Золотой Орды в прежнем смысле уже не было. Едигей был последним из золотоордынских правителей, кто не только стремился, но одно время и на деле осуществлял былое великодержавие монгольской власти в Восточной Европе.

    Золотая Орда в эти годы смуты и политической анархии, почти хаоса, все больше теряла свои позиции в оседлых, земледельческих районах. В частности, Хорезм при темуридах ушел второй раз из рук золотоордынских ханов, и на этот раз навсегда. Хорезм был процветающей областью с высокоразвитым сельским хозяйством, большими торговыми городами и, главное, с огромной местной и транзитной торговлей. Через Хорезм проходили караванные пути в Центральную Азию, Иран, Монголию и Китай. Переход Хорезма в руки темуридов ставил крест на той торговле, которую, по-видимому, собирался возродить Едигей и которая в дотемуровские времена была одним из главных источников богатства ханской казны и золотоордынских купцов.

    В связи с падением городской жизни и упадком земледелия в культурных областях не мог в эти годы не усилиться и кочевой сектор Золотоордынского государства. Именно в этой обстановке и подняли головы вожди отдельных мелких тюрко-монгольских улусов.

    Власть на любой части Золотой Орды оценивалась, прежде всего, по тому, что мог такой правитель получить с подвластных ему городов и селений. К доходным статьям относили тюрко-монгоольские правители и набеги против русских, литовских, польских пограничных владений. Пока в Золотой Орде была твердая власть ханов, население четко знало – кому, когда и сколько требовалось заплатить. В периоды же смут и феодального хаоса никто не знал, какие выплаты ему предстоят. Земледельческие области переходили из рук в руки. Междоусобная борьба разрушала производительные силы, население беднело, продукция труда крестьян и ремесленников уменьшалась, требования сменяющихся правителей росли. Экономика переживала кризис.

    Чтобы понять самый ход политических событий в Восточной Европе в связи с распадом Золотой Орды, следует хотя бы в самых кратких чертах представить, как относились к этому процессу соседние с ней государства.

    Центральная Азия находилась в течение всего XV в. в руках темуридов, мало интересовалась тюрко-монголами Юго-Восточной Европы и все свое внимание сосредотачивала на отношениях с белоордынскими кочевниками – узбеками. Основная задача темуридов, начиная с Улугбека (1409–1449 гг.), заключалась в том, чтобы предохранить оседлые области от набегов.

    Иное дело – западные и северо-западные соседи Золотой Орды. Москва, Литва и Польша были уже не те, что в ХIV в. Вместе с ростом производительных сил, а также общественным и политическим развитием в первой половине ХV в. они начали держать себя увереннее в отношении тюрко-монголов, присматриваясь к слабым сторонам их политической жизни и изыскивая возможности использования тюрко-монголов в своих интересах.

    В противоположность Золотой Орде, Московское княжество начиная с середины ХV в. начало усиливаться. Этому способствовали особо удачные обстоятельства. Например, при великом князе Московском Василии Темном на русской земле образовалось Касимовское ханство. Московские князья приобрели хана с войском – верного, надежного союзника, который участвовал во всех сражениях на стороне русских.

    При распаде Золотая Орда утратила свою военную мощь, что привело к дележу ее вооруженных сил. Каждый хан, уходя из-под власти главного хана, уводил с собой племя и часть войск. В это смутное время были такие эмиры и беки, которые не знали, к какой из враждующих сторон им примкнуть, и тогда они, не входя ни в одно из образовавшихся ханств, уводили свое племя и войско туда, где границы ханств еще не были четко отмечены. Обычно это было на границах Крымского ханства и Большой Орды, в районе рек Дона, Днепра и г. Азова, Большой и Ногайской Орд, в районе рек Волги и Яика, на границах Сибирского и Казахского ханств. Тюрко-монголы называли их казаками. Казаки сначала кочевали со своим племенем и были независимы, но когда ханы хотели их взять под свою власть, то они объединялись в отряды и казацкие орды для отпора ханским войскам. Казакам и самим были чужды военные походы для захвата добычи, потому что с распадом Золотой Орды в пределы русских княжеств в поисках военной службы хлынуло большое количество тюрко-монголов со своими беками. Шли они в эти княжества как к своим союзникам, так как считали их одним из бывших улусов Золотой Орды.

    Московские князья, особенно начиная с Ивана III, принимали на службу в свое войско тюрков-казаков. Русские сначала называли их служилыми татарами, а затем стали называть казаками. Появившиеся в пределах Москвы со своими беками (атаманами), казаки говорили на тюркском языке, что производило впечатление, будто Москва наполнилась тюрками и слышна только тюркская речь.

    Поступая на службу к русским князьям, сближаясь с русским народом, казаки удивлялись «беспределу» холопской зависимости русского народа от верховной власти и стремились остаться независимыми, как и прежде, при ханах. В этих условиях тюрко-казаки неизбежно ощущали себя чужими среди общей покорной и безропотной русской массы.

    Казачьи части, поступавшие на службу к московскому князю, превращались в полки, внутренняя организация которых не менялась, каждый полк получал земельный надел и жалованье. Служба в полках была наследственной. Тюрки-казаки пользовались многими материальными и политическими привилегиями, сохраняли право выбора начальников, за исключением старшего, который назначался князьями. Принимая эти условия службы, казачьи полки теряли свое название «полков казачьих» и превращались первоначально в части «пищальников», а потом в «полки стрелецкие». Их начальники, назначенные князем, в русской военной истории получили название «стрелецкий голова». Сохраняя внутреннюю автономию, стрельцы приносили присягу князю. Стрелецкие полки – первая и одна из лучших организаций постоянных войск Московского государства. Они просуществовали около двухсот лет.

    Что касается северо-западных соседей, то Витовту, правителю Литовскому тюрко-монголы, в период распада Золотой Орды были полезны. Конечно, он не хотел восстановления могущественной Золотой Орды эпохи Узбек-хана, однако тюрко-монгольские враждующие улусы были ему на руку, так как в их составе всегда можно найти ярых охотников до грабительского набега на московские области. Такова же, по существу, была и точка рения господствующего класса тогдашней Польши.

    Распад Золотой Орды на самостоятельные орды и ханства – это завершение той игры центробежных феодальных сил, которая в свой круговорот захватила полукочевых и кочевых феодалов в лице принцев, ханов, эмиров и прочих влиятельных лиц. Первые такого рода сложившиеся государственные образования появляются в конце первой трети XV в.

    Основным преемником Золотой Орды была Большая Орда, располагавшаяся в Нижнем Поволжье. Именно отношения России с этим государственным образованием и привели к событиям, известным как свержение тюрко-монгольского ига. Уже в 80-х гг. XV в. это государственное объединение не представляло сколько-нибудь серьезную угрозу для Русского государства и использовалось лишь до поры до времени в качестве противовеса усиливающемуся Крымскому ханству.

    По мере распада Золотоордынского государства выделились следующие крупные государственные объединения: Ногайская Орда, Казанское ханство, Крымское ханство, Касимовское ханство, Астраханское ханство, Сибирское ханство, Узбекское ханство, Казахское ханство, – каждое из которых, став самостоятельным, было достаточно сильным. Остановимся на наиболее значительных, на наш взгляд, государствах – преемниках Золотой Орды, которые сыграли важную роль в гео политике Евразии XV–XVIII вв.

    Ногайская Орда

    Ногаи – жители Ногайской Орды – известны под этим именем в большинстве источников, в частности русских, хотя имеются сведения, что ногайцы называли себя мангкытами, а свое государство – Мангкытским юртом. Самые ранние упоминания ногаев и Ногайской Орды встречаются в русских источниках – летописях и посольских книгах – под 1479, 1481 и 1486 гг., в западноевропейских – на карте Мартина Вальдзеемюллера 1516 г. и в письме польского короля Сигизмунда I крымскому хану Менгли-Гирею 1514 г., в восточных – в грамотах крымских ханов и сановников государям Польши и Руси 1500, 1510 и 1516 гг.

    Ногайская Орда, располагавшаяся на территории левобережья Нижней Волги, Южного Урала, Западного и Центрального Казахстана, в конце XV–XVI в. была одной из ведущих политических сил Евразии. Родоначальником правящей династии в Ногайской Орде считается выдающийся деятель Золотой Орды Едигей, бывший фактическим правителем улуса Джучи в конце XIV – начале XV в.

    После гибели Едигея в 1420 г. преемником на правление в Мангкытском юрте, по завещанию, стал его сын Газий, объявленный беком. Газий-бек был жестоким человеком. Не выдержав его произвола, в 1428 г. эмиры убили его и затем со своими людьми стали покидать Орду.

    С уходом большинства эмиров и вождей племени в Сибирь Мангкытский юрт на время пришел в упадок. Сыновья и внуки Едигея разбрелись. Один из сыновей, Мансур, ушел к хану Хаджи-Мухаммеду, другой сын, Навруз, находился у Улуг-Мухаммеда, внук Едигея, Воккас, служил Абулхайр-хану. Население, ранее подчиненное Едигею и его преемнику Газию, перекочевало к узбекам, затем ушло в Центральную Азию. В Мангкытском юрте вместе с младшим сыном Едигея Нураддином, по тюркскому обычаю унаследовавшему юрт отца, находившийся на Яике, осталась лишь небольшая часть кочевников.

    Претензии Нураддина на главенство над Мангкытским юртом вызвали резкое недовольство со стороны представителей других именитых родов. Вспомнили о незнатном происхождении Едигея и его потомков, не принадлежавших к ветви Чингисхана. В связи с этим сторонникам Нураддина пришлось «обосновать» его право на главенство, наскоро составив генеалогию Едигея. По указанию Нураддина тогда же была составлена генеалогия и преемников Едигея, якобы являющихся потомками то ли суфия Ходжи Ахмеда Яссави, то ли самого Мухаммеда.

    Нураддин предпринял ряд мер, чтобы собрать остатки прежнего улуса, но, несмотря на это, он не был объявлен беком Орды. В официальной генеалогической таблице ногайских беков и мурз о нем говорится только как о мурзе, а не как о ногайском беке.

    Окончательное формирование Ногайской Орды произошло при сыне Нураддина Воккасе. Воккас был одним из главных лиц при Абулхайре и даже стал его старшим эмиром. Однако, предчувствуя ослабление узбеков, в 1447 г. он отделился от Абулхайра и вернулся в Мангкытский юрт, где было объявлен ногайским беком. В родословной ногайских беков и мурз Воккас назван ногайским беком. Правда, вскоре он был убит агентами Абулхайра. После убийства Воккаса его брат Аббас был провозглашен ногайским беком.

    Ногайская Орда (столица Сарайчик) заявила о себе как о самостоятельном государстве к началу XVI в., усилившись в связи с расколом узбекского союза. Тогда многие из племен, ранее входивших в состав узбекского союза, присоединились к ногайцам. «В Ногайскую Орду входили племена: мангкыты, нойманы, кунгарты, кыпчаки, мины, тогучаны, колачи, алчины, чублаки, конклыки, кераиты, кияты и другие», – отмечает Меховский.

    При распаде Орды Абулхайра Аббас, вместе с сыновьями Хаджи-Мухаммеда, играл активную роль в захвате восточных владений Абулхайра в устье Сырдарьи, Амударьи и верховьях Иртыша. В XVI в. владения мангкытских беков граничили на северо-западе с Казанским ханством по рекам Самаре, Кинели и Кинельчеку. Здесь находились их летние пастбища. На северо-востоке Ногайская Орда граничила с Сибирским ханством. На юге Алтайские горы были пограничной линией, отделяющей Казахское ханство от Ногайской Орды.

    В первой половине XVI в. ногайцы кочевали в низовьях Сырдарьи, у берегов Аральского моря, у Каракума, Барсункума и у северовосточных берегов Каспийского моря.

    По своей фактической силе Ногайская Орда стала одним из самых сильных государственных образований, возникших после распада Золотой Орды. Однако то, что правящая в ней династия не относилась к потомкам Чингисхана, делало ее положение не совсем легитимным и ставило ее правителей в более низкое положение по сравнению с другими государями обломков улуса Джучи. В таких условиях фактические ногайские правители – беки, были вынуждены формально признавать власть какого-нибудь соседнего государя. Так, в начале 80-х годов XV в. формальным сюзереном ногаев был сибирский хан Ибак.

    Именно под его руководством в январе 1481 г. ногайское войско разгромило ставку хана Большой Орды Ахмата: «…прииде на него царь Ибак Нагайский и Орду взя; а самого безбожнаго царя Ахмата убил шурин его нагайский мурза Ямгурчей». После гибели Ибака ханом был сделан его брат Мамук. В самом конце XV в. его войска смогли на короткое время захватить союзную России Казань и свергнуть с престола ставленника Ивана III Мухаммед-Эмина. Однако долго удержаться в Казани Мамук не смог. Осаждали город ногаи и при Абдул-Латифе, но тогда удалось отбиться. В 1505 г., в то время, когда Мухаммед-Эмин отказался подчиняться Москве и перебил русских в Казани, ногайцы прислали ему на помощь 20-тысячное войско, с которым хан осаждал Нижний Новгород. Когда же на казанский престол сели представители династии Гиреев, влияние ногаев в ханстве усилилось. На помощь казанцам пришло 30 тыс. ногаев, «хотящее битися с Русью, обогатитися руским пленом и наимом царевым».

    К началу XVI в. ногайские правители уже не нуждались в марионеточных ханахчингисидах, и Ногайская Орда стала полностью самостоятельным государственным образованием. Непосредственные дипломатические отношения Ногайской Орды с Россией устанавливались в конце XV в. С этого времени начинается постоянный обмен посольствами между государствами, несмотря на определенные противоречия в вопросе о Казани, в которой ногайские правители стремились усилить свое влияние. Например, сведения о ногайском посольстве в Москву были занесены в официальную летопись под 1502 г. Интересно, что ногайские беки первое время не настаивали на равном статусе с великими князьями. Лишь в 30-е гг. XVI в. они стали требовать признания равенства или даже своего превосходства над русскими правителями. Дошло даже до того, что у Москвы требовали выплаты дани, которая причиталась с русских земель во времена могущества Золотой Орды.

    Первая четверть XVI в. оказалась и очень тяжелой для нового тюрко-монгольского государства. Началась ожесточенная борьба за власть между претендентами на бекство. Одновременно обрушились казахи с востока. В таких условиях многие ногаи переправлялись на правый берег Волги и оказывались в зависимости от крымского хана. Подчинившись ему, они участвовали в опустошительном походе Мухаммед-Гирея на Россию в 1521 г. Впрочем, русская летопись указывает на не совсем добровольное участие ногаев в походе: крымский хан «их же тогда одоле» т. е. они были подчинены силой. Однако уже в 1523 г. ногаи убили Мухаммед-Гирея и нанесли Крымскому ханству тяжелый удар.

    С середины 20-х гг. могущество Ногайской Орды растет: внутренние конфликты на время улажены, Крымское ханство перестало быть опасным.

    Близкое соседство позволяло ногаям влиять на внутреннее положение Казанского, Астраханского и Сибирского ханств, сажать на троны своих ставленников. По некоторым источникам, эти государства были обязаны отчислять определенные платежи правителям Ногайской Орды. Еще более непосредственному и интенсивному воздействию южных кочевников подвергались башкирские племена – подданные мангкытских беков.

    Восточными соседями Ногайской Орды были Казахское ханство и ханства Средней Азии. Отношения ногаев с казахскими династиями тоже развивались сложно, между ними случались жестокие войны. В первой четверти XVI в. хан Касим завоевал все степи за Волгой, но во второй четверти произошла ногайская «Реконкиста», и Казахское ханство превратилось в вассала ногаев. Узбекские же государства служили главным образом приютом для беженцев из Ногайской державы – беков и мурз, потерпевших неудачу в междоусобной борьбе.

    Политическое влияние ногаев на Россию было ограниченным как из-за религиозного (ислам) и экономического (кочевое скотоводство) барьеров, так и по причине отдаленности. Лишь со второй половины XVI в. в Московское царство стали переселяться мурзы; некоторые из них положили начало княжеским фамилиям (Кутумовы, Урусовы, Юсуповы и др.). Ногайские отряды нередко действовали в составе русских армий в Ливонской вой не и позже, в кампаниях против поляков, немцев и шведов.

    Следует отметить, что среди ногайских правителей не было единства по отношению к Казанскому ханству и, следовательно, России. В ногайской верхушке начался раскол в отношении России, причем проходил он по «географическому признаку». Мурзы, кочевавшие у Волги, склонялись к дружественным отношениям с московскими властями и согласны были признать русские интересы в Казани. Это объяснялось их экономическими связями с Москвой – они продавали в России огромные табуны лошадей и получали значительные «поминки» от великокняжеского правительства. Кроме того, именно у русских они покупали необходимые для кочевников товары. Не случайно поэтому, что многочисленные ногайские посольства часто касались вопросов торговли.

    Мурзы же, кочевавшие на востоке Ногайской Орды, зачастую занимали антирусскую позицию, так как экономически не были заинтересованы в расширении взаимовыгодной торговли с Россией.

    В конце 40-х гг. XVI в. ногайским беком становится Юсуф. Его отношение к России было сложным: он требовал от русской стороны признания себя правителем, равным по рангу золотоордынским или крымским ханам. Русская сторона не могла принять подобные требования. Несколько раз Юсуф собирался устроить поход на русские земли, но каждый раз эти замыслы срывались.

    Брат Юсуфа Исмаил, второе лицо среди ногайской знати, занимал доброжелательную по отношению к России позицию. Это имело объяснение: он контролировал западную часть Ногайской Орды и был кровно заинтересован в стабильных дружественных отношениях с Москвой для торговли. Когда фактически прекратились отношения Юсуфа и Москвы, отношения с Исмаилом продолжались. Русские власти делали на него ставку, стремясь вызвать конфликт между братьями и ослабить Орду в целом. В начале 50-х гг. XVI в. Исмаил сорвал несколько походов против России, в том числе и в 1552 г., когда шла осада Казани. В конце 1554 г. Юсуф погиб, и беком стал ориентировавшийся на Россию Исмаил. Теперь России можно было не опасаться набегов многочисленной ногайской конницы на границы и укреплять свое положение в недавно подчиненной Астрахани.

    В действительности смерть бия Юсуфа была лишь началом бедствий, которые обрушились на Ногайскую Орду. Война между Исмаилом и его племянниками (детьми Юсуфа) продолжалась несколько лет и характеризовалась небывалым ожесточением и гибелью большого числа кочевников. Лишь в 1557 г. Исмаилу удалось окончательно утвердиться на престоле. В довершение всех бедствий на Орду обрушились страшный голод и эпидемии. В результате Ногайская Орда никогда больше не смогла добиться того могущества, какое у нее было до смуты 50-х гг. XVI в. Начинается повальное бегство подданных бека на правую – крымскую – сторону Волги.

    Хорошие отношения с Исмаилом не мешали Ивану IV с почетом принимать в России его династических соперников – родственников погибшего бека Юсуфа.

    Исмаил-бек умер в 1563 г. В последние годы его правления Орда смогла несколько усилиться, но в действительности она была намного слабее, чем до начала его правления.

    После смерти Исмаила беком стал его сын Дин-Ахмет (1563–1578 гг.). Новый правитель подтвердил преемственность политики на союз и сотрудничество с России. Преемником Дин-Ахмета стал Урус (1578–1590 гг.), который, в конце концов, постепенно склонился к антирусской позиции: начались переговоры Ногайской Орды с Крымским ханством и набеги их отрядов на пограничные территории России. Причину такой смены внешнеполитической ориентации следует искать, видимо, в стремлении бека Уруса к равноправным отношениям с царем и желании получать больше «жалованья». Впрочем, Урус еще раньше, в 1569 г., во время похода турок на Астрахань, снабжал армию вторжения продовольствием и фуражом.

    Одной из причин ухудшения отношений между Ногайской Ордой и Россией было также основание русских городов в Поволжье. В 1586 г. была основана Самара, в 1589 г. – Царицын, в 1590 г. – Саратов. Был построен город и в Башкирии, на той земле, которую ногаи считали своей, – Уфа (1586 г.). Бекам объясняли, что новые города призваны защитить ногаев от нападений волжских казаков, которые в то время стали сильно беспокоить Орду. В действительности же города основывались на местах самых удобных переправ через Волгу с целью прекратить набеги кочевников. Все требования ногайской стороны оставить вновь построенные города отвергались. Среди самих ногаев не было единства: часть переходила на крымскую сторону Волги и присягала крымскому хану, часть уходила в так называемую Малую Ногайскую орду на Северном Кавказе. Значительная часть мурз не поддерживала антирусского курса бека склонялась к дружбе с Москвой. Но в 1581 г., когда Сарайчик был сожжен вольными казаками, ногайские власти обвинили в организации нападения русское правительство. Вообще же казаки в конце 70-х – начале 80-х гг. XVI в. обосновались на реке Яик, на исконных ногайских землях. В 1586 г. бек предпринял попытку взять казачий городок, но его войска были разбиты пришельцами. В таких условиях в том же 1586 г. Урус был вынужден пойти на нормализацию отношений с Россией.

    В конце XVI в. на Яике появляются и русские правительственные воеводы, которые, несмотря на протесты Ногайской Орды, основывают Яицкий городок.

    После гибели бека в Ногайской Орде начинается очередная смута. Не осталась в стороне от событий и Россия: ей было выгодно ослабление Орды.

    Во второй половине XVI в. Ногайская Орда распалась на Ногаи Большие, Ногаи Малые и Алтыульскую орду, которые выдающейся исторической роли не сыграли.

    После кровавой междоусобицы уцелели лишь жалкие остатки когда-то могучего государственного образования. Территория ногаев теперь ограничивалась в основном междуречьем Волги и Яика. Беком стал Иштерек (1600 г.). Зависимость Орды от русских властей росла. Усиливался разброд среди самих ногаев, большие их группы откочевывали под власть Крымского ханства.

    Российское правительство активизировало проведение политики по разжиганию ссор между различными представителями ногайской аристократии, стремясь не допустить восстановления единства Ногайской Орды. В разгар кризиса в 1619 г. Иштерек умер.

    После его смерти вспыхнула очередная междоусобица, поддерживаемая русскими властями в Астрахани. В конце концов новым беком был провозглашен Канай, но успокоения в степях не наступило, продолжались войны. Ситуация еще больше усложнилась с началом широкомасштабного нашествия калмыков, которые и нанесли Орде смертельный удар. Большая часть ногаев тогда перешла на правую сторону Волги. Много вреда ногаям причинили и астраханские власти, правительственные воеводы, стрельцы. Фактически к середине 30-х гг. XVII в. Ногайская Орда прекратила свое существование, а последний бек Канай оказался в астраханской тюрьме, где и умер в 1638 г.

    Итак, Ногайская держава доминировала и являлась одним из безусловных гегемонов Восточной Евразии, хотя и сравнительно непродолжительный срок – в конце XV и первой половине XVI в. Апогей ее могущества пришелся на вторую четверть XVI столетия, после чего происходит постепенное ослабление ее и в конце концов распад.

    С Ногайской Ордой и выходцами из нее соприкасались и отчасти ассимилировались предки казахов и кыргызов, татар казанских и крымских, сибирских и астраханских, башкир и каракалпаков, туркмен и калмыков, донских и уральских казаков, а также многих народов Северного Кавказа.

    В ходе своих миграций ногаи несли и элементы духовной культуры. У тюркских народов Евразии (ногайцев, татар, башкир, казахов, каракалпаков и др.) сложился общий пласт героического эпоса, так называемый ногайский цикл, повествующий о Едигее и его потомках. Сама фигура родоначальника мангкытских беков Едигея была сакрализована казахами и каракалпаками, которые почитали его как покровителя лошадей. Народ ногой фигурирует и в героическом эпосе кыргызов «Манас».

    Казанское ханство

    Обескровленные бесконечными междоусобными военными кампаниями ханов, степные улусы превращались в безлюдные области. Бесконечные войны звали к демографическому истощению Золотой Орды. Численность тюрко-монголов резко сокращалась, и Золотая Орда из мощного государства превращалась в страну с малонаселенной территорией.

    Одной из причин разрушения государственности было упразднение в конце правления Узбек-хана важнейшего института всенародной власти – курултая. Это способствовало ослаблению порядка и законности, национальных традиций и законов Ясы. Но даже в такое трудное для государства время царевичи и аристократы не хотел собраться на курултай для выработки решений по спасению государства и своего народа.

    С появлением новых государственных объединений, отпадением восточных земель, под властью Золотой Орды осталась лишь Белая Орда. Однако и в ней шла ожесточенная борьба, которая в конечном счете привела к ее распаду. В 1425 г. в руках хана Улуг-Мухаммеда (избранного в 1421 г.) была значительная часть улусов Белой Орды, но спокойствия в них не было, и в 1426 г. в Крыму был провозглашен новый хан – Давлет-Берди (отец Хаджи-Гирея и сын кратковременно царствовавшего в Золотой Орде Таш-Тимура). Давлет-Берди, как и Улуг-Мухаммед, принадлежал к потомкам Джучи. В 1428 г. между войсками Давлет-Берди и Улуг-Мухаммеда произошло сражение, в котором первый погиб, а второму вновь стал принадлежать Крым. Но положение хана не было блестящим: из-за бесконечных междоусобиц тюрко-монгольское население разорялось и уходило в Литву, Польшу и в пределы Московского государства, кроме того, эпидемия чумы в 1428–1429 гг. унесла огромное количество людей. Но, несмотря на такое бедственное положение, государство оставалось относительно могущественным, и русские княжества оставались вассалами.

    В 1431 г. на суд к Улуг-Мухаммеду приезжали московские князья, претенденты на звание великого князя – сын и внук Дмитрия Донского. Хан решил спорное дело в пользу внука – Василия Васильевича. Возведение последнего на престол было совершено в московском Успенском соборе ханским послом. Правительство Улуг-Мухаммеда было самостоятельным и способным влиять на международную политику, к примеру, в 1428–1429 гг. было отправлено посольство в Египет.

    Тем временем из числа потомков Урус-хана появился новый хан – Кичи-Мухаммед, – претендовавший на западные улусы, что, естественно, явилось большой угрозой для правления Улуг-Мухаммеда. В связи с этим особенно обострились отношения последнего с тюрко-монгольской аристократией в Крыму, где появились сторонники будущего крымского хана Хаджи-Гирея, упорно отстаивавшего независимость Крымского улуса от ханов Золотой Орды.

    Положение хана Улуг-Мухаммеда в Орде было нестабильным. Между ним и его старшим эмиром Наврузом, сыном Едигея, возникли разногласия. Навруз покинул Улуг-Мухаммеда и перешел на сторону его противника Кичи-Мухаммеда, став его старшим эмиром.

    Кичи-Мухаммед и Навруз решили начать войну с Улуг-Мухаммедом. Орда Кичи-Мухаммеда и Навруза выступила весной 1436 г., направилась к Тану и захватила его. По мере их продвижения к Крыму большинство тюрко-монголов, ранее поддерживавших Улуг-Мухаммеда, стали переходить на сторону Кичи-Мухаммеда. Улуг-Мухаммед и не пытался вернуть Крым.

    В 1437 г. Улуг-Мухаммед, покинутый своими вассалами, видя, что Кичи-Мухаммед приближается к его пределам, и понимая бессмысленность борьбы с таким сильным противником, бежал со своей семьей и верными людьми из Орды.

    Улуг-Мухаммед ушел в пределы русских земель, надеясь на гостеприимство великого князя Василия, который получил московский престол из его рук. Улуг-Мухаммед занял город Белев, находившийся на юго-западной окраине Московского государства, близ русско-крымской границы, и решил в нем обосноваться. Но московское правительство, может быть желая показать свою преданность Кичи-Мухаммеду, не оказало поддержки Улуг-Мухаммеду и потребовало удаления его из пределов Руси. Против Улуг-Мухаммеда была послана московская рать, насчитывающая, согласно летописи, 40 тыс. человек. 5 декабря 1437 г. под Белевом произошла битва, в которой русские войска были разбиты. После сражения от русского войска, по сведениям автора Львовской летописи, уцелела лишь небольшая часть.

    Не желая больше оставаться в негостеприимных землях, Улуг-Мухаммед решил идти в Булгар. Покинув Белев, Улуг-Мухаммед, пройдя мордовские земли, подошел к границам Булгара.

    После разгрома в 1361 г. и нападения русских под предводительством князя Федора Пестрого в 1432 г., столица края город Булгар лежал в развалинах, и население, ушедшее на север за Каму – в более безопасные и глухие места, – стало сосредоточиваться вокруг нового центра – Казани. Ко времени появления Улуг-Мухаммеда в Казани, здесь уже сидел Али-бек, самостоятельно управлявший всем Казанским краем. По мере возвышения Казани Булгар терял свое былое значение, чеканка ханских монет там прекратилась в 1422 г. Казань, построенная еще Бату-ханом, стала в дальнейшем претендовать на преемницу столицы Золотой Орды.

    Весной 1438 г. Улуг-Мухаммед завладел Казанью. Казанский бек Али погиб, защищая город. С этой даты начинается образование Казанского ханства.

    Утвердившись, хан Улуг-Мухаммед решил напомнить князю Московскому Василию о Белевской битве и обязанностях вассала по отношению к своему сюзерену. С этой целью он предпринял поход против русских. Весной 1439 г. Улуг-Мухаммед занял Нижний Новгород и победоносно дошел до самой Москвы. Великий князь был вынужден бежать, поручив оборону столицы одному из бояр. Простояв около десяти дней возле Москвы, ограбив окрестности, Улуг-Мухаммед вернулся в Казань. На обратном пути он сжег Коломну.

    В течение пяти лет мир в Казани не нарушался. Все это время Улуг-Мухаммед занимался созданием собственных государственных структур, независимых от Кичи-Мухаммедхана. Казанское ханство, образовавшееся после распада Золотой Орды, по своей структуре управления во многом копировало ее и мало чем отличалось от других тюрко-монгольских государств, выделившихся из Джучиева улуса.

    В противоположность Ногайской Орде, в Казанском ханстве городов было много, тюрко-монголы вели оседлый образ жизни и занимались земледелием.

    В Казанское ханство автоматически вошли народы Поволжья: мордва, чуваши, марийцы, удмурты, жившие в составе Золотой Орды. Изменений в отношениях с этими народами в Казанском ханстве не произошло. На их землях не было тюрко-монгольских военных гарнизонов и чиновников. Веротерпимость осталась неизменной. Эти народы продолжали спокойно исповедовать язычество.

    В 1444–1445 гг. хан Улуг-Мухаммед предпринял второй поход против Московского княжества. Захватив Нижний Новгород, тюрко-монгольское войско под началом царевичей Махмуда и Якуба вступило в Московскую область и дошло до Владимира. В генеральном сражении 7 июля 1445 г. в окрестностях Суздаля, у Спасо-Евфимиева монастыря, русские были разбиты, а сам великий князь Василий вместе со своим двоюродным братом князем Михаилом Верейским были взяты тюрко-монголами в плен. Они были отвезены в Нижний Новгород к Улуг-Мухаммеду: старые знакомые встретились через 14 лет после того, как Василий Васильевич приезжал за ярлыком на княжение к Улуг-Мухаммеду в Сарай.

    Великий князь согласился на все условия, которые были ему предъявлены. Он признал себя вассалом хана и обязался дать огромный выкуп за себя; по одним известиям – «сколько может», по другим – 200 тыс. рублей.

    Получив контрибуцию, хан Улуг-Мухаммед выступил из Нижнего Новгорода в Курмыш, и здесь 1 октября князь Василий был освобожден. Достигнув своей цели, хан вернулся в Казань.

    По возвращении великого князя из плена вместе с ним прибыли в Москву большое количество тюрко-монголов и два сына казанского хана – Касим и Якуб. Тюрко-монголы были назначены на различные административные должности. К этому времени относится выделение им в Мещерской земле (на Оке) особого удела – так называемого Касимовского царства, отданного, вероятно, в силу условий того же мирного договора во владение сыну Улуг-Мухаммеда, царевичу Касиму. Тюрко-монголы, приехавшие в Русь, стали устраиваться здесь так, как им хотелось, и постепенно начали строить мечети в русских городах. Строительство мечетей, при известном фанатизме местного населения, вызвало особое негодование. Проведение в жизнь условий договора, заключенного Василием в плену у казанцев, сопровождалось вспышкой народного возмущениям. В числе недовольных были бояре, купцы и духовенство. Через три месяца после введения тюрко-монголов в русские земли Василий был низложен с престола. Его двоюродный брат Димитрий Шемяка заманил князя на богомолье в Троицко-Сергиевский монастырь, схватил его и приказал ослепить, после чего сослал в Углич, а сам занял московский трон. В вину Василию ставилось, «зачем татар привел на русскую землю и города им дал на кормление; татар и их речь любишь, а крестьян своих томишь без милости, а злато и серебро и имения даешь татарам».

    На поддержку Василия Темного (прозвище получил после ослепления) двинулся тюрко-монгольский отряд во главе с царевичами Касимом и Якубом. Шемяка выступил против них, но войско его потерпело поражение, и он бежал в Новгород. Василий Темный был привезен в Москву и восстановлен на московском престоле.

    По возвращении из Нижнего Новгорода в Казань хан Улуг-Мухаммед умер. У него было три сына – Махмуд, Касим и Якуб. Касим и Якуб остались в России. Удельным князем Мещерского края на Оке стал Касим.

    После смерти Улуг-Мухаммеда на ханский престол вступил его старший сын Махмуд. Будучи еще царевичем, Махмуд принимал участие в военных походах своего отца. Ему принадлежало главное командование в знаменитой Суздальской битве в 1445 г., в которой был взят в плен великий князь Московский Василий.

    Со смертью хана Улуг-Мухаммеда военная мощь тюрко-монголов стала ослабевать. Военная знать превращалась в земельных аристократов. Многие занялись торговлей. Все это усиливало желание вести мирный образ жизни. Воинский дух и привычки предков уходили в забвение.

    Мирные отношения между русскими и вновь образовавшимися тюрко-монгольскими государствами в течение двадцатилетнего правления хана Махмуда (1446–1461 гг.) ни разу не нарушались. Этот период следует считать временем, когда окончательно сформировалась структура Казанского ханства, сложился и окреп внутренний строй государства. Казань – столица ханства – стала главным центром товарообмена в Восточной Европе. В Казани начали проводиться ежегодные ярмарки. Благодаря своему географическому положению, в мирный период Казань разрослась и являлась не только центром торговли, но и центром сосредоточения мусульманской культуры.

    Уставшие от междоусобных войн, со всех концов туда стали стекаться тюрко-монгольские переселенцы. Военный престиж Казанского ханства и миролюбивая внешняя политика гарантировали народу спокойную жизнь, работу и торговлю.

    В 1461 г. скончался хан Казанского ханства Махмуд. Хан Махмуд оставил двух сыновей – Халиля и Ибрагима. На престол вступил хан Халиль. Правление его было непродолжительным. Хан Халиль скончался в 1467 г. Он умер бездетным, и после смерти ханом был провозглашен его брат Ибрагим.

    Не успели Ибрагима провозгласить ханом, как на престол Казанского ханства стал претендовать хан Касим, удельный князь в Московском государстве.

    Не получив поддержки среди аристократии Казанского ханства, Касим-хан решил занять престол военным путем. Назревала война между дядей и племянником. Не располагая в Касимовском ханстве для военных действий достаточными войсками, он обратился к своему союзнику, московскому князю Ивану III, с просьбой дать в его распоряжение военный отряд. Иван III нашел целесообразным поддержать претендента, прожившего в пределах Московского княжества 20 лет и до некоторой степени считавшегося своим человеком, и выделил казачьи отряды, тем самым вмешавшись во внутренние дела Казанского ханства. Иван III надеялся с воцарением Касим-хана на престол Казанского ханства достичь благоприятного для себя влияния на дела соседнего государства.

    Вмешательство московского князя в дела Казанского ханства, вызванное как будто незначительными династическими соображениями, оказалось причиной серьезной войны между обоими государствами. Русские с помощью тюрков первые подняли оружие против казанцев. В дальнейшем эта война переросла в агрессивную со стороны России и завершилась завоеванием Казанского ханства.

    В 1552 г. Иван IV (Грозный; первый русский царь) решил покончить с Казанью. 23 августа 1552 г. русская (наполовину, по сути, тюркская) армия с боями дошла до Казани и начала ее осаду. Осаждающие беспрерывно подвергались набегам тюрко-монгольской конницы: неожиданные отряды вылетали из города и обрушивались на осаждающих. В помощь им на тыл русских нападали другие конные отряды тюрко-монголов, находившиеся в засаде позади осаждающих. Такие нападения наносили несомненный урон русской армии и держали ее в постоянном напряжении. Но, несмотря на большие потери, русское войско продолжало осаду города. После многочисленных атак и подкопов со взрывом крепостных стен 2 октября русским удалось ворваться в город. На улицах начался рукопашный бой. Тюрко-монголы ожесточенно дрались, никто не собирался сдаваться в плен. Все улицы были завалены убитыми. Началась страшная резня, добивали раненых и стариков, так как русское командование распорядилось произвести поголовное уничтожение мужского населения. В живых оставили лишь одного хана Ядыгара. С женщинами поступили жестоко: царь распорядился отдать их своим солдатам. Город представлял собой ужасное зрелище: пылали пожары, дома были разграблены, улицы завалены трупами, ручьями текла человеческая кровь.

    В Казани погибли культурные ценности, накопленные целыми поколениями. Были разрушены и сожжены книгохранилища, медресе. Безвозвратно погибли тысячи книг и памятники культуры, имевшие мировое значение.

    В тот же день русский царь въехал в крепость через ворота Нур-Али и посетил ханский дворец. Для въезда Ивана IV в город едва смогли расчистить от трупов одну-единственную улицу.

    Хан Ядыгар, взятый в плен 2 октября 1552 г., был под конвоем доставлен в Москву. В январе 1553 г. ему предложили креститься, за что обещали свободу и почетное положение. 26 февраля 1553 г. хан Ядыгар торжественно принял крещение, окунувшись в прорубь Москвы-реки. При крещении ему дали имя Симеон. Хан Ядыгар-Симеон умер в Москве 26 августа 1565 г. и был погребен в Благовещенской церкви Чудова монастыря.

    Казанское ханство шесть лет после падения своей столицы ожесточенно сопротивлялось. О серьезности сопротивления свидетельствует то, что тюрко-монголам удалось уничтожить целое московское войско с боярином Борисом Морозовым во главе, которого они взяли в плен, а потом убили. В летописях участника войны 1552–1556 гг. князя Курбского написано: «…при усмирении погибло столько русских служилых, что и поверить трудно».

    Несмотря на падение Казани, война не закончилась, что вскоре стало понятно. Уже в конце 1552 г. были совершены нападения на русских гонцов, купцов и служилых людей. Карательные экспедиции, отправляемые из Свияжска и Казани, не принесли ожидаемого успеха. Возникли проблемы со сбором налогов: некоторые сборщики были убиты. Вскоре вспыхнуло настоящее восстание. Восставшие разгромили несколько небольших русских отрядов. Один из воевод – Борис Салтыков – попал в плен и впоследствии был убит. Массовые казни, проводившиеся русскими, не могли прекратить движения. Центром восстания стал город Чалым, находившийся на правом берегу Волги. Мятежники даже восстановили ханскую власть: на престол был приглашен один из ногайских князей Али-Акрам, прибывший с отрядом в 300 ногайцев. Уже в 1553 г. русские власти направили против тюрко-монголов крупные силы под командованием Даниила Адашева.

    В том же году в поход отправилась армия под командованием князя Микулинского, воевавшая по реке Каме. Прибегая к самым жестким мерам, удалось на время прекратить восстание, но в 1554 г. борьба возобновилась. Новая русская рать под командованием Мстиславского пленных не брала – все были казнены. На территориях ханства были построены специальные укрепленные пункты (башни, остроги) с русскими гарнизонами. В 1556 г. был взят опорный пункт тюрко-монголов город Чалым. После этого дальнейшее сопротивление стало бесполезным. Против тюрко-монголов начали выступать и некоторые местные народы, утомленные бесконечной войной и жестокими репрессиями, проводившимися русскими властями. Хан был убит самими мятежниками, а основные лидеры движения погибли. К 1557 г. на территории бывшего ханства наступило спокойствие. Вся страна была страшно разорена, резко сократилось количество населения.

    В Казани была возведена каменная крепость, тюрко-монгольскому населению жить в городе запрещалось, мечети были разобраны. После подавления восстания многие земли местных феодалов были конфискованы и перешли государю, духовенству, русским служилым людям и тем тюрко-монголам, которые признали новую власть. Постепенно в крае стало увеличиваться русское население. Только теперь можно было считать, что Казанское ханство перешло к России. Столетние отношения России и Казанского ханства насчитывают несколько этапов. Победы Улу-Мухаммеда при Василии II позволили создать и укрепить новое тюрко-монгольское государство. Вполне вероятно даже, что московские правители некоторое время вынуждены были платить Казанским ханам дань. Однако с укреплением Руси при Иване III начинается русское наступление: Казань в конце концов на долгое время попадает в зависимость от России, ее внешняя политика, а отчасти и внутренняя контролируется русскими властями. В своих действиях московское правительство опиралось как на военную силу, увеличивавшуюся с каждым годом, так и на прорусски настроенных представителей тюрко-монгольской знати. Борьба различных группировок в Казани и национальные противоречия ослабляли Казанское ханство.

    Попытки ориентироваться на Крым и стоящую за его спиной Турцию, которые предпринимали ханы из династии Гиреев, не могли привести к долгосрочным результатам по причинам географического характера. Даже к началу XVI в. силы Казанского ханства и России были несоизмеримы, и с течением времени это положение все больше менялось в пользу России. В таких условиях окончательное покорение ханства было лишь вопросом времени. Неразумная политика ханов, совершавших грабительские набеги на русские земли, только приближала развязку. Россия стремилась обезопасить свои восточные границы, получить контроль над Волжским путем.

    Большое значение имели и идеологические, религиозные, мотивы. В конечном итоге к середине XVI в. вопрос мог стоять или о полном завоевании ханства, или же о сохранении за ним достаточно большой доли внутренней автономии под контролем России. Вероятно, правительство Ивана IV склонялось первоначально ко второму варианту, но ситуация сложилась так, что единственным выходом из положения оказалось полное присоединение Казанского ханства, что и было осуществлено с большими жертвами с обеих сторон в 50-е гг. XVI в.

    Крымское ханство

    После изгнания Улуг-Мухаммеда из Сарая и Саид-Ахмеда из Крыма территорией внушительных размеров завладел Кичи-Мухаммед, и стал он называться ханом Большой Орды.

    Бежавший из Крыма Саид-Ахмед обосновался со своей ордой в районе Подолья, откуда совершал походы на Польшу и Литву. Начиная с 1438 г. воины Саид-Ахмеда громили Львов, Олеско, Бельск, Гродно. Это было противостояние полякам и литовцам, поддерживающим Хаджи-Гирея.

    Аристократия Крыма была недовольна поступками хана Кичи-Мухаммеда, который за своими беками, прибывшими в Крым, закрепил в виде подарков несколько десятков аилов, хотя до этого они не имели здесь земельных угодий. Крымская аристократия, стоявшая в оппозиции к хану Кичи-Мухаммеду, начала тайно встречаться с Хаджи-Гиреем, находившимся в Литве при дворе Казимира. Они обещали ему престол. Одновременно они вели переговоры и с Казимиром, чтобы он оказал помощь Хаджи-Гирею.

    В 1443 г. в городе Вильнюсе Казимир с панами литовскими возвел Хаджи-Гирея в ханы Крыма (династия Гиреев правила до 1763 г.), а затем послал его туда с войсками. Эту дату можно считать основанием Крымского ханства.

    Хаджи-Гирей начал проводить в Крыму западническую политику. Он заключил с Казимиром союз против хана Саид-Ахмеда. В 1452 г., когда войска Саид-Ахмеда вторглись в Литовское государство и дошли до Львова, Хаджи-Гирей ударил им с тыла. В этом бою погибло много воинов Саид-Ахмеда. Сам он спасся бегством, но в 1455 г., при вновь неудачном походе на Литву, он попал в плен и был посажен в Казанскую крепость. С пленением Саид-Ахмеда и его детей не осталось претендентов на крымский престол. Разгром Орды Саид-Ахмеда стал причиной признания независимости Крымского ханства его соседями – Польшей и Литвой. Но хан Кичи-Мухаммед, обладающий большой военной силой, не признавая Крымского ханства, продолжая считать себя Верховным ханом и правителем Крымского улуса. Независимость Крымского ханства не признавалась и генуэзцами, за последние годы еще больше расширившими свои привилегии в Крыму.

    По уставу 1449 г. генуэзцы имели своих консулов в Судаке, Тану и на Таманском полуострове. При консулах состоял довольно сложный административный аппарат, действовавший независимо от ханов. С превращением Крыма в самостоятельное государство и с установлением твердой власти хана они должны были делить с ним свою власть. Поэтому генуэзцы стали на сторону Кичи-Мухаммеда, жившего далеко па пределами Крыма и фактически не интересовавшегося, чем они занимаются. Хаджи-Гирей не располагал ни флотом, ни стенобитными машинами, поэтому не мог принудить их к покорности, ведь генуэзцы были хорошо защищены крепостью.

    В середине ХV в. в Крыму произошло событие, резко изменившее общее политическое положение на всем юго-востоке Европы. При взятии в 1453 г. Константинополя генуэзские торговцы, имевшие торговые фактории в Таврии, послали флот на помощь византийцам. Эти события сблизили султана с Хаджи-Гиреем. В 1454 г. в районе Керчи во время встречи посла хана Хаджи-Гирея с командующим османского флота адмиралом Амир Кахья было заключено соглашение о доступе османов на Крымский полуостров. Султан Мехмед II, дабы наказать генуэзцев, в 1475 г. послал в Таврию войска.

    На берег Крыма вышли османские янычары и, поддержанные корабельной артиллерией, осадили генуэзские крепости, учинив в них страшную резню. Затем началась осада Кафы. Через несколько суток возмутились горожане – армяне и греки. Они требовали от консула сдачи города османцам, иначе грозились перебить генуэзцев и открыть ворота. Город пал. Затем последовал захват Солдая. Главы общин, живших городах, не дожидаясь падения крепостных стен, бежали со своими семьями и имуществом. Османы не тронули только тех генуэзцев, которые занимались виноградарством и садоводством. Хан не стал защищать генуэзских торговцев и ростовщиков. Османы поставили свои гарнизоны в прибрежных стратегических пунктах в Перекопе, Гезлеве, Арабате и Еникале. Между султаном и ханом был заключен договор о вассалитете ханства. В дальнейшем вассальные отношения устанавливались более или менее спонтанно, в зависимости от конкретного положения обоих государств на тот или иной момент. При поддержке султана Крым объявил себя независимым от Сарая.

    С отделением Крымского ханства тюрко-монголы Дешт-и-Кыпчака лишились на юге важного района с богатыми торговыми городами, связанными с западноевропейскими рынками. С утратой Крыма и побережья Черного моря Дешт-и-Кыпчак оказался в весьма затруднительном положении. Особенно ощутимой для них оказалась потеря зимних пастбищ на юге, куда они обычно перекочевывали со своим скотом с началом холодов.

    Что касается Большой Орды, то после смерти Кичи-Мухаммед-хана в 1459 г. его преемником стал сын Ахмет, который претендовал на звание законного хана всего Джучиева улуса, чем вызвал недовольство хана Крыма Менгли-Гирея, а также ханов Астрахани и ногайских мурз, которые также рассчитывали на этот престол. В коалицию вошел и великий князь Московский Иван III. Этим было положено начало разгрома Большой Орды. В 1502 г. Большая Орда была разгромлена Крымским ханством.

    С образованием нового государства вся структура управления распавшейся Золотой Орды сохранялась в Крымском ханстве до его падения. Кроме ханской власти в Крымском ханстве была реальна власть дивана. Лучшее свидетельство значения дивана в жизни ханства – это его право определять размер содержания, выделяемого на ханский двор и дворец. И не кто иной, а диван решал вопрос о необходимости очередного похода и о количестве потребного войска. Кстати, само войско выставлялось в большей своей части теми же беками – членами дивана, да и на знаменах отдельных отрядов красовалась не ханская, а бекская родовая тамга.

    Государственной религией в Крымском ханстве был ислам. Там, где законы Ясы не противоречили шариату, ханы, конечно, оставались правоверными мусульманами. Более того, ценя эту религию, обосновывая ее законченность и необходимость, они уделяли немало внимания ее пропаганде.

    Междоусобица за престолонаследие, начавшаяся при Узбек-хане в Золотой Орде, перешла как бы в наследство и Крымскому ханству.

    Междоусобица вспыхивала из-за того, что часть беков при выборе хана требовала избрания его по монгольским законам, т. е. по законам Ясы. Таким кандидатом должен становиться не сын, а по старшинству – брат прежнего хана. Другая часть беков, придерживаясь шариата, выдвигала на этот пост кого-нибудь из ханских сыновей. Такое спорное решение, переходящее в кровопролитие, было не редкостью в период существования Крымского ханства.

    Несмотря на близость Европы и западное влияние, шедшее через европейских купцов и живущих в Крыму греков, итальянцев, евреев и т. д., тюрко-монголы продолжали жить по своим древним традициям – по законам Ясы.

    Тюрко-монгольские аристократы Крыма – самые активные борцы за независимость и сторонники закрепления за собой в частной собственности земли – так своего и не добились даже после создания Крымского ханства. Как бы ни менялся политический статус Крыма, как бы Российская империя ни пыталась привнести свой порядок по землепользованию и крепостному праву, тюрки Крыма оставались свободными и в землепользовании придерживались своих норм общинного пользования. Хотя к этому времени по всей Европе, России и Украине был введен институт крепостного права, это не затронуло не только тюрко-монголов Крыма, но и других коренных жителей, проживавших на бывшей территории государства Золотой Орды – в Казанском, Сибирском, Астраханском ханствах, Большой и Ногайской Ордах. Этому феномену была своя причина. Именно тюрко-монгольская община с кровно-родственной спаянностью ее членов, их взаимной поддержкой и древними тюркскими традициями взаимовыручки представляла собой крайне неудобный объект для эксплуатации при помощи крепостного права. Кроме того, против крепостничества были исламская религия и, соответственно, политика духовенства, проводившего положения шариата в жизнь.

    Немало городов было в Крымском ханстве: Бахчисарай – столица Крымского ханства, Кафа, Солхат, Гезлев, Евпатория, Карасубазар (ныне Белогорск) и другие. В городах были сильно развиты ремесла – ювелирные, кожевенные, оружейные и т. д.

    В Крымском ханстве, как и в Золотой Орде, большое внимание уделялось наукам и искусству. В многочисленных медресе изучались не только Коран, но и арабский язык, риторика, астрономия, законоведение – по сути, это была высшая школа, не уступавшая европейской, а в некоторых отношениях и превосходящая последнюю. В Бахчисарае проживало много ученых, богословов, философов, литераторов и т. д. Все это поощряли ханы и правительство Крыма. Многие ханы сами были талантливыми и одаренными людьми, к примеру Гази-Гирей (1588–1608 гг.) был не только прекрасным музыкантом, но и талантливым поэтом; поэтами были и Бегадыр-Гирей (1640–1641 гг.), и Селим-Гирей (ум. в 1704 г.), и некоторые другие члены ханского рода. Большинство ханов высоко ценили весьма развитый в Крыму вид искусства – диалог, даже в походах их всегда сопровождали признанные мастера-острословы.

    Оптимистично начинавшиеся при Иване III «братские» отношения между Москвой и Крымом в начале XVI в. уже не отличались радужностью. Более того, при Василии III они резко изменились. Причина этого крылась в том, что Белая Орда и хан Ахмат уже не представляли серьезной опасности для Менгли-Гирея. Литва и Польша во избежание частых набегов старались щедро одаривать Крым и в этом значительно опережали прижимистую Москву. В результате Москва оказалась на положении своеобразного должника. А сам крымский хан все более чувствовал себя наследником золотоордынских правителей. Несколько мешало подчинение Турции, но и от нее крымская знать старалась дистанцироваться и по возможности ослабить зависимость Крыма от Порты. Имело место неподчинение ее требованиям, но это удавалось редко: при малейшем непослушании всегда было угрозой смещение с престола и замена другим лицом из числа нескольких десятков представителей рода Гиреев. Отсюда произошла двойственность политики Крыма: с одной стороны, национально-тюркские стремления, с другой – посторонние внешние требования; так было и во внутренней жизни, и в международной политике. Чтобы обеспечить Крыму прямое престолонаследие, Менгли-Гирей учредил сан калги, заместителя султана, но это было только почетное звание, а престол замещался по выбору турецкого султана и Порты и с возможным соблюдением старшинства в роду. В сущности, ханская власть в Крыму сделалась отражением власти султана.

    А вот в отношении к Москве с начала XVI в. крымские ханы всячески стремились подчеркнуть зависимое положение русских государей. Так, при следовании послов на аудиенцию к хану им под ноги мурзы бросали свои посохи, требуя плату за право их переступить. Вполне возможно, что подобный обычай – «посошная пошлина» – пришел из ставки Золотой и Белой Орд, поскольку русским дипломатам строжайше предписывалось ни при каких обстоятельствах эту пошлину не платить. Если без уплаты они не могли войти в ханский дворец, то им следовало уезжать, так и не повидав хана.

    Все более усиливавший свою власть Менгли-Гирей использовал любой момент в дипломатических перипетиях, чтобы показать свою значимость. Так, польский король Сигизмунд получил от крымского хана ярлык на право владения некоторыми территориями в Литовской земле, некогда пожалованными еще его дедами князьям Витовту и Казимиру.

    Напряженность между Крымом и Москвой между тем не перерастала в явную вражду. И Василий III получил «шертную грамоту» с подтверждением прежнего союза. Несмотря на это, крымские тюрки периодически совершали набеги на русские земли, словно проверяя боеготовность своих соседей.

    Позиция крымских ханов демонстрировала характерную черту политики Крыма как тогда, так и на протяжении последующих веков: несмотря даже на заключенные сторонами «братские» договоренности, крымский хан якобы не мог повлиять на своих мурз и, следовательно, в набегах не виноват, а раз так, то и претензии к нему Москвы безосновательны, а за обиды надо и подарков побольше.

    Как видим, ожидать от Крыма соблюдения договоренностей в полном объеме не приходилось, и нужно было приноравливаться к складывающимся непростым дипломатическим и специфическим военным особенностям московско-крымских отношений. В сущности, большая половина XVI в. и ушла на поиски их приемлемой концепции. Каждая посольская миссия Москвы в Крым, каждое столкновение с Крымской Ордой были своеобразными шагами в этом направлении.

    Хан Мехмет-Гирей, как и его отец, явно готовил себе роль наследника Золотой Орды и в этом стремлении хотел максимально использовать соседнее Московское государство. Хан добивался не только Мещерских земель, которые считал своими, но и помощи Василия III в деле укоренения своей власти в Казани. России, только что освободившейся от ордынского ига, совсем ни к чему было усиление наглеющего на глазах Крыма. И поэтому Москва в вопросе о Казани подыграла астраханскому царевичу, противнику крымских мурз. На этот, по сути, прямой вызов Мехмет-Гирей ответил весной 1521 г. со всей своей прямотой: Казань отобрал и сел там сам, московского воеводу ограбил и выслал из города, многих из его слуг перебил, а всех крымцев, ногаев и литовские отряды, принявшие участие в набеге, направил к берегам Оки. Перейдя Оку, орды рассыпались для грабежа от Коломны до Москвы. Впервые крымские отряды продвинулись так далеко на север: бунчук ханской ставки был водружен в 15 верстах от столицы.

    Набеги продолжались каждый год и волнами накатывали с завидной постоянностью: весной, после таяния снегов, и осенью, перед снегами. Причем эта нехитрые действия южных соседей Руси продолжались вплоть до времени присоединения Крыма к России. Российский чиновник XVIII в. И. Цебриков, наблюдая за жизнью крымских тюрко-монголов, отмечал, что, как только наступала весна, «крымцы к бунту по теплоте свободу имели», т. е. по весне всегда готовы были «саблями махать да полон брать». Самыми крупными можно считать набеги Сахиб-Гиреевских войск на Оку в 1535 и 1541 гг. В 1542 г. его сын Имин-Гирей напал на Северскую область, но был разбит московскими воеводами. Через два года он же разорил Белевские и Одоевские места. В таких условиях Москве необходимо было изменить стратегию постоянного удовлетворения возраставших аппетитов Крыма, тем более что крымские тюрки «слова не держали».

    Иногда крымские войны являлись не весной, во время пахоты, а летом, во время уборки хлебов. Иногда, используя удачную для себя внешнеполитическую обстановку, орда, возглавляемая ханом, вторгалась далеко в глубь территорий русской оседлости и зимой. От этих нападений небезопасно было даже в самой Москве. Именно поэтому в XVI и XVII вв. ее укрепляли каменными и деревянными стенами и земляными валами. Внешнеполитическая активность Сахиб-Гирея в 30-е гг. XVI в. привела к тому, что река Ока и стоящие на ней города – Муром, Касимов, Переяславль Рязанский, Коломна, Кашира, Серпухов, Алексин, Калуга, Перемышль, Белев, Одоев, Тула, Мценск, Козельск – становятся первой линией обороны Московского государства с южной стороны.

    В течение первой половины XVI в. шла активная дипломатическая война, сводившаяся к тому, чтобы сколотить блок Крымского, Астраханского, Казанского ханств под покровительством Турции против России. Еще в 1519 г. московский посол А. Голохвастов присылал из Азова сведения о том, что турки решили приступить к завоеванию черкесской земли, для чего хотят построить город в устье Кубани. Султан приказал крымскому хану отправить туда 8 тыс. человек. Одновременно турки предприняли попытки воспрепятствовать утверждению на Дону русских сил, стремясь захватить в свои руки донскую торговлю вплоть до Переволоки и Воронежа.

    Опасность завоевания Турцией, подкрепленная постоянными набегами на Северный Кавказ крымских ханов, сильно встревожила черкасских князей, вплоть до обращения их в 1552 г. к московскому царю, чтобы «взял себе в холопи и от крымского хана оборонил». При этом «крест государю целовали на том, что им всею землею черкасскою служить государю до своего живота: куда их государь пошлет на службу, туда им и ходить».

    Активизация Османской империи не могла не вызвать адекватных действий со стороны России. Решительно взяв Казань и впоследствии Астрахань, Иван Грозный обозначил свои интересы в этом регионе. Но действия турок от этого менее навязчивыми не стали.

    В 1571–1572 гг. удары крымского хана Девлет-Гирея на Москву – Москва должна была стать турецкой провинцией. Но действовал против нее только один крымский хан, поскольку в 70-х гг. внимание Турции было отвлечено на восток борьбой с Ираном. Турецкому султану Девлет-Гирей обещал завоевать Россию в течение года, а Ивана Грозного пленником привести в Крым.

    Военное поражение Девлет-Гирея в августе 1572 г. было сокрушительным. Но более важным оказалось геополитическое значение этого события: победа русского оружия при Молодях не позволила совместным силам Османской империи и Крымского ханства распространить господство в Поволжье, ослабить Московское государство и продолжить экспансию в Европу с востока.

    После этого разгрома «скромные набеги» южных соседей продолжались, но не в завоевательных и амбициозных целях, а скорее для поддержания прожиточного минимума ханства.

    Когда в 1577 г. Девлет-Гирей умер, его сын и преемник Махмет-Гирей поспешил заверить русского царя в своей дружбе и в знак подтверждения искренности своих слов совершил набег на владения польской короны. Намек в Москве поняли, и благодарность не замедлила прийти в Крым в виде старой и доброй дани от московского государя.

    Если с Махмет-Гиреем можно было договориться путем увеличения расходов московской казны, то сменивший его брат Ислам и впоследствии Кызы-Гирей свои амбиции пытался подтвердить военными набегами. Точно рассчитанный набег хана на Москву в 1591 г. потерпел фиаско вследствие умелых действий по обороне города. Неприятель был рассредоточен, затем побит, сам хан бежал и вынужден был впоследствии оправдываться перед Борисом Годуновым за набег, ссылаясь на злые намерения «турского султана» поссорить их.

    Сила Крымского ханства постепенно сходила на нет, поэтому южных «приходов», аналогичных налетам времен Девлет-Гирея, в XVII в. уже не случалось. Слабость Крыма была обусловлена еще и тем, что ханство все больше втягивалось в орбиту турецкой политики и в качестве турецкого вассала должно было принимать деятельное участие в войнах с Россией. Для турок Крым служил поставщиком и резервом конницы, которую можно было задействовать и своих наступательных операциях. Чтобы держать в боеготовности данную войсковую единицу, необходимо было иметь постоянного врага, одним из которых всегда считалась Россия. Возможно, такая профессиональная ориентация ханства в общеосманской сфере влияния и привела к отсутствию стремления крымских тюрко-монголов к мирной трудовой жизни, они были приучены жить за счет добычи от набегов.

    Вместе с тем иногда и в Крыму выражали недовольство властью Турции. В 1623 г. Мухаммед-Гирей и Шагин-Гирей взбунтовались против турецкого владычества, требуя вывести гарнизоны с южного побережья полуострова. Бунт братьев был подавлен турками через четыре года. В союзники против турок крымские ханы чаще всего брали запорожских казаков, их взаимодействие позволяло довольно эффективно противостоять османским отрядам. Союз казаков и крымских тюрко-монголов закреплен в 1624 г., предопределив противоречивые отношения Богдана Хмельницкого и крымского хана, которые то «по-братски говорили», то считали друг друга врагами.

    В 1635 г. крымский хан Инайет-Гирей ослушался султана и не дал своих войск для похода в Иран, за что впоследствии поплатился головой. В 1644 г. Ислам-Гирей, совершив удачный набег в московские пределы и получив большой выкуп от русских за «полон», посчитал возможным сбросить и вассальную зависимость от Порты, но не сумел использовать ни момент, ни возможного союзника в лице Хмельницкого. Несмотря на желание независимости от Порты, Крымское ханство кроме нее, видимо, больше ни на кого и ни на что и не могло рассчитывать. Турция же при всяком удобном случае не только подчеркивала свою власть в Крыму, но и демонстрировала ее военную поддержку. Сложившийся в конце XV в. вынужденный симбиоз двух мусульманских государств так и продолжал свое существование вплоть до присоединения Крыма к Российской империи в 1783 г. Впрочем, в периоды внешнеполитической загруженности Османского государства крымские ханы не упускали возможности «отойти» от своего южного «покровителя».

    Итак, между 1550 и 1900 гг., за немногим исключением, все территории на северном побережье Черного моря до Урала и Камы, которые более тысячи лет принадлежали тюркам и тюркоязычным племенам, стали славянскими.

    Государство Шейбани-хана

    К середине XIV в. по мере того, как уходили в тень чингисиды в Иране, Китае, Мавераннахре и Южной Руси, на смену им шли и заявляли права на свою долю в исторических империях представители ветви семейства Джучи. Речь идет о Шейбанидах – династии узбекских ханов. Но прежде наполним, какими землями владели эти наследники рода Чингисхана.

    Старший сын Чингисхана – Джучи (? – ок. 1227 г.) – получил в удел от отца земли с населявшими их племенами, простиравшиеся от Иртыша до западных границ Монгольской империи. Сын Джучи Бату (1208–1255 гг.) своими завоеваниями в Восточной Европе расширил пределы улуса далеко на запад, обеспечив тем самым себе обладание тюркскими племенами половецких степей. Остальная часть улуса Джучи была поделена между братьями Бату – Ордой и Шейбаном.

    Орда получил земли правого берега Сырдарьи, от города Сыгнака, у гор Кара-Тау, до дельты реки на берегу Арала, в том числе полосу на левом берегу дельты, которая тянулась до Амударьи, т. е. почти все восточное побережье Аральского моря, а также бассейн Сары-Су и массив Улу-Тау, который отделяет этот бассейн от Тургая. В дальнейшем ханство Орды вошло в историю под названием Белая Орда (Ак-Орда).

    Шейбан получил при разделе территории к востоку и юго-востоку от Южного Урала, значительную часть Актюбинской области и Тургая. Он управлял степями к северу от Сырдарьи, известными как Дешт-и-Кыпчак (Кыпчакские степи). Что касается его ратных подвигов, то Шейбан отличился в 1241 г. в ходе тюрко-монгольской кампании в Венгрии. По мнению Рашид-ад-Дина, если бы тюрко-монголы удержали в своих руках эту страну, Шейбан стал бы ее правителем.

    Во владениях Шейбана были тюркские и монгольские племена и роды, пришедшие с сыновьями и внуками Чингисхана на Запад, а потом ассимилировавшие с местными кочевниками тюркского происхождения. Шейбан кочевал между Уральскими горами и реками Илек и Иргиз, а зимой уходил в области, орошенные Сырдарьей, Чу и Сары-Су. Границы удела Шейбана достаточно долго оставались именно такими, хотя при крайней подвижности кочевников стабильность каких-либо границ вообще немыслима. Улус Шейбана не оставался неизменным и в своем этическом составе: на протяжении длительного периода его существования в нем происходили миграции кочевников с отливом одних и с приливом других из разных мест, тем более что смуты в Золотой Орде, начавшиеся уже со второй половины XIII в. и на востоке Кыпчакских степей, в Белой Орде, нередко вынуждали подданных тюрко-монгольского происхождения покидать пределы своего кочевого государства и целыми племенами откочевывать на юго-запад или на восток от Сарая и на север и северо-восток от Белой Орды. Примером того может служить история золотоордынского хана Ногая из нецарствовавшей ветви дома Джучи.

    В борьбе золотоордынского хана Берке со своим двоюродным братом, персидским ильханом Хулагу, Ногай принял деятельное участие в качестве командующего золотоордынскими войсками. После смерти Берке Ногай становится всесильным временщиком в Золотой Орде (о чем говорилось выше). В связи с обширностью сферы его политического влияния, распространявшегося от Дуная до Урала, и с его неограниченной властью на этой территории русские летописи и некоторые восточные авторы называют Ногая царем. Его авторитарная власть в Золотой Орде начала в конце концов тяготить хана Тохту, и тот вступил в борьбу с Ногаем, которая закончилась тем, что Ногай был разбит и погиб в бою (1300 г.) в Дешт-и-Кыпчаке. Победители же забрали множество пленных, которых распродали едва ли не во все части света, особенно много их было продано в Египет. Племя Ногая мангкыты и некоторые союзные тюрко-монгольские роды, получившие общее название «ногаи», вследствие почти непрестанных передвижений за своим вождем к Дунаю, Крыму и Дешт-и-Кыпчаку, в конце концов оказались рассеянными по равнинам Юго-Восточной Европы и по степным просторам к северу и северо-востоку от Сырдарьи. Исследователь истории Сибири Фишер, упоминая Ногая, «основавшего собственное государство», замечает, что хотя оно «с сыном его Джикою пропало, но имя названных по нему ногайцев велось после него еще несколько лет, и весьма вероятно, что сей народ распространился от Волги до Яика, а оттуда – до Иртыша». В русских летописях XVI в. эти земли назывались Шибанскими.

    В 1360 г., когда правитель Белой Орды, хан Тохтамыш, покорил Золотую Орду, большая часть Белой Орды ушла в Европу, а старый удел Орды, к северу от низовья Сырдарьи, постепенно заняли шейбаны.

    Весь регион Сары-су и Улу-Тау, а также Тургай были заселены представителями рода Шейбана. Впрочем, орды или племена, подчиненные шейбанам, в середине XIV в. взяли себе имя «озбеки» или «узбеки», именно под этим именем они вошли в историю. К вопросу о происхождении самого названия «узбеки» до сих пор нет единой точки зрения.

    Узбеки, как народ в целом, не был однообразен по своему составу, как бы ни пытались объяснить название этого народа от имени ли золотоордынского хана Узбека или как самодовлеющее название, взятое само по себе. Во всяком случае, интересным обстоятельством является то, что ни арабские авторы, современные Узбек-хану и последующие, вплоть до XV столетия, ни ближайшие по времени к нам персидские источники ни разу не упоминают об узбеках в составе племен Золотой Орды.

    Регулярные сношения Золотой Орды с Египтом, естественно, давали арабским историкам того времени богатый материал по быту и этнографическому составу владений Узбек-хана, который они черпали не только от бывавших в Золотой Орде египетских послов, но и от тюрко-монгольских, с которыми приезжали мусульманские ученые. Труды этих историков вместе с описанием Золотой Орды знаменитого арабского путешественника Ибн-Баттуты, прожившего относительно долго в царстве Узбек-хана, лично общавшегося с последним и его двором и оставившего нам массу интереснейших сведений бытового и экономического характера о Золотой Орде, дают нам достаточное представление об основных народностях владения Узбек-хана. Арабские сведения XIV в. не называют никаких других золотоордынских народностей, кроме монголов и тюрков, реже кыпчаков. Даже в преамбулах посланий, адресованных султаном Узбек-хану, писанных золотом и чернилами на большом листе багдадской бумаги, Узбек-хан именовался «султаном монголов, кыпчаков и тюрков».

    Помимо этого, мы не находим никаких указаний у современных Узбек-хану арабских летописцев, чтобы «расположенные к нему племена, как к справедливому монарху и просветившему их светом истинной веры», стали бы называть себя в честь него «узбеками». Авторы, естественно, должны были упомянуть об узбеках как о господствующем, скажем, племени или, если это соответствовало фактическим данным, о том, что именем Узбек-хана стало называться, допустим, ближайшее к его ставке или к Сараю то или иное племя, потому что его заслуги в деле насаждения ислама и действия как государя в духе идеального мусульманского правителя были бесспорны. По-видимому, при жизни Узбек-хана ни одно «благородное племя» его улуса не называло себя его именем.

    Несомненно одно, что при Узбек-хане происходил бурный процесс тюркизации живших в его улусе монголов. Аль-Омари писал об этом совершенно определенно: «В древности это государство (т. е. хана Узбека) было страною кыпчаков, но когда овладели ею монголы, то кыпчаки стали их подданными, затем монголы смешались с ними и породнились. Земля одержала верх над всеми природными качествами и расовыми особенностями монголов, и все они стали совершенно как кыпчаки, как будто они одного с ними рода, ибо монголы поселились на земле кыпчаков, вступили в браки с их женщинами и остались жить у них на их земле. Таким образом, долгое пребывание во всякой стране и земле заставляет человеческую природу уподобляться ей и изменять свои прирожденные черты согласно природе этой страны. Лишь иногда замечается большая или меньшая разница в цвете кожи по другой причине, чем влияние страны». Этого же рода соображения высказал в XIII в. Фишер, который, говоря о монголах «как о многолюднейшем народе между всеми тюркскими поколениями», отмечает, «что по времени имя тюрк смешалось с монголами и верх одержало; это, может быть, произошло от того, что тюрки, по приведении Чингисханом всех их поколений под одну власть, в войсках его и наследников его служили в гораздо большем числе, нежели самые монголы. Сие можно заключить из того, что во всех тех завоеванных землях, которые прежде имели собственный свой язык и не знали ни монгольского, ни тюркского, вошел в употребление только тюркский язык с выключением монгольского, что не могло бы учиниться, когда б тюрки гораздо числом не превосходили монголов. Таким образом, для несравненно большого числа тюрок пропало монгольское имя в западных землях». Академик В. Владимирцов, также подчеркивал, что «ушедшие на запад монголы довольно скоро подверглись тюркизации, вообще растворились в окружающей этнографической среде более или менее им близкой».

    Таким образом, в Дешт-и-Кыпчаке основную массу населения составляли тюркские племена. Монголы практически не внесли коренных изменений в этнический состав кыпчаков, напротив, монголы сами подверглись тюркизации.

    Итак, современные Узбек-хану и более поздние восточные источники, арабские и персидские, ничего не говорят о том, что народы его улуса стали называться в честь него общим именем «узбеки», как не говорят об этом и русские летописи. Сведения о том, что народ удела Узбек-хана стал называться «узбековым народом» или «узбеками», появляются у немногих авторов Ирана и Средней Азии, писавших значительно позже эпохи Узбек-хана, когда образ насадителя ислама в Золотой Орде был уже овеян легендами.

    Так, например, анонимный автор таджикского сочинения «Генеалогическое древо тюрков», составленного не ранее середины XV в., весьма неопределенно говоря об этническом составе населения Узбек-хана, указывает причины, в силу которых народ этого золотоордынского хана стал называться в честь него «узбеками». Приведем выдержку из этого труда: «Узбек-хан по восшествии на престол в течение восьми лет проводил свою жизнь в северной части Дешт-и-Кыпчака вместе со своим племенем и народом, потому что ему нравился климат этой страны и обилие охоты. Когда с начала его правления прошло восемь лет, то Узбек-хан удостоился чести принять ислам. И оттого, что народ его племени и удела, бывший в той стране, в большей своей части сподобился счастья принять ислам, то по не подлежащему сомнению указанию из потустороннего мира святейший Сейид-ата всех их привел в страны Мавераннахра. Когда Узбек-хан приходил куда-либо, то каждый, которого спрашивали: «Кто эти пришельцы?» – принимал имя своего военачальника и государя, которым был Узбек-хан. По этой причине пришедший в Мавераннахр народ стал называтья узбеками».

    Следует отметить, что и после смерти Узбек-хана улус Джучи сохранил свое название, во всяком случае, никто из персидских историков не называет его Узбековым улусом, по крайней мере, области на восток и северо-восток от низовьев Сырдарьи, составлявшие исконное владение дома Шейбана, называются у всех историков улусом Джучи.

    Термин «узбеки», как обозначение народа в широком смысле слова, встречался у восточных авторов за несколько десятилетий до того, как узбеки Шейбани-хана начали свое движение на юг, к амударьинским оазисам. Кого же понимали эти авторы под узбеками, какой народ был известен им как узбеки в собственном смысле?

    У Ибн Арабшаха мы не встречаем никаких данных о том, что золотоордынские народности назывались узбеками.

    Едва ли не впервые упоминающим узбеков автором является составитель официальной истории Амира Темура, написанной в 1425 г., – Шераф-ад-Дин Йезди. К примеру, описывая подробности похода Амира Темура против Тохтамыша, когда разбитый Темуром Тохтамыш бежал к Волге, Йезди пишет следующее: «Темур, взявши войско и отдав приказ выступить налегке в поход, пустился преследовать Тохтамыш-хана. Он гнался за ним с наивозможной быстротой день и ночь. Когда достиг переправы через Атиль, каковую переправу называют Туратур, он присоединил к сыну Урус-хана, Куйричак-оглану, бывшему из тех, что находились при счастливом монархе, отряд бахадуров-узбеков, которые входили в ряды августейших мулазимов. Приготовив царские инсингнии, Темур удостоил Куйричак-оглана пожалованием шитого золотом халата и золотого пояса и переправил его через Атиль, препоручив ханствование в Джучиевом улусе».

    Из истории Темура, написанной предшественником Шераф-ад-Дина Йезди Низамутдином Шами при жизни Темура, мы узнаем, что в Мавераннахре владения Урус-хана в XIV в. называли областью узбеков, а сам Урус-хан именовался узбекским ханом. В последующих исторических сочинениях XV в., к примеру в трудах Абдураззака Самарканди, Мирхонда, Хондемира и др., уже совершенно определенно назывались узбеками все те тюрко-монгольские племена, которые кочевали к северу от Сырдарьи или к северу, северо-западу и северо-востоку от владений, составляющих территорию улуса Джучи. Представители правящего класса улуса Чагатая то враждовали с узбеками, то втягивали их в свои династические распри, то вступали с ними в родственные отношения. Едва ли не последним фактом близких отношений чагатайцев с узбеками было появление в ставке Абулхайр-хана Султан-Хусейн-мирзы незадолго до захвата им престола Герата, в надежде опереться в этом предприятии на помощь узбеков. Историк того времени оставил нам любопытную информацию о приеме узбеками этого темурида и о длительных переговорах узбеков с Султан-Хусейном, не желавшим затем подчиниться унизительной церемонии, с точки зрения чагатайцев, исполнению чисто узбекского обычая «табуг», т. е. представления узбекским ханам чужеземных послов и владетельных особ, и следовавшей далее грандиозной попойке в ставке главы узбеков.

    Ну, а кто же такие были узбеки в XV в. и в начале XVI столетия, которые во главе с Шейбани-ханом (1451–1510 гг.) покорили владения темуридов и прочно осели в оазисах Средней Азии, что они собой представляли в этническом отношении? В значительной мере мы находим ответы на эти вопросы в тех немногих исторических памятниках, которые были написаны при Шейбани-хане, его ближайших преемниках и сохранились в очень редких рукописях. Среди них наиболее примечательна «Книга о бухарском госте», составленная Рузбеханом Исфагани.

    По поводу состава узбекского народа, соседствовавшего с владениями темуридов в эпоху Шейбани-хана, и границ его расселения Рузбехан пишет следующее: «Три народа относятся к узбекам, кои суть славнейшие во владениях Чингисхана. На сегодняшний день один из них – все племена, относящиеся к Шейбану, второй народ – казахи, которые славны во всем мире силою и неустрашимостью, и третий народ – мангкыты, кои суть цари астраханские. Одна граница области узбеков оканчивается у океана, другая доходит до Туркестана, третья – до Дербента, четвертая – до Хорезма и пятая – до Астрабада. Все эти земли целиком составляют летовки и зимовки узбеков. Ханы всех этих трех народов находятся между собой в постоянной вражде, и каждый из них посягает на другого. И когда побеждают, то один другого продает в рабство, забирает в плен; скот и людей противника в своей среде считают дозволенной военной добычей и никогда от этого правила не отступают. Если кто-либо прекословит им в этом, говоря: „Зачем же ты продаешь в рабство свой собственный народ?“ – они удивляются и говорят: „Да этот человек сумасшедший! Он не признает военной добычи“. Кто же дерзнет сказать им: „Это мои люди“ – после такого утверждения, что это есть их военная добыча? У них широко распространена продажа победителями побежденных, без запрета со стороны того, кто мог бы это воспретить, и без всякого противодействия того, кто воспрепятствовал бы этому. У всех узбекских племен очень много уважаемых ханов; каждое племя великих и именитых потомков Чингисхана называют султанами, а того, кто больше их всех, именуют ханом, то есть великим из государей и правителей их, в повиновении которому они были бы непоколебимы».

    Едва ли могут быть сомнения в том, что в приводимое Рузбеханом столь точное определение главнейших этнических групп, называемых в начале XVI в. общим именем «узбеки», входят тюрко-монгольские племена бывшего улуса Шейбана, простиравшегося от Урала до рек Ишима и Сары-Су и севернее, в направлении к Ледовитому океану (нельзя забывать, что из дома Шейбана вышли сибирские ханы, подчинившие себе значительную часть Сибири), племена Дешт-и-Кыпчака, или улуса Орды, и низовья Эмбы, Урала и Волги до Кавказа, занятые мангкытами или ногайцами. Последние, впрочем, в начале XVI в. в значительном количестве прочно расположились на сырдарьинских равнинах, по соседству с казахами, и значительно севернее их. Даже если несколько скептически отнестись к границам территории страны узбеков, которые приводит Рузбехан со слов самих вождей этого народа, то все же приводимые им пограничные вехи оказываются довольно точными. Действительно, в описываемое время граница узбекской территории доходила до восточных районов Туркестана включительно. Хорезм не был исконным узбекским владением, а степные просторы до Астрабада были заняты преимущественно этими мобильными кочевниками, потому как еще при преемнике Амира Темура, Шахрухе (1405–1447 гг.), по словам Самарканди, ставшие казахами узбеки совершали набеги даже на Мазандаран, проникая туда через Астрабад.

    Согласно Полю Пелио, имя «узбек» значит «хозяин себя», т. е. «свободный человек». В таком случае, «узбек» в качестве названия нации значило бы тогда – «нация свободных людей».

    Дабы у читателя не возникло путаницы в связи с термином «узбеки», следует понять, что узбеки-кочевники, жившие в северо-восточных областях улуса Джучи в XIV–XVI вв., и узбеки современные – не одно и то же. В состав узбекского народа входили в основном следующие этнические части: тюркское население Мавераннахра, которое уже с XI в. начало тюркизировать в языковом отношении; жившее здесь с глубокой древности таджикское земледельческое население; тюркизированное в ряде городов ираноязычное население, которое утеряло свой родной язык; кочевники-узбеки, переселившиеся в конце XV – начале XVI в. в большом количестве со стороны низовьев Амударьи и Сырдарьи на территорию современного нам Узбекистана. Белоордынские узбеки составляют одно из главных слагаемых в этногенезе современного узбекского народа.

    Из каких же племен состояли народы, называвшие себя общим именем «узбеки», – ответ на этот вопрос мы находим в обстоятельствах вступления на престол внука хана Шейбана, Абулхайра (1412–1468 гг.).

    Образование Узбекского ханства кочевых племен

    Основателем могущества узбеков был шейбанский принц Абулхайр. Представители трех народов, о которых писал Рузбехан, выдвинули его претендентом на ханский престол.

    Избравшие его ханом были главами племен: кият, мангкыт, байлы, кунграт, тангут, йиджан, дурман, кушчи, утарчи, найман, угриш-найман, тубай, таймас, джат, хитай, барак, уйгур, карлук, кенегес, уйшун, курлаут, имчи, туман и минг. Эти племена поддерживали юного Абулхайра в его первых шагах на поприще расширения и упрочения своей власти.

    Стремление глав племен встать под знамена молодого, талантливого принца Абулхайра было обусловлено желанием создания мощного мобильного государства кочевых племен.

    Они вожделели земли темуридов. И в выборе своего вождя не ошиблись.

    Торжественно посаженный (1428 г.) на престол в Туре (на Иртыше), Абулхайр сделал своей столицей этот город, где упрочилось и окрепло его господство над узбеками, ханы которого выразили ему полную покорность и повиновение. Сразу после восшествия на трон он отобрал у других джучидов весь бывший улус этой ветви, расположенный к востоку от реки Урал и к северу от Сырдарьи.

    С помощью вышеперечисленных племен Абулхайр начал войну против хана Дешт-и Кыпчака Мухаммеда-ходжи, который, по определению историка той поры «был одним из выдающихся государей своего времени», известен из истории Шахруха и пребывал с ним в дружеских отношениях. Как бы то ни было, Мухаммед-ходжа был разбит на берегах Тобола, попал в плен к Абулхайру и по его приказанию предан смерти. Присоединив к своему улусу владения Мухаммеда-ходжи, Абулхайр-хан вернулся в Туру. Подобным образом за очень короткое время (между 1423–1431 гг.) Абулхайр-хану удалось собрать воедино почти весь улус Шейбана и установить над ним свою власть.

    Что касается взаимоотношений между кочевыми узбеками и темуридами, то они строились на фоне борьбы за два очень важных как в экономическом, так и стратегическом отношениях района – бассейн Сырдарьи и Хорезм. Было бы ошибочно считать, что кочевые узбеки в своих походах преследовали только цели грабежа и захвата военной добычи. Безусловно, военная добыча играла большую роль в жизни кочевников, особенно феодализированной кочевой знати, и ради захвата добычи они регулярно совершали набеги на своих оседлых соседей, но одно дело – набеги, совсем другое – военные походы. Когда мы говорим о военных кампаниях узбеков в Хорезме и на Сырдарье, то имеем в виду именно завоевательные походы, цель которых – присоединение имевших стратегическое значение богатых областей и их эксплуатация в интересах хана и феодальной верхушки. Итак, в 1431 г. Абулхайр-хан предпринял большой поход на Хорезм.

    Население хорезмской столицы Ургенч, видя, что ему не отстоять города, и не желая подвергаться ужасам расправы кочевников, решило выказать узбекам покорность. Отправленная гражданами к Абулхайру мирная делегация была им обласкана, и хан пощадил город и жителей. Но нужно было как-то вознаградить войско, предоставившее такой богатый город. По этому поводу вот что рассказывал впоследствии автору «Абулхайрханской истории» сын Абулхайр-хана Суюнчи: «Мой отец после покорения Хорезма приказал открыть казну, которую прежние правители собирали с таким трудом и заботами, и отдал распоряжение двум эмирам, из числа великих, чтобы они сели у дверей казнохранилища, а все командиры, люди из свиты хана и простые солдаты по двое входили бы в нее, брали бы там то количество, которое они без труда могли бы взять, и выходили обратно. Сообразно этому ханскому распоряжению, все военные входили в сокровищницу, каждый брал столько, сколь мог унести, и выходили оттуда. Вследствие этого по ханской милости войско обогатилось золотом и драгоценными камнями».

    Хотя Абулхайр-хану пришлось вскоре покинуть Хорезм, ввиду эпидемии чумы, и спешно вернуться на просторы родных степей, тем не менее честолюбивое стремление подчинить своей власти и своему величию новые области заставило хана обратить внимание на владения джучидов, Махмуд-хана и Ахмед-хана, которые оказали ему неповиновение и проявили враждебность. На большом совещании подвластных Абулхайру глав узбекских племен было решено выступить походом против упомянутых ханов на их ставку в урочище Икри-Тур, по-видимому где-то в сырдарьинских степях. В этом походе принимали участие почти все эмиры со своими племенами, которые упоминались в начале правления Абулхайра. Ханы были разбиты и едва спаслись поспешным бегством, победителям же досталась богатая добыча. Победа предоставила Абулхайру возможность овладеть столицей кочевников Дешт-и-Кыпчака, Орду-Базаром, где в свое время была ставка хана Бату. Здесь, после прочтения молитвы во славу Абулхайра и чеканки монеты с его именем, «всем главам племен, принявшим участие в походе, были пожалованы лошади, верблюды и прочий скот, новые кибитки, боевые доспехи и оружие, а рядовым воинам – разного рода подарки; населению Орду-Базара, согласно историографам, было предоставлено место под тенью ханского покровительства и оказаны прочие милости и насаждение справедливости, а равно укорочены были руки тиранам и насильникам».

    Кочевые племена Дешт-и-Кыпчака в XV в. были все еще сильны своей родоплеменной организацией, во главе которой стояла степная феодальная аристократия: ханы, султаны, огланы, бахадуры, беки и др. Три первые группы были чингисиды, иначе говоря, люди «белой кости». Что касается прочих, то они были представителями местной племенной аристократии, т. е. представителями верхушки «черной кости». Расширение сферы власти и влияния Абулхайр-хана вызывали недовольство отдельных глав племен, особенно тех, кто стремился к отделению, и урегулирование этой ситуации требовало особого внимания со стороны хана. Поэтому в течение последующих пятнадцати лет Абулхайр-хан не вел больших войн с целью расширения своих владений, а занимался внутригосударственным устройством.

    Тем временем глава мангкытов Воккасбек, соединившись со степным ханом Мустафой, восстал против Абулхайра со своим племенем. Но Абулхайр-хан, опираясь на вождей племен киятов, йиджанов, кушчиев, кунгратов и т. д., разбил в бою на берегах Атбасара мятежников, обратив их в бегство. Около четырех с половиной тысяч мятежников было уничтожено, их имущество, скот, жены и дети со всеми родственниками и зависимыми от них людьми попали в руки воинов Абулхайра, все это было подсчитано и поделено между эмирами, начальниками и рядовыми участниками битвы «в зависимости от положения каждого из них».

    В середине 40-х гг. XV в. Абулхайр-хан возобновил завоевательные кампании, предприняв поход на юг бывшего улуса Орды – крепость Сыгнак, опираясь на помощь своих сторонников, в числе которых были и мангкыты с мятежным главой своим Воккас-беком, помирившимся к тому времени с Абулхайром. Сыгнак сдался главе узбеков добровольно, а за ним последовало занятие таких присырдарьинских крепостей, как Ак-курган, Аркук, Сузак – все они были розданы в управление преданным лицам. Таким образом, Абулхайр отобрал у темуридов укрепленные города на Сырдарье от Сыгнака до Узгенда. Согласно Бартольду, столицей хан объявил Сыгнак.

    Кочевые узбеки активно вмешивались в междоусобную борьбу в государстве темуридов, тем самым ослабляя его. Почти всегда соперничавшие члены династии темуридов вовлекали в свои междоусобия кочевых узбеков. Узбеки же охотно помогали любому из соперничавших претендентов на трон, имея в виду, однако, свои собственные интересы – в случае успеха захват не только военной добычи, но и присоединение к своим владениям богатых земельных областей.

    Абулхайр-хан впервые официально вмешался в династические распри темуридов, откликнувшись на просьбу правнука Темура Султан-Абу-Саид-мирзы (1451–1469 гг.) помочь ему утвердиться на престоле Самарканда, и успешно разыграл эту карту. Войска Абулхайра вторглись в Мавераннахр и тем самым помогли темуриду Абу-Саиду занять трон Самарканда (1451 г.). Это способстовало могуществу Абулхайр-хана достичь апогея: его государство простиралось уже от территории Тобольска до Сырдарьи. Однако торжество было не долгим. В 1457 г. на территорию Абулхайр-хана вторглись ойраты или калмыки. Калмыки владели огромной территорией, охватывавшей Большой Алтай и горы Хангай от Тарбагатая и Джунгарии до юго-западного берега Байкала, включая Черный Иртыш, Урунгу, Кобдо, верховья Селенги. Их войска грабили окрестности Пекина и Западный Туркестан.

    На улусы Абулхайр-хана калмыки двинулись от реки Чу. Хан калмыков Оз-Тимур нанес армии Абулхайр-хана под Кок-Кесене мощное поражение и основательно разграбил весь северный берег Сырдарьи. Абулхайр-хан укрылся за стенами Сыгнака, где вынужден был заключить с калмыками мир на условиях победителей. Армия калмыков ушла за Чу, а Абулхайр-хану долго пришлось приводить в порядок свои земли, сильно пострадавшие от этой войны.

    Следует отметить, что феодальная знать поддерживала хана только в том случае, если он вел активную внешнюю политику и победоносные войны, в противном случае зачастую покидала его.

    Разгром армии Абулхайр-хана существенно поколебал его авторитет, именно столкновение узбеков с калмыками в 1457 г. было одной из серьезных причин, приведших к падению Узбекского ханства кочевых племен.

    На тот момент границы ханства кочевых узбеков простирались на севере до Туры, на юге – до Аральского моря и низовьев Сырдарьи, включая западную часть Хорезма. Восточная граница его проходила в Сауране, а на западе оно граничило с рекой Яик. Одним словом, это государство включало большую часть современного Казахстана, Западной Сибири и Юго-Западного Хорезма. На среднем течении Сырдарьи стояли такие большие города, как Ясы (Туркестан), Отрар, Сыгнак, Сауран, Аркук, Ак-Курган и др., которые вплоть до XVII в. оставались центрами торговли между кочевым и оседлым населением Дешт-и-Кыпчака и Мавераннахра. На территории современного Казахстана издревле наряду с кочевничеством существовала и оседлость, таким образом, хозяйственная деятельность людей была разнородной: одни занимались пастбищно-кочевым скотоводством и вели кочевой образ жизни, и это было главной отраслью, другие – производством земледельческих культур, а третьи – ремеслом и торговлей, кстати, торговля у кочевников была главным образом меновая. Разумеется, важное место в жизни кочевников занимали набеги на оседлые области. Большую военную добычу приносили регулярные войны как между самими феодалами, так и с оседлыми соседями.

    Что касается структуры Узбекского ханства кочевых племен, то во главе его находился хан, избранный предводителями племен и родов. Однако в правлении государством его права были ограничены. Всякое мероприятие, начиная с объявления войны и кончая назначением воспитателей царевича, не проводилось без ведома предводителей племен и представителей духовенства, которое пользовалось большим влиянием. Так, предводители племен высказывались против похода на Хорезм (1431 г.), но духовные лица поддержали Абулхайр-хана, и поход состоялся, а эмиры вынуждены были согласиться.

    При узбекских ханах существовали следующие государственные должности: аталыки – «дядьки», воспитатели царевичей, которые до совершеннолетия своих питомцев правили их уделом; служащие дивана – налогово-финансовое ведомство; ички – неотлучно находившиеся при ханах, руководившие дворцовой жизнью; верховный казий – заведующий религиозными и судебными делами; инаки – ханские советники; миршикар – начальник охоты; ясавулы – домашние слуги хана, одной из их обязанностей был сбор налогов и подсчет добычи, составлявшей долю хана; михманхудаи – отвечавшие за явку на августейшие собрания и их проведение; мубаширы – ханские вестовые; даруга – полномочные представители хана в завоеванных областях.

    Войска кочевых узбеков сохранили в основном строй и принцип, что были при Чингисхане. Оно, прежде всего, было племенным ополчением, собираемым со всех владений, а при ханах и предводителях племен постоянно находились лишь несколько сот нукеров. Последние не только были воинами, но и выполняли различные работы в юртах своих господ. Во время походов узбеки уделяли серьезное внимание разведке, а узбекские ханы широко практиковали и шпионаж.

    Деяния Абулхайра в создания сильного Узбекского государства кочевых племен вызывали миграции кочевников, уход из родных степей в чужие места, пленения в ходе военных операций. В этой связи представляет интерес тот факт, что стремление предотвратить анархию в пользовании даже необозримыми пастбищами испокон веков установило обычай кочевок обществами только одного рода, допуская в свои кишлаки из других родов лишь родственников по женской линии или бедняков, нанимающихся в работники. И потому даже сами пути кочевок были определены для каждого племени, и каждое имело свои определенные места для зимних стойбищ, летних и осенних кочевок. Разведчик того или иного племени, находя, например, не занятый никем колодец, ставил около него особый знак (копье или вещь, или чертил на земле тамгу своего племени, или клал рядом связанный пучок травы). Видя такой знак, другие уже не выбирали это место своим стойбищем. Если вожак кочующего общества выбрал место, не отметив его знаком, и уезжал для осмотра других мест, а по возвращении находил, что вожак другого рода занял это место, то заявление первого не принималось во внимание.

    Если одновременно подъезжали два кочевника к облюбованному месту, то их спор, кому оно достанется, решался в пользу того, кто был почетным лицом или старшим по летам, а при равенстве того и другого принималось во внимание старшинство племени, рода или колена. На летние пастбища одного рода не допускались кочевники другого, а с хозяев скота, случайно забредшего на чужую территорию, взимались штрафы. Все это является ярким подтверждением того, что у кочевников, с их необъятными степными просторами, существовали свои определенные и строгие законы, направлявшие перекочевки, пользование колодцами и выпасами в определенных рамках неписаного и извечного степного кодекса (хотя, конечно, нарушения его бывали нередки). В этой связи легко себе представить, какой беспорядок вносило, например, передвижение победоносных племен Абулхайра из пределов Тобола и Ишима на юг к прибрежным равнинам Сырдарьи. Перемещение их кочевок на новые места в корне нарушало интересы бытовавших здесь кочевников, вносило расстройство в их жизнь и создавало атмосферу крайне напряженных и враждебных отношений между родственными по существу племенами улуса Шейбана и улуса Орды. С другой стороны, и побежденные ханы и ханы из того же Джучиева потомства весьма ловко использовали в своих интересах настроения притесняемых племен и родов и увлекали их в борьбу с более счастливым своим противником. В то время обижаемые роды лелеяли надежду поднять свое благосостояние, ограбив и разорив противника, потому что по исконно существовавшему степному праву все преступления суть только дурные проступки, и притом лишь в глазах обиженных, а с точки зрения тех, которые совершали эти проступки, они являлись геройством. Такова мораль степи.

    Суть в том, что Абулхайр потерпел поражение, пытаясь примирить наследственные принципы кочевника с системой полукочевнической империи с центром в Сыгнаке. Начало откола от Абулхайра положили два его вассала, выходцы из дома Джучи, Карай и Джаныбек, которые оставили его и испросили наделы у чагатайского хана Эсен-Буки II, который выделил им земли на границах Моголистана. И этот факт был лишь первым шагом в глобальном расколе государства.

    В 1465–1466 гг. множество кочевых кланов, подданных Абулхай-хана, присоединились к Караю и Джаныбеку, т. е. стали по сути независимыми. С тех пор эти кочевники, отделившиеся от Узбекского ханства, стали называться «казахи» («искатели приключений», «бунтовщики»). Их отделение представляло собой большое историческое событие, если иметь в виду огромную территорию, которую они заняли и которая впоследствии была заселена их потомками, – территория Средней Орды, т. е. степи между Актюбинском и Семипалатинском, территория Малой Орды между устьем рек Урал и Сары-Су и территория Большой Орды между городом Туркестан и южным побережьем озера Балхаш.

    Выход кочевников-узбеков из Узбекского ханства, по мнению исследователей, сыграл чрезвычайно важную роль в процессе формировании казахского народа. Произошла, как пишет Т. Султанов, «историческая встреча формирующейся народности со своим будущим именем». Забегая вперед, следует отметить, что после завоевания шейбанидами государства темуридов в начале XVI в. и откочевки около 300 тыс. узбеков на территорию Мавераннахра произошел, по мнению Э. Масанова и других ученых, перенос этнонима «узбек» из Восточного Дешт-и-Кыпчака на территорию Центральной Азии. Узбеки, оставшиеся на территории нынешнего Казахстана, стали именоваться узбек-казахами, а позднее – просто казахами. После этого в состав казахов в течение XVI столетия вошли разнородные группы кочевников, которые прежде входили в состав мангкытов, монголов, шейбанидов и др. Этноним «казах» постепенно охватил весь массив тюркоязычных племен кочевников, проживавших на территории Казахстана.

    Вот что по поводу отделения от Узбекского ханства писал двоюродный брат Бабура, Хайдар-мирза из племени дуглат: «Абулхайрхан владычествовал во всем Дешт-и-Кыпчаке. Некоторые из султанов Джучиева потомства ощущали носами предвидения исходившие от него запахи интриг и войн, и каждый желал предотвратить это. Группа таких султанов, как Карай-хан, Джаныбек-султан и другие, с небольшим числом народа бежали от Абулхайрхана в Моголистан. В Моголистане же пришла пора ханствовать Эсен-Бука-хану, который хорошо принял беглецов и назначил им для обитания один угол в Моголистане, где они нашли безопасность, и время для них прошло спокойно. После смерти Абулхайр-хана в Узбекском улусе возникли такие неурядицы, что степной обитатель ради своей безопасности и благополучия искал убежище у Карайхана и Джаныбек-хана, так что последние усилились. А так как вначале они, а после того еще многие, убежав, отделились и некоторое время были людьми неимущими и скитальцами, то их назвали казахами – и это прозвище так за ними и утвердилось».

    Абулхайр-хан неоднократно пытался привести к повиновению своих «узбеков-диссидентов» (Р. Груссе), но во время одного из сражений с ними в 1468 г. он был убит. Примерно через три года чагатайский хан Моголистана, Юнус, разгромил остатки «правоверных» узбеков. Что касается казахов, они создали в степях кочевническое государство, которым после смерти двух первых ханов правили их сыновья: Бурундук, сын Карая (1488–1509 гг.), и Касым, сын Джаныбека (1509–1518 гг.). Одно время Касым пытался захватить Ташкент. Попытка провалилась, и повторной не было. В сущности, Касым представлял собой тип чистого кочевника, как он изображает себя в любопытном диалоге, о котором сообщает Хайдар-Мирза в «Тарихи-Рашиди»: «Мы – степные люди, все наше имущество – это наши лошади; их мясо – наша любимая пища, а кобылье молоко – лучший напиток для нас. У нас нет домов. Наше любимое развлечение – следить за нашими стадами».

    Итак, ханство Абулхайр-хана не было временным объединением кочевников. Наличие в нем государственных чинов, диванов, налоговой системы, а также чеканка монет с именем хана, являвшегося главой государства, – все эти атрибуты государственности свидетельствуют, что оно было не временным кочевым объединением, а государством патриархально-феодального типа, хотя и не централизованным. Его политический распад после смерти Абулхайр-хана был временным и вскоре, с 90-х гг. XV в., сменился новым полити ческим объединением, из которого выросли государства – Узбекское, во главе с Мухаммедом Шейбани-ханом, и Казахское – с Бурун дукханом. Там, где потерпел неудачу Абул хайрхан, добились успеха его потомки.

    Молодые годы Мухаммеда Шейбани

    При преемнике Абулхайра, Хайдар-хане, выбранном всеми главами племен, поддерживавшими его отца, по выражению источника времени самого Шейбани-хана, «управление улусом пошло не так, как это было раньше, и потому в преданности Хайдар-хану начальников племен обнаружилась слабость». Этим воспользовались ханы враждебной стороны, Сейдак Айбек-хан, сын побежденного и убитого Абулхайром хана Дешт-и-Кыпчака, Мухаммеда-ходжи, и прикочевавшие в родные степи из Моголистана Джаныбек-хан, сын Барак-хана, а также Бурке-хан, сын Карай-хана, и некоторые эмиры мангкытов. В разгоревшейся войне Хайдар-хан не был поддержан вождями племен, к которым он обращался за помощью. Хан был убит в 1468 г., том же году, что и его отец. Близкие родственники и соратники были либо перебиты, либо захвачены в плен, либо рассредоточились.

    Как видим, ожесточенными противниками узбеков дома Абулхайр-хана являлись ханы и царевичи Белой и Золотой Орд и это обстоятельство лишний раз доказывает, что главы племен улуса Шейбана добивались первенствующего значения только путем ожесточенной борьбы с сильными племенами Дешт-и-Кыпчака, и эта крайняя неприязнь последних к двинувшимся из пределов Сибири своим соплеменникам-узбекам не прекращалась даже тогда, когда Шейбани-хан упрочил свое государство в Мавераннахре.

    Мухаммед Шейбани, родившийся в 1451 г. (по данному ему в детстве прозвищу Шах-бэхт – «Царственное счастье»), прошел суровую школу жизни. Он и его брат Махмуд-султан в раннем детстве потеряли отца Шах-Будаг-хана, сына Абулхайр-хана, и дед взял сирот к себе на воспитание, поручив их надзору и попечению старого дядьки их отца, уйгура Бай-шейху. После смерти Абулхайр-хана его эмиры с общего согласия отдали сирот на попечение некоему Карачин-беку.

    Как было сказано выше, во время восстания узбекских ханов Абулхайр-хан был убит, его родные и сподвижники либо казнены, либо погибли в этом побоище, Карачин-беку удалось спасти юношей из всеобщего хаоса и бежать с ними к мангкытам, во владения астраханского Касим-хана, потомка Тимур-Кутлук-хана.

    Ханы, свергнувшие с престола Хайдар-хана, вскоре обратили свое оружие против Касим-хана, вынудив его запереться в Астрахани, его столичном городе, где находились и сыновья Шах-Будаг-хана. Касим-хан, желая спасти их от всяких случайностей осады и, безусловно, возлагая большие надежды на молодых принцев, решил во что бы то ни стало вывезти братьев и их старого попечителя Карачин-бека из города в безопасное место. Он поручил их охрану небольшому отряду. Для осуществления этой нелегкой операции была сделана ночная вылазка с целью нападения на неприятельский лагерь. Во время общей суматохи отряду, сопровождающему принцев, удалось выскользнуть из кольца осады. Когда весть о спасении внуков Абулхайр-хана разнеслась по кочевьям, она вызвала у степной аристократии большие надежды на наступление лучших времен, тем более что оба принца были уже вполне возмужавшими людьми.

    Старые, поседевшие в боях былые сподвижники Абулхайр-хана, а также молодежь целыми группами поспешили присоединиться к молодым принцам, вокруг которых таким образом образовался отряд в несколько сот человек.

    Пылкий и отважный Мухаммед Шейбани, хорошо помнивший лучшие времена своей жизни под покровительством деда, а потом, после его гибели, испытавший все невзгоды судьбы, в первую очередь решил отомстить одному из тех, кого считал наиболее повинным во всех своих горестях. Это был один из узбекских ханов, кочевавших в районах амударьинского низовья, – Ахмед-хан. Несмотря на его несравнимо большие силы, Мухаммед Шейбани с братом напали на Ахмед-хана: оба проявили безумную храбрость в бою, но одолеть врага не смогли и удалились в ту часть Туркестана, которая входила в состав владений темурида Султан-Ахмед-мирзы, сына Султан-Абу-Саид-мирзы.

    В то время правителем темуридского Туркестана был эмир Мухаммед-Мазид, который оказал радушный приют обоим принцам и их дружине. Столь широкий жест объяснялся, очевидно, с одной стороны, тем, что это были внуки хорошо известного темуридам Абулхайр-хана, замужем за которым была дочь Улугбека, неоднократно помогавшего им в династических распрях, с другой стороны, покровительство этим молодым людям, находящимся в смертельной вражде с узбекскими ханами, хозяевами прилегавших к Туркестану безбрежных степей, могло отвлечь жадные взоры кочевников от набегов на культурные оазисы. Мухаммеду Шейбани в ту пору было 27 лет, и ради получения власти он был готов на все.

    Лето и зиму Мухаммед Шейбани провел в Туркестане, и в этот период к нему примкнуло много новых сторонников из разных узбекских племен. Для обеспечения запасов провианта Мухаммед Шейбани посылал своего брата Махмуд-султана с несколькими военачальниками в набеги на улусы врагов, откуда те возвращались, как правило, с богатой добычей. Однако, подобные действия и тот факт, что их совершают внуки Абулхайра, ставка которых находится в темуридских владениях, заставили одного из наиболее пострадавших от этих набегов узбекских предводителей с достаточно многочисленным войском двинуться на Туркестан. Узнав об этом, Мухаммед-Мазид, сидевший в хорошо укрепленной приграничной крепости Отрар, предложил принцам покинуть на некоторое время Туркестан и удалиться в Самарканд, очевидно рассчитывая, что отсутствие в его владениях внуков Абулхайра отведет от него враждебные действия кочевников. На пути в Самарканд, у Сайрама, малочисленный отряд Мухаммеда Шейбани подвергся нападению воинов одного из узбекских ханов, и, несмотря на отвагу обоих принцев и их отряда, они были наголову разбиты. Братья с небольшим отрядом едва спаслись и вместо Самарканда направились в Бухару. Там Мухаммеда очень радушно принял местный правитель Мир-Абдулали, который оказал беглецам необходимую помощь. Когда в Самарканд пришло донесение о прибытии в Бухару внуков Абулхайр-хана, Султан-Ахмед-мирза, наслышанный о храбрости и отваге Мухаммеда Шейбани, приказал своему бухарскому наместнику привезти его к нему. В Самарканде Мухаммеду Шейбани был оказан не менее радушный прием самим Султан-Ахмедом. Темурид был очень внимателен, ласков и щедр к своему гостю, пробывшему в Самарканде несколько дней.

    Вскоре Мухаммед Шейбани вернулся в Бухару и там, в течение двух лет, усердно занимался своим образованием под руководством одного из лучших чтецов Корана Мовланы Мухаммед-Хитайи. Может быть, под влиянием этого наставника любовь к поэзии и наукам у Шейбани осталась на всю жизнь. В дальнейшем, при всем своем походном образе жизни, в любом городе и месте, где бы ни останавливался, он любил беседовать с учеными, суфиями и поэтами. Известно, что помимо узбекского языка он отлично знал персидский язык и литературу, умел писать, по-видимому, очень хорошо разбирался в богословии, любил устраивать дискуссии на различные темы, где мусульманское богословие и философия были приоритетными.

    Блестящее по тем временам образование Шейбани вызывает ряд вопросов. В частности, где, когда получил Мухаммед Шейбани столь широкие познания, хотя и в мусуль манско-схоластическом духе?

    Достаточно сложно было бы получить подобное образование в кочевьях, в седле, на поле брани или даже прожив два-три года в Бухаре и Самарканде. В этой связи история представляет любопытные факты. Его постоянный и неразлучный спутник, соратник, брат Махмуд-султан, принес в 1487 г. своего новорожденного сына к известному самаркандскому шейху Ходже-Ахрару (ум. в 1490 г.) с просьбой благословить и наречь его. И Ходжа-Ахрар нарек ребенка «по безмерному благоволению к нему» своим собственным именем – Убайдуллой. Здесь многое неясно. Выходит, что брат Шейбани-хана, если и не значился в числе муридов (учеников) Ходжи-Ахрара, то, во всяком случае, был в какой-то степени связан с самим влиятельным в Мавераннахре дервишским союзом – орденом «накшбендия», или «ходжагон». В таком случае, где он жил, откуда прибыл к Ходже-Ахрару? Из Дешт-и-Кыпчака или из какого-то места во владениях темуридов? И еще. В качестве кого Махмуд-султан там жил и где в это время находился, никогда с ним не разлучавшийся брат Мухаммед Шейбани? Исторические хроники того времени дают сведения, что Шейбани со своим братом в эти годы воевали (с успехом и нередко без) в основном со своими соплеменниками, врагами их деда Абулхайра, в Дешт-и-Кыпчаке, но приведенный факт указывает на иное течение их жизни. А сын Махмуд-султана – Убайдулла, – впоследствии верховный глава всех узбеков (1536–1539 гг.), самый волевой из шейбанидов, много раз водивший узбеков против персов и после смерти своего дяди являвшийся фактическим ханом Узбекского государства, где и когда он смог отлично изучить персидский и арабский языки, причем настолько отлично, что свободно занимался стихосложением и писал трактаты на этих языках? Неужели в Дешт-и-Кыпчаке или совершая набеги на города северных владений темуридов? Быть может ближайший к кочевьям узбеков Дешт-и-Кыпчака темуридский город Туркестан был тем средоточием просвещения «в мусульманском духе», где получала образование знатная узбекская молодежь? В таком случае перед нами открылось бы новое обстоятельство, свидетельствующее о том, что культурное развитие представителей кочевой узбекской знати было на уровне эпохи темуридов и потому-то культурные традиции этой последней эпохи могли и далее развиваться во времена господства узбеков.

    Предаваясь наукам, Шейбани вместе с тем ни на минуту не забывал тех целей, к которым вел его дух властолюбия и мести. Именно тогда, во время малозначительных военных действий, у Шейбани зародилась наиболее верная для того момента мысль, что добиваться власти ему, изгою, над своими беспокойными, вечно движущимися племенами и родами, с их свободолюбием и неорганизованностью, с их войнолюбивыми и влиятельными родовыми ханами, – предприятие, по меньшей мере ненадежное и маловыгодное. Во владениях же темуридов, в Дешт-и-Кыпчаке, налицо были прочно сложившиеся устои правильно организованной государственности: при раздробленности империи темуридов на ряд владений, при соперничестве и внутренней слабости удельных правителей, все здесь могло способствовать переходу власти к тому честолюбцу, который нападет на это богатое государство и, оставив народу те же порядки в его внутренней и общественной жизни, захватит верховную власть в свои руки. Разумеется, при этом могут пострадать интересы отдельных групп, может быть, будут местами весьма стеснены в своих земельно-водных и пастбищных интересах массы земледельческого и кочевого населения, – но кто же из завоевателей когда-нибудь думал об этом? Наоборот, власть в завоеванной стране должна принадлежать победителю и его сподвижникам как вознаграждение за их «тяжкие труды, раны и пролитую кровь».

    В переписанной самим Мухаммедом Шейбани истории «Шейбанинаме», т. е. его собственной истории, мы находим строки о том, как из-за превратностей судьбы обширные владения Улугбека перешли в руки Абу-Саидмирзы, когда-то молодым человеком жившим из милости при дворе своего знаменитого родственника, как потом другой честолюбец, отважный родственник Абу-Саид-мирзы, Султан-Хусейн-мирза, выступивший с малыми силами против своего могущественного государя, в конце концов овладел его империей. Эти и другие примеры, несомненно, пленяли пылкое воображение молодого узбекского принца и рисовали ему, в случае успеха, самые светлые и радостные перспективы и даже уверенность в том, что его соплеменники, которых в настоящий момент трудно было бы заставить признать его главенство, и ханы, которые шли против него войной, – все бы примкнули к нему.

    Шейбани начал тщательно готовиться к военной экспедиции в родные степи. Наконец, полностью экипировавшись, Мухаммед Шейбани распрощался с бухарским наместником и направил свое небольшое войско в родной Дешт-и-Кыпчак.

    Достигнув пограничного укрепления Аркук, где судьей и вместе с тем комендантом был один из его сторонников, Шейбани вручили ключи от крепости, он был введен в укрепление и принят самым любезным образом с подношением подарков и с устройством в честь него празднеств. Также он нашел сильную поддержку у мангкытов, в руках которых находился ряд присырдарьинских крепостей, до Сыгнака включительно. Они в значительной степени добровольно подчинились Шейбани, тем более что мангкыты находились во враждебных отношениях с прочими узбеками. Крепость Сыгнак, наиболее важная изо всех, также примкнула к Шейбани.

    Когда Шейбани остановился в Сыгнаке и о его успехах и прибытии в укрепление узнали в степи, то правитель Дешт-и-Кыпчака Мусамирза, мангкыт, втайне сочувствовавший Шейбани и желавший, чтобы тот стал ханом этих мест, направил к нему посла, с которым Шейбани выехал на встречу с Муса-мирзой. Последний оказал ему большой почет и уважение, усадил его на ханское место и преподнес достойные подарки. Спустя несколько дней Муса-мирза получил донесение, в котором говорилось о том, что один из недругов его дома, Бурундук-хан, с тысячью всадниками вступил в Дешт-и-Кыпчак с целью захвата Шейбани и его, Муса-мирзы. Обеспокоенный этим известием, он передал его Шейбани, указывая, что у них обоих очень небольшие силы и борьба будет неравной. Но Шейбани решил выступить против Бурундука и увлек за собой Мусса-мирзу с его отрядом мангкытов. И это решение было правильным. Сражение закончилось полным разгромом армии Бурундук-хана и захватом огромной добычи в его улусах.

    Любопытно, что перед битвой Муса-мирза пообещал провозгласить Шейбани ханом. И вот, после одержанной победы, Муса-мирза собрал своих эмиров-мангкытов и объявил им о своем намерении, но не нашел у них поддержки. Ссылка была на древний обычай, согласно которому хан волю в государстве представлял лишь эмиров племени мангкыт и если Шейбани примет условия обычая, в таком случае они назовут его ханом. Зная амбициозный и властолюбивый характер Шейбани, Муса-мирза не касался больше этой темы. Шейбани был среди мангкытов чужаком.

    Забегая несколько вперед, следует отметить, что в период царствования Шейбани опирался на помощь шести узбекских племен: кушчи, найман, уйгур, курлаут, ички и дурман, а после завоевания Центральной Азии (да, вероятно, и в период первых его успехов) к нему присоединились эмиры киятов, кунгратов, туманов, тангутов, хитаев, чимбаев, шункарлыев, шадбакиев и йиджанов, которые, если можно так сказать, завершили триумф Шейбанихана. С имен этих пятнадцати узбекских племен, чьей помощи Шейбани был обязан своими военными успехами, его историк не случайно начинает «Шейбанинаме».

    Тем временем к Шейбани прибыл бежавший из Отрара от темуридского правителя, эмира Мухаммед-Мазида, некий Бек-Ата, который преподнес ему подарок, сыгравший немаловажную роль в дальнейшем становлении будущего властелина, – поэму Руми «Искандернаме». Впечатлило в этой книге Шейбани последнее четверостишие, содержавшее призыв к активным действиям, под напором которых сокрушится самая великая держава. Эти строки принц определил для себя как руководство к действию. И потом, уже когда в его руках были все владения темуридов, Хорезм и Хорасан, он нередко вспоминал, что своими успехами он обязан «Искандернаме», книге, которую когда-то подарил Бек-Ата. Так, по крайней мере, рассказывается в «Шейбанинаме».

    Интересен и факт, приведенный в суфийском источнике: проживая в Бухаре, у наместника эмира Абдулали, Шейбани стал муридом шейха Джемаледдин-Азизана. Снедаемый честолюбием, Шейбани часто говаривал: «Этот Абдулали ведь не эмир же родом, а правит целой областью, а вот я – природный принц – лишен права повелевать! Почему такая несправедливость?!» Однажды он пришел с этим вопросом к своему духовному наставнику, но тот очень холодно отнесся к словам Шейбани и с упреком заметил ему: «Я вижу, что у тебя в мыслях свергнуть Абдулали и самому занять его место. Прошу тебя больше не приходить ко мне с подобными замыслами!» По-видимому, древняя и основная суфийская мораль – нестяжания всего земного – была еще жива в этом шейхе, происходившем из высокочтимой семьи керминейских азизанов. Шейбани обиделся и, выходя от шейха, заметил: «Ну, что ж! В таких местах найдется и другой, не менее славный и уважаемый шейх». Вскоре Шейбани перешел в ученики известного тогда бухарского шейха Мансура. Однажды он посетил своего учителя и во время разговора шейх заметил ему: «А ведь ты, узбек, хочешь быть падишахом!» И приказал подать кушать. Когда все было съедено и пришедшая прислуга, собрав посуду и края скатерти, унесла все, шейх заметил: «Как скатерть собирают с краев, так и ты начни с краев государства». Мухаммед Шейбани внял этому, весьма недвусмысленному, совету.

    Завоевание Мавераннахра

    Расчеты честолюбивого принца оказались правильными, а его энергия, неустрашимость и присутствие духа помогли ему осуществить мечты. Способствовала этому и политика темуридов вовлекать узбеков и в свои распри, и в защиту своего государства, придерживались они ее и теперь, когда у них под рукой был такой способный и храбрый узбекский предводитель, воспринявший к тому же их культуру.

    Последующие события были таковы. Вернувшись из Дешт-и-Кыпчака в Сыгнак и проведя там зиму, Шейбани узнал, что властелин Сузака, Махмуд-султан, сын Джаныбек-хана, славившийся по всем степным улусам своей храбростью и удалью, выступает против него с большими силами. Несмотря на отговоры окружения не рисковать и не вступать в бой с врагом в открытом поле, Шейбани не послушался этих советов и в жестокие морозы выступил против Махмуд-султана, совершенно неожиданно напал на него под самым Сузаком, когда шел сильный снег, да такой, что люди и лошади глаз не могли открыть; сузакцы были разбиты, и победитель с большой добычей вернулся в Сыгнак. Потерпевший поражение Махмуд-султан обратился к Бурундук-хану с предложением объединить силы против Шейбани. Бурундук-хан, учитывая то обстоятельство, что при дальнейших успехах Шейбани ему не будет пощады, охотно пришел на помощь Махмуд-султану. Их объединенные войска встретились у перевала Сугунлук, между Сузаком и Сыгнаком. В битве, которая была проиграна принцем, Махмуд-султан погиб. Шейбани ретировался на полуостров Мангышлак, где и провел зиму.

    В это время самаркандский темурид Ахмед-мирза подвергся со стороны Ташкента нападению войск Султан-Махмуд-хана, весьма жестокого по отношению к мирному населению: угон скота, грабеж, насилие, убийства. Ахмед-мирза в отчаянии поручил своему бухарскому наместнику, Абдулали, вызвать Шейбани для защиты северных границ государства.

    Абдулали с письмом направил своего нукера через Хорезм в Мангышлак к Шейбани. Тот, не заставив себя ждать, прибыл с отрядом в Бухару, а оттуда направился в Самарканд. Однако по прибытии на место, Шейбани от осведомителей узнал, что эмиры Ахмед-мирзы готовят заговор против него. Проанализировав ситуацию, Шейбани явился к Ахмед-мирзе в сопровождении отряда из трехсот человек. Ахмед-мирза устроил в честь него пир, но Шейбани отказался присутствовать на торжестве, очевидно опасаясь возможного отравления или даже убийства. Однако все закончилось обоюдными любезностями, после чего объединенные войска Ахмед-мирзы и Мухаммеда Шейбани выступили против армии Султан-Махмуд-хана. Они прошли Змеиное ущелье (Йилан-Ути) и дошли до гор Шахрухии.

    Очевидно, не простив Ахмед-мирзе предательства, пусть даже исходящего не от него лично, а от его сановников, Шейбани вынашивал план перехода на сторону противника и в первую же ночь направил свой отряд ташкентской дорогой в Туркестан. Переправившись через Чирчик, Шейбани остановился у укрепления Чукур. Там его встретил передовой отряд Султан-Махмуд-хана, отслеживающий войско Ахмед-мирзы. Шейбани заявил, что желает жить в мире с их главою, чагатайским ханом Западного Моголистана Султан-Махмудом. Его препроводили в резиденцию Махмуд-хана в Ташкенте, где он был принят как почетный гость и союзник.

    Каково же было отчаяние Ахмед-мирзы, когда он узнал об измене Шейбани. Он решил немедленно отступать, но было поздно: противник нанес ему жестокое поражение. Спасаясь от неприятеля, самаркандские воины бросались в Чирчик и гибли в его быстрых водах.

    Переходом на сторону Султан-Махмуд-хана Шейбани порвал с темуридом Ахмед-мирзой, тем самим бесповоротно определилась и судьба всего наследия Амира Темура.

    Последующие три-четыре года прошли для Шейбани и его брата Махмуда в непрерывных пограничных войнах с враждебными ему узбекскими ханами и эмирами: то он овладевал теми или иными их крепостями в низовьях Сырдарьи, вроде Аркука и Сыгнака, то его оттуда изгоняли, то он вступал в дружественные отношения со своим старым знакомым, темуридским наместником Туркестана Мухамед-Мазидом, то присоединялся к его врагам.

    Вынужденный, в конце концов, уступить Сыгнак своему врагу Бурундук-хану, он, значительно усилив свой отряд кочевниками разных племен и уже имея некоторые укрепления, устремился на Хорезм, надеясь захватить владения Султан-Хусейн-мирзы. Ему удалось овладеть пограничной со степью хорезмской крепостью Тирсак, укрепить ее и, оставив в ней свою семью, ценности и обоз, а комендантом – своего брата Махмуд-султана, предпринять военные действия против других опорных пунктов оазиса. Но Султан-Хусейн направил в Хорезм сильные подкрепления из Хорасана, и это затормозило дальнейшие действия Шейбани, хотя его набеги то на один регион Хорезма, то на другой вносили смятение в мирную жизнь этой области.

    Направив свое войско из Хорезма на юг, Шейбани овладел крепостью Адак, лежавшей на главном пути Ургенч – Астрабад, и отсюда совершил нападение на Астрабад, где его менее всего ожидали. Подвергнув ряд крепостей грабежу и насилию, Шейбани вернулся в Тирсак, отягощенный богатой добычей и гоня многочисленные стада.

    В это же время Шейбани получил из Ташкента от своего союзника Султан-Махмуд-хана известие, что им взята у темуридов пограничная крепость Отрар, ее начальник и комендант Мухаммед-Мазид изгнан и что он, Махмуд-хан, дарит теперь эту крепость Шейбани. Последний поспешил лично прибыть в Отрар и принять этот важный пункт из рук хана. Вскоре Мухаммеду Шейбани перешел также хорошо укрепленный Сайрам и Еси, вследствие чего он оказался обладателем большей части Туркестана (1487–1493 гг.).

    В ту пору у Шейбани-хана уже было много соратников-единомышленников, которые служили ему верой и правдой при любых перипетиях его бурной жизни. Источники того времени хранили их имена. Однако старые враги Шайбани-хана не успокоились. Бурундук-хан и другие сыновья Джаныбек-хана по инициативе Мухаммед-Мазида с большими силами выступили на Сайрам.

    Их люди вошли в тайный сговор с городской знатью и подготовили восстание против узбекского гарнизона. В ходе восстания гарнизон был уничтожен, а его начальник – брат Шейбани Махмуд-султан был захвачен в плен. Не без помощи преданных Шейбани людей Махмуд-султану удалось бежать.

    Вдохновленные победой над Сайрамом, враждебные Шейбани узбекские ханы осадили его в Отраре. Узнав об этом, на помощь осажденным Султан-Махмуд-хан направил войска из Ташкента. Своими активными действиями он не только снял осаду с Отрара, но и заставил ханов заключить мир с Шейбани. Однако в «Тарихи Рашиди» мы находим сожалеющие строки о том, что Махмуд-хан «вскормил змею на своей груди», и это не далеко от истины.

    К тому времени Мухаммед Шейбани собрал большое войско, чтобы активно вмешаться в события в Мавераннахре, который достаточно сильно был обескровлен ссорами, постоянно возникающими между последними темуридами. Честолюбивые захватнические замыслы Шейбани-хана вскоре стали не секретом для Махмуд-хана. Опасаясь за судьбу своих владений, Султан-Махмуд-хан вступил в сношения с враждебными Шейбани-хану узбекскими ханами и заключил с ними союз против Шейбани, поставив целью вытеснить его из занятых им присырдарьинских территорий.

    Вскоре ожесточенные действия союзников против Шейбани-хана начались. Они сопровождались опустошением всей Туркестанской области, в результате чего Шейбани потерял Еси и Сайрам. Однако долго Туркестан в таком состоянии пребывать не мог, и в конце концов все закончилось миром, столь непрочным и коварным, как непрочны и неискренни были, как свидетельствует история, обещания и клятвы кочевников.

    Несмотря на мирный договор Шейбани-хана с сыновьями Джаныбек-хана, он, тем не менее, вновь овладел крепостями Еси и Сайрам, чем упрочил свое положение в степи. Тем временем в Мавераннахре усилилось влияние честолюбивых и бездарных лиц из правящей элиты, росло соперничество эмиров, и все это привело к падению авторитета верховной власти в государстве. Такое положение дел было только на руку Шейбани-хану.

    Воспользовавшись тем, что ташкентский Султан-Махмуд-хан ушел в поход на Андижан и в Ташкенте войск почти не осталось, Шейбани-хан предпринял поход на Ташкент. Набег на город был жестоким и стремительным. Войска произвели небывалое опустошение, грабеж окрестностей города, но города взять не удалось. В тот момент, когда цель казалась так близка, неожиданно возвратился из похода Махмуд-хан. Успев захватить богатую добычу и пленников, Шейбани с войском ретировался в Туркестан.

    По прибытии в свои владения, Шейбани не стал тратить время попусту, понимая, что час его решительных действий настал, и обратился с воззванием к своим родственникам, сподвижникам, всем тем, кто когда-либо состоял у него на службе и которых превратности судьбы раскидали по разным местам, заставив многих найти приют во вражеских владениях. Шейбани-хан призвал их всех вернуться под его знамена. И народ пошел к нему, прибыли и его дяди, и знатные узбекские родственники.

    Собрав вокруг себя такую мощную силу, Шейбани-хан решил прежде всего направить свои войска на Самарканд, где в то время номинальным правителем был Султан-Али-мирза. Достигнув Самарканда, Шейбани совершил рекогносцировку, но, убедившись в том, что оборона города была произведена достаточно профессионально, отказался от осады города. Миновав Самарканд, войска Шейбани-хана дошли до Карши и Шахрисабса, разграбили города и с огромной добычей возвратились домой. Этот набег воочию убедил узбеков, что захват ими соседних темуридских владений дело весьма несложное, что и хотел им продемонстрировать Шейбани-хан.

    Между тем, Шейбани помирился с Султан-Махмуд-ханом и, заручившись помощью последнего, приславшего ему пятитысячный отряд, вновь направился на взятие Самарканда. Мощные укрепления города едва сдерживали натиск узбеков, и Шейбани начал осаду, несмотря на геройскую защиту города гарнизоном и жителями, принимавшими деятельное участие в вылазках против осаждающих. Но известие о стремительном продвижении на помощь осажденному Самарканду войска бухарского наместника эмира Мухаммед-Баки, заставило Шейбани снять осаду и преградить бухарцам дорогу. Шейбани-хан встретил их у крепости Дабусия. Произошло сражение, в результате которого бухарский наместник был разбит, но успел укрыться за крепкими стенами Дабусии. Тогда Шейбани сделал весьма умный ход. Решив, что вторую столицу темуридов, Бухару, охранять некому, форсированным маршем направил туда свои войска. Это было летом 1500 г. Осада города длилась три дня, после чего знать постановила сдать без боя Бухару Шейбани-хану и поднесла ему ключи от столицы.

    Все знатные люди города, духовенство, суфийские шейхи, муллы и прочие были приняты Шейбани-ханом на торжественной аудиенции и удостоены разных милостей. Правителем Бухары был назначен эмир Мухаммед-Салих, который отправился в город вместе с вышеназванными влиятельными бухарцами и успокоил население заверениями, что никакого вреда им и их имуществу не будет причинено.

    А в это время в Самарканде весть о поражении бухарского наместника и взятии Бухары Шейбани-ханом произвела совершенно удручающий эффект. К тему же там бушевали страсти в правящей верхушке, среди которой главенствующее положение занимал бывший комендант Отрара Мухаммед-Мазид, взявший в городе и его округе всю власть в свои руки, ни во что ставивший Султан-Али-мирзу и не допускавший его ни к каким самостоятельным действиям. Вследствие чего вражда между этими персонами была чрезвычайная. Узнав от своих осведомителей, что Султан-Али подготовил заговор с целью физической расправы над ним, Мухаммед-Мазид, забрав детей, ночью бежал из Самарканда. Бегство Мухаммеда, тем не менее, внушало Султан-Али определенного рода опасения и, прежде всего, его возврат в Самарканд с войском.

    Не теряя времени, Мухаммед-Мазид послал верного человека в Андижан к хану Бабуру с просьбой прибыть в Самарканд, ибо Султан-Али не имеет-де сил выполнить свои обязанности по защите Самарканда, а другого человека он направил в Ташкент к проживавшему там брату Султан-Али, Султан-Увейс-мирзе, обещая ему захват Самарканда в его пользу. Оба темуридских принца отозвались на это приглашение и поспешили в Самарканд. Шейбани-хан, узнав об этом, решил «употребить лекарство раньше, чем проявится болезнь» и потому спешно выступил из Бухары с войском на Самарканд. Но в Ташкенте он получил сообщение, что бухарская знать решила сдать город эмиру Мухаммед-Баки, который бежал из Дабусии в Карши, и уже направил свои войска к Бухаре. Шейбани-хан вынужден был изменить свои планы. Однако, находясь уже в окрестностях города, эмир Мухаммед-Баки устрашился узбекского воинства и отступил к Карши. Шейбани-хан жестоко расправился с изменниками: одни были преданы смерти, другие превращены в пленников, все их имущество было отдано узбекам на разграбление. На всех горожан, от мала до велика, была наложена крупная контрибуция, воинское снаряжение и оружие конфисковано, девушки взяты в плен, а городские укрепления разрушены. Правителем города был оставлен брат Шейбани Махмуд-султан.

    Эмир Мухаммед-Мазид тем временем собирал в Шахрисабсе большие войска, готовясь начать военные действия против темурида Султан-Али-мирзы. В Самарканде все высокопоставленные персоны объединились поддерживать Султан-Али-мирзу и ожидали лишь приказа вступить в бой. Настроение народа было удручающим: положение с хлебом стало критическим.

    Когда Шейбани появился на подступах к Самарканду, сторонники Султан-Али-мирзы проявили себя не лучшим образом: первыми струсили представители дервишских кругов, затем пошла цепная реакция. Перестав надеяться на кого-либо, Султан-Али сам занялся подготовкой защиты столицы. Тем временем в Шахрисабс, по приглашению Мухаммед-Мазида, прибыл молодой Бабур, другой приглашенный – Султан-Увейс-мирза – не захотел пускаться в авантюры и немедленно выехал обратно в Ташкент.

    Султан-Али, опасаясь, что предатели впустят в город его заклятого врага Мухаммеда-Мазида вместе с Бабуром, решил наладить отношения с Шейбани-ханом. Когда Шейбани осадил Самарканд, Султан-Али втайне написал ему письмо. Шейбани, получив послание, немедленно послал в Самарканд одного из бывших при нем верных бухарцев. Курьер отправился к Султан-Али и был принят с глазу на глаз. В одну из пятниц, когда все горожане были в мечетях на молитве, Султан-Али с небольшой свитой выехал из Самарканда и прибыл в ставку Шейбани. Тот встретил и принял его весьма любезно, а чтобы население Самарканда знало о визите, приказал бить в барабаны. В конце концов все закончилось тем, что эмиры и городская знать выехали к Шейбани-хану с подарками и всякого рода подношениями, были приняты им и настолько обласканы, что одна важная персона при дворе – шейх Мухаммед-Яхья, как свидетельствует один из источников, после приема заметил: «Если бы я раньше знал такие благородные качества Шейбани-хана, то я никогда не стал бы терять свое время с этими глупыми (темуридскими) принцами».

    Таким образом, древняя столица Амира Темура без боя капитулировала перед Шейбани-ханом. Он взошел на мавераннахрский престол и провозгласил темуридскую династию низложенной (1500 г.). Даругою города он назначил одного из своих эмиров, а имущество бежавших из города знатных лиц приказал взять в казну. В Бухару было послано извещение о сдаче Самарканда. Виднейшие самаркандские и бухарские представители духовенства и суфийские шейхи ежедневно бывали у Шейбани-хана, который вел с ними беседы на разные темы и, видимо, находил в том удовольствие.

    Однако мирное течение жизни скоро было нарушено, Шейбани-хану поступило сообщение, что один из чагатайских эмиров, живший в Самарканде, вооружает своих людей, дабы захватить Султан-Али и под его флагом поднять восстание. Хан медлить не стал: он арестовал Султан-Али, схватил чагатайского эмира и приказал предать их смерти. Так же он поступил со всеми подозреваемыми в сговоре знатными самаркандцами, в том числе и с шейхом Мухаммедом-Яхья. Кстати, когда конфисковывали имущество заговорщиков, у шейха, отказавшегося якобы от всего мирского, оказалось столько одежды, всякого добра, золота и драгоценных камней, что и учету все это не поддавалось. Ценности чагатайских эмиров Шейбани-хан отдал своим бахадурам, которые стали обеспеченными людьми на долгие годы.

    Наведя свой порядок в городе и организовав из казавшихся ему преданных самаркандцев аппарат главного управления, Шейбани-хан из династических побуждений женился на красавице – вдове самаркандского темурида Султан-Ахмед-мирзы, которая была дочерью хана Юнуса и сестрой Султан-Махмуд-хана, правителя Ташкента. Таким образом, глава узбеков, происходивший из дома Джучи и считавшийся потомком в шестом поколении, теперь породнился с домом Чагатая.

    Несмотря на несомненный авторитет среди соплеменников-узбеков и свой волевой характер, Шейбани, тем не менее, вынужден был подчиняться требованиям беспокойных сподвижников, которые порою предъявляли их в настойчивой и даже ультимативной форме. Официальные историографы сообщали о множестве фактов такого рода. Весьма важно отметить, что именно это буйное своеволие узбекских родовичей, по существу не считавшихся с авторитетом ханской власти, в конце концов привело к разложению и падению единого Узбекского государства.

    Итак, четыре последующих после занятия Самарканда месяца прошли в грабеже мирного населения, и вскоре люди в полной мере почувствовали всю тяжесть порабощения кочевниками. Один из историков того времени писал: «Большинство сел и городов сделались равнинами и долинами, и не видно на земле ни изгибов, ни возвышений, и большую часть обитателей их зданий всплески волн горя и бесчисленные потоки страданий потопили в водовороте всеобщего смятения». Вот тогда один из самых влиятельных самаркандских ученых-теологов Абуль-Мекарим направил письмо девятнадцатилетнему Бабуру, в котором писал, что пришло время овладеть наследием своих предков, их древней столицей Самаркандом, и предлагал ему подробный план действий к захвату города. Безусловно, Абуль-Мекарим был не единственной фигурой в этом заговоре.

    Бабур внял этому приглашению и, перевалив через Зеравшанские горы, Фан и Кштут, прибыл к Самарканду с небольшим отрядом и в назначенную ночь через отворенные ворота был введен в город встретившими его Абуль-Мекаримом и «всеми сановными и великими людьми» Самарканда. В ту же ночь ферганский отряд Бабура перебил более 300 человек из немногочисленного узбекского гарнизона, самаркандские жители разграбили дома узбеков и дома сторонников Шейбани-хана, а их обитателей подвергли физическому уничтожению. С наступлением дня Бабур был провозглашен падишахом.

    Весть о потере Самарканда была неожиданной для Шейбани-хана, который в это время находился в нескольких километрах от города. Однако, объективно оценив боевые возможности своих войск, не стал штурмовать Самарканд, а направился в свой Туркестан. Оставшиеся же в долине Мианкаля по разным курганам – фортам немногочисленные узбекские гарнизоны или уничтожались, или изгонялись, и скоро, через какие-нибудь три-четыре месяца, почти все самаркандские туманы с их опорными пунктами признали власть Бабура. Были также взяты у узбеков хорошо укрепленные Карши и Гузар. Однако положение юного Бабура оказалось весьма непростым. Он всеми силами старался проявить заботу и заслужить расположение народа и войска. Но что он мог реально сделать, если последствия узбекского нашествия ощущались на каждом шагу. И, самое главное, весь хлеб у населения и правительственные запасы были или съедены, или уничтожены многочисленными узбекскими войсками. Наступил голод. Чтобы облегчить положение народа, Бабур распустил свои ферганские войска, содержание которых требовало немало хлеба. Этот шаг юного самаркандского главы, продиктованный его благими намерениями и неопытностью, имел самые губительные для него последствия.

    Для Шейбани-хана пришло время реванша: он выступил в поход на Самарканд с большим и хорошо снаряженным войском. Бабур в свою очередь наскоро собрал войско, заручился помощью Ташкента и некоторых чагатайских эмиров и в апреле 1501 г. выступил из Самарканда навстречу Шейбани-хану. На берегах Зеравшана оба войска встретились.

    Шейбани-хан держал паузу и не предпринимал решительных шагов к генеральному сражению. У Бабура было время подождать обещанное подкрепление, но, возможно, нетерпение молодости, возможно, советы военачальников, как бы то ни было, но он решил дать решительное сражение. Несмотря на всю свою храбрость и стойкость войск, проявленную в этом ожесточенном сражении, Бабур был разбит и, потеряв значительное число своих войск с высшим командным составом, вынужден был укрыться за стенами Самарканда.

    Впоследствии, уже будучи основателем империи Великих Моголов, Бабур напишет «Записки». Приведем отрывок из этой книги, касательно сражения с Шейбани-ханом: «…когда линии двух армий приблизились, край правого фланга узбеков обогнул мой левый фланг и зашел ко мне в тыл. Я повернулся к ним фронтом. Старые опытные рубаки нашего авангарда потерпели поражение и были отброшены вправо, и передо мною никого не осталось. Несмотря на это, мы, однако, атаковали и достигли до его центра. Дело дошло до того, что некоторые из опытных военачальников Шейбани-хана говорили ему, что нужно уходить, ибо оставаться дальше нельзя. Он предпочел остаться. Правый фланг неприятеля, ударивши в наш левый фланг, обошел его с тыла. Поскольку мои авангарды были отброшены вправо, то мой фронт остался без прикрытия, и враг начал нас атаковать как с тыла, так и с фонта, осыпав стрелами. Войско моголов, пришедшее ко мне на подмогу, не приняло участия в сражении, но даже принялось грабить мой народ, стаскивая воинов с лошадей. Но это не единичный пример, а таков обычай этих злосчастных моголов. Если они побеждают врага, они немедленно принимаются за его ограбление; если же они бывают побеждены, то начинают грабить и стаскивать с коней своих союзников, считая это своей добычей. Против нашего фронта враг предпринял несколько яростных атак, но мы их отразили, заставив врагов вернуться на свои исходные позиции. Они усилили свои атаки против нашего фронта, а вражеское подразделение, зашедши нам в тыл, стало осыпать градом стрел наше знамя. Таким образом, они нападали на нас спереди и сзади, чем заставили наших людей броситься из этого окружения. Великое искусство у узбеков на войне есть тулгама (они стараются окружить неприятеля и сразу бить его с фронта и тыла), без тулгамы не обходится ни одно сражение. Есть еще у них такой маневр: когда идут на неприятеля, тогда спереди и сзади бек и его нукеры, все бросают стрелы и сдерживают лошадей, а когда возвращаются назад, скачут врассыпную, бросивши поводья. Теперь со мною оставалось 10–15 человек; река Кухэк была близко, край нашего правого фланга доходил до нее».

    Осада Самарканда длилась четыре месяца. Своей штаб-квартирой Бабур избрал медресе Улугбека. Несмотря на храбрость осажденных и их успешные вылазки, положение было весьма тяжелым, И без того в скудном продовольствием городе голод достиг ужасающих размеров. Скоро ни в одном доме не осталось ни крошки хлеба. Народ ел мясо собак и кошек, не думая о религиозном запрете этой пищи. Знать кормила своих лошадей листьями деревьев, простолюдины – отваренными в воде древесными стружками. Скоро ко всему этому присоединилась анархия. Многие, спасая свою жизнь, тайно спускались со стен и бежали в лагерь узбеков.

    Видя безвыходность положения, Бабур в одну из ночей покинул Самарканд. С ним был отряд в сто человек, с которым он направился в Ташкент, где ему был оказан радушный прием ханом Султан-Махмудом.

    Шейбани-хан беспрепятственно второй раз овладел Самаркандом. Неизбежные массовые грабежи и убийства населения Самарканда сопровождали торжество победителя над столицей Амира Темура.

    Бежавшие из города увеличили население городов Моголистана, Хорасана и горных областей Восточной Бухары.

    Находясь в Ташкенте, Бабур склонял Султан-Махмуд-хана выступить против его наследственного удела Андижана. Он получил согласие и зимой 1501 г. войска выступили в поход.

    Судя по всему, служба разведки у Шейбани-хана работала превосходно, как и у его великого предка – Чингисхана. Он сумел опередить своих врагов: взял армию Махмуд-хана в клещи и в кровопролитном бою разбил ее. Махмуд-хан и его брат попали в плен, а Бабур бежал в северо-восточные области Моголистана. Шейбани-хан отнесся к пленникам великодушно и дня через два-три отпустил их на свободу, оставив за собой территорию Шахрухии.

    Итак, Шейбани-хан, завладев Самаркандом, закрепил за собой значительную часть Мавераннахра с его обеими столицами. Однако факт изолированности Самарканда от прилегающих районов весьма беспокоил Шейбани-хана. И он решил построить для безопасного и удобного проезда через Зеравшан мост-дамбу. На строительство этого сооружения были привлечены объединенные силы населения и войска. Первого ноября 1502 г., по истечении месяца, работа завершилась и Самарканд был связан с заречными районами.

    Инженерные особенности этого моста-дамбы были по-своему уникальны. От берега Зеравшана к строившейся плотине была наискось построена струенаправляющая дамба, вследствие этого воды реки были направлены лишь по части русла и на обнажившемся дне беспрепятственно построили значительную часть плотины. По современным инженерным оценкам места бывшего сооружения Шейбани-хана, эта постройка была и постом, и водораспределяющей плотиной, направлявшей часть Зеравшана в Акдарью и Карадарью.

    Самарканд стал столицей Шейбани-хана, в Бухаре и Ташкенте были им посажены соответственно брат Махмуд-султан и два дяди, кстати, мать которых была дочерью Улугбека.

    Походы на Хорасан

    Теперь, когда имя Шейбани-хана и его узбеков стало столь известно не только во всей Центральной Азии, но и за ее пределами, когда переход в руки кочевников двух славнейших городов мусульманского мира стал свершившимся фактом, Шейбани-хан, окрыленный такими успехами, стал готовиться к захвату обширных владений темурида Султан-Хусейн-мирзы.

    Султан-Хусейн, обеспокоенный военными успехами узбеков, дал распоряжение своему старшему сыну Бадиуз-Земан-мирзе, бывшему наместнику Балха, подготовить армию для отражения военных действий узбеков.

    Шейбани-хана в это время наиболее интересовали феодальные владения, номинально входившие в состав государства темуридов и расположенные по правую и левую стороны верхнего течения Амударьи – Хисара, Хатлана, Кундуза, Бадахшана и др. Эти вассальные владения находились друг с другом в самых враждебных отношениях, их властители стремились не только к независимости, но и к расширению своих территорий за счет соседа. Теперь перед общей опасностью, угрожавшей им в лице узбеков, они решили объединиться в один союз. Властелин Хисара, Хосров-шах, прислал Бадиуз-Земан-мирзе письмо, в котором указывал на угрожающую опасность со стороны узбеков, просил оказать ему помощь и обещал, в случае выступления принца против кочевников, присоединиться к нему на берегах Амударьи с войсками Хисара, Хатлана, Бадахшана, Кундуза и Баглана. Бадиуз-Земан, собиравшийся в поход против узбеков, охотно принял это предложение и в свою очередь послал послов с письмами к владетелям Кандагара, Замина и др. с просьбой присоединиться к этому союзу и как можно быстрее прислать свои войска в Балх, откуда начнется поход для отражения неприятеля и отвоевывания у него Мавераннахра.

    Шейбани же действовал не только как полководец, но и как искушенный жизнью политик. Он искусно сеял смуту там, где она могла принести ему удачу, привлекал на свою сторону тех, которые были ему полезны, и избирал орудием своих планов таких людей, которые по общественному положению, казалось бы, менее всего подходили для роли шпионов и провокаторов. Так обстояло дело и в предпринимавшемся им теперь завоевании владений Султан-Хусейна.

    В начале весны 1503 г. Бадиуз-Земан, в надежде на подмогу Хосров-шаха, выступил из Балха с двенадцатитысячным отрядом кавалерии, пеших латников и двинулся к Амударье. Переправившись у Термеза на противоположный берег, Бадиуз-Земан послал к шаху эмиров с извещением о своем прибытии на правый берег Амударьи и с просьбой поспешить присоединиться к нему с союзными войсками. Но Хосров-шах, решив, что Бадиуз-Земан-мирза в случае победы над узбеками не замедлит посягнуть на его владения, «забыл» о своей просьбе и, изменив своему первоначальному обещанию, отказался последовать приглашению Бадиуз-Земана. Но более всего поразило молодого военачальника то, что его отец также отказал в отправке вспомогательного отряда. Все складывалось не так, как было задумано, и Бадиуз-Земан вынужден был повернуть войско обратно в Балх. Это событие, по свидетельству современников, «явилось полным крушением авторитета Бадиуз-Земан-мирзы, породило разного рода смуты и окрылило надежды Шейбани-хана на дальнейшие успехи».

    В этой ситуации у Шейбани-хана возник очередной провокационный план. С берегов Сырдарьи в Балх прибыл высокочтимый во всем Дешт-и-Кыпчаке за свою «святость» Джафар-ходжа, пользовавшийся большой любовью и расположением всех ханов кочевников. С почетом принятый Бадиуз-Земаном, святейшество стал жаловаться на жестокости и притеснения Шейбани-хана и просить его защиты и покровительства. Он уверил принца, что, пока жив, он предоставит ему своим авторитетом и высоким положением все необходимые гарантии для победы над Шейбани-ханом. Принц поверил всему, что говорил этот «узбекский доброхот и богомолец», щедро одарил его подарками и оставил при себе в Балхе. Скоро Джафар-ходжа свел близкое знакомство с некоторыми влиятельными эмирами Балха, принадлежащими племени барлас, стал соблазнять их необычайно выгодными перспективами измены темуридам и перехода на сторону Шейбани-хана. Эмиры согласились и поклялись ходже, что при первом удобном случае они поднимут мятеж против Бадиуз-Земана. В тайные сношения с Шейбани-ханом стали вступать и другие эмиры, в частности эмир крепости Андхуд (Северный Афганистан) обещал хану сдать эту цитадель.

    Объективно оценив обстановку и посчитав ее благоприятной, Шейбани-хан выступил из Самарканда в поход на Балх (1503 г.).

    Несмотря на то что Бадиуз-Земан раскрыл заговор эмиров, многие из которых были казнены, тем не менее весть о приближении узбеков застала балхского наместника совершенно не готовым к отпору врага. В одну из ночей он удалился из Балха под предлогом набирать войска в других местах. Защиту же города он поручил одному из своих малолетних сыновей, правда, в советники ему были назначены наиболее преданные эмиры.

    Тем временем Шейбани-хан переправился через Амударью и оттуда двинулся к крепости Андхуд, которую эмир-изменник сдал немедленно. Кстати, предателей Шейбани-хан особо не приближал и с эмиром обошелся довольно немилостиво. Вскоре цель похода была достигнута – перед ними был Балх. Осада города продолжалась три месяца. Она была неудачна для узбеков: все штурмы отбивались защитниками крепости, к тому же с большим уроном для осаждающих. Объективная оценка положения требовала возвращения войск Шейбани-хана восвояси.

    Неуверенность в прочности устоев государства и опасения грядущей катастрофы охватили многих в правящих кругах темуридского государства, в котором военная слабость усугублялась общим недоверием друг к другу правящих лиц. Это были те печальные результаты, которые последовали за первым вторжением кочевников в Балхскую область. Балхские земли были опустошены: поля вытоптаны, селения разрушены и разграблены, а жители перебиты.

    Для правильной оценки ситуации Шейбани заслал в крепость шпионов, которые донесли, что мирные условия хана отвергнуты, в городе большие запасы продовольствия, защитники крепости полны решимости биться до последнего. Шейбани, не желая терять людей в долговременной осаде хорошо укрепленного города, ушел за Амударью.

    Пока длилась осада Балха Бадиуз-Земан-мирза, засев в одной из крепостей своих горных владений, неоднократно обращался в Герат к своему отцу с просьбой послать ему войска, но Султан-Хусейн, весьма не благоволивший к своему старшему сыну, медлил с ответом.

    Отчаявшись дождаться каких-либо позитивных действий со стороны отца, Бадиуз-Земан вновь обратился к правителю Хисара с призывом примкнуть к его армии с войсками Хисара, Хатлана, Кундуза, Бадахшана в борьбе против узбеков. Тот как будто согласился, но для заключения союза в качестве посла направил своего брата.

    По прибытии в ставку Бадиуз-Земана посол был перехвачен одним из эмиров, яро ненавидевшем принца. Эмир застращал посла тем, что якобы Бадиуз-Земан подготовил расправу над ним, разумеется, переговорщик решил бежать. Вместе с коварным эмиром они бежали в крепость Шабирган, где, как оказалось, все было подготовлено к восстанию против Бадиуз-Земана. Однако ситуация разрешилась мирным путем. К образовавшейся коалиции феодальных княжеств примкнул Бабур, успевший за это время овладеть Кабулом. Что касается Султан-Хусейна, то он помирился со своим старшим сыном и даже по-отцовски тепло общался с ним в Герате. Складывалось впечатление, что в империи темуридов наступило согласие, но все и на этот раз было изменчиво и жестоко по отношению к обреченным на гибель. Темуриды занимались династическими дрязгами и тратили свою энергию и силы на дела совершенно второстепенного значения, словно забыв о страшной опасности, нависшей над ними.

    В июле—августе 1504 г. у Султан-Хусейна созрел план, согласно которому он решил послать войска Бадиуз-Земана на Мургаб и, таким образом, загородить путь узбекам при их возможной попытке двинуться на Хорасан. С Мургаба главный союзник Бадиуз-Земана Хосров-шах пошел на Кундуз, недавно захваченный узбеками, который он очень хорошо знал, поскольку когда-то был там правителем. Окрестное население во множестве присоединилось к Хосров-шаху; и он уже надеялся на успех в своем предприятии – нанести поражение узбекам. Но войска узбекского коменданта Кундуза вышли навстречу Хосрову и в ожесточенном бою разбили его, причем сам Хосров-шах был взят в плен, а остатки его армии разбежались. Хосров-шаха узбеки доставили в Кундуз, посадили на осла, с позором провели по всему городу, затем казнили.

    А в это время Бадиуз-Земан по какой-то причине решил пройти от берегов Мургаба карательным маршем и наказать своих непокорных подданных. И он преуспел в этом, по сути, несвоевременном предприятии.

    В 1505 г. Бабур выступил с армией на Кандагар с целью захвата этой области. Бадиуз-Земан решил помешать ему. Однако до военного столкновения дело не дошло – принцы помирились. Подобные действия темуридов лишь распыляли их военный потенциал.

    Шейбани-хан тем временем обеспечивал себе безопасность с северо-западной части империи Султан-Хусейна. Хорезм, со своим вольнолюбивым народом, всегда мог оказать весьма существенную помощь союзнику-сюзерену Султан-Хусейну. Поэтому зимой 1504 г. Шейбани-хан выступил из Бухары на Хорезм через Каракуль, овладел по пути Чарджуем и направился дальше берегом Амударьи.

    Находясь на подступах к Хорезму, Шейбани-хан направит наместнику предложение о добровольном подчинении. На что наместник Хорезма, Чин-Суфи, ответил отказом в весьма неделикатной форме. Началась жестокая десятимесячная осада главной крепости страны – Ургенча, и в августе 1505 г. она была взята. Чин-Суфи казнили, а туркмены, принимавшие в обороне крепости особо активное участие, понесли очень большие потери, их семьи испытали все ужасы насилия и кровавой расправы.

    Не давая времени для особого расслабления своей армии, осенью 1505 г. Шейбани-хан направил большие отряды в набег за Амударью, в пределы Хорасана. Эти набеги были жестокими и грабительскими. Узбеки проникли до Меймене и Фаряба, все предавая грабежу и насилию, и обремененные богатой добычей возвратились обратно. Три пограничных эмира Султан-Хусейна выступили против узбеков. В жарком бою их войска были разбиты, а сами они погибли. Среди народа началась паника, искони жившие здесь кочевники снялись с мест и бежали в чужие земли.

    Вот тогда-то Султан-Хусейн понял свою ошибку, заключавшуюся в том, что в свое время он не оказал помощи старшему сыну, Бадиуз-Земану, в его стремлении отразить нашествие войск Шейбани-хана. Султан-Хусейн решил немедля исправить настоящее положение дел. Он вновь вызвал сына в Герат и предпринял активные действия для мобилизации военных сил из разных областей империи.

    К зиме армия была готова к походу. В январе 1506 г. Бадиуз-Земан с авангардом выступил в направлении Мургаба. Лично защищать свое государство решил и Султан-Хусейн, несмотря на слабое здоровье. Он вел главные силы, чтобы дать решительное сражение узбекам, помощи которых искал в дни своей молодости в ставке почти такого же старого, как сам теперь, Абулхайр-хана. Изможденный болезнями, Султан-Хусейн выступал ныне против того былого юноши Шахбэхта, которого он впервые увидел в ставке его деда. Во время очередного перехода, 5 мая 1506 г., Султан-Хусейна не стало. Эмиры, находившиеся в ставке, приняли безумное решение разделить престол умершего государя между его двумя сыновьями – Бадиуз-Земан-мирзой и Музаффар-Хусейн-мирзой, – а чтобы, по образному выражению историка, «основы договора и союза были бы скреплены крепкими нитями веры, чтобы другие братья не вышли из их повиновения и чтобы оба они, вступив на открытый путь взаимной верности, постарались бы вырвать с корнем дерево вражды», – эмиры заставили братьев поклясться на Коране, что они до конца своей жизни пребудут в согласии и единении. Однако, едва похоронив Султан-Хусейна и справив по нему семидневный траур, эмиры начали споры из-за верховной власти: одни, более дальновидные, стояли за единоначалие и выдвигали в качестве единоличного монарха Бадиуз-Земан-мирзу, другие стояли на том, чтобы быть на престоле двум братьям. В этих спорах приняла участие и мать принца Музаффар-Хусейна, желавшая видеть на престоле своего сына и потому стоявшая за двоевластие, а так как на ее стороне было большинство армии и эмиров из племени барлас, то в одну из пятниц, в начале июня 1506 г., в соборной мечети была прочитана хутба на имя двух государей.

    Вновь обратимся к «Запискам», где Бабур об этом событии рассказывает со свойственной ему иронией: «Во время смерти Султан-Хусейн-мирзы из принцев присутствовали Бадиуз-Земан-мирза и Музаффар-Хусейн-мирза. Так как любимым сыном был Музаффар-мирза, а полновластным беком был его воспитатель Мухаммед-Бурундук, барлас, то и ближайшее окружение питало большее расположение к Музаффар-мирзе. Вследствие этого Бадиуз-Земан-мирза, колеблясь, имел в мыслях не приезжать к смертному ложу отца, но сами Музаффар-мирза и Мухаммед-бек, севши на коней, поехали, рассеяли сомнения Бадиуз-Земан-мирзы и привезли его. Тело Султан-Хусейн-мирзы привезли в Герат и, поднявши его с царственными церемониями, похоронили в построенном им медресе. При этом присутствовал также и Зуннун-бек. Мухаммед-Бурундук-бек, Зуннун-бек и еще оставшееся от Султан-Хусейна-мирзы окружение и бывшие с этими мирзами беки, собравшись на совет, с общего согласия посадили с Бадиуз-Земан-мирзой Музаффр-Хусейна на трон Герата. При дворе Бадиуз-Земан-мирзы полновластным беком стал Зуннун-бек, а при дворе Музаффар-мирзы – Мухаммед-Бурундук-бек; от имени Бадиуз-Земан-мирзы правителем города был поставлен Шейх-Али, а со стороны Музаффар-мирзы – Бусунт. Это было удивительное дело! От века никогда неслыханное, чтобы на царстве было два царя. Получилось все в противоречии со смыслом слов шейха Саади в его «Гулистане»: «Десять дервишей спят под одним паласом, а два царя не уживаются вместе в целом поясе земли».

    Когда весть о смерти Султан-Хусейна дошла до Шейбани-хана, он направил в Герат, преемникам, посла с письмом, в котором писал, что когда-то «их отцы жили во всегдашнем согласии и дружбе с его высоким домом, соблюдали по отношению к нему все обязательства повиновения, соответственно чему надлежит и Бадиуз-Земан-мирзе и Музаффар-Зусейн-мирзе поступать согласно поведению их предков, закрыть двери вражды к нему, Шейбани-хану, и не стараться идти по открытой дороге уклонения от этого, чтобы территория их государства осталась мирной и цветущей и их подданные, кои суть вещей, отданные им на попечение творцом всех тварей, не стали бы растоптанными копытами коней победоносных узбекских войск».

    Разумеется, братья поняли подтекст послания и немедля стали готовить войска к отражению узбекского натиска. В это время пришло известие о том, что Шейбани-хан начал осаду Балха, к которой город, как оказалось, не был готов.

    Лишь в начале осени 1506 г. братьям удалось подтянуть в Герат войска и выступить к Балху с большими силами. По пути к ним присоединились вассалы Хорасана и прибывший из Кабула Бабур со своими войсками. Все предвещало успех, и никто не сомневался в победе, хотя в отношении плана ближайших военных операций не было единства и каждый эмир предлагал свой план действий. Пока думали, как поступить, из Балха пришло известие, что изморенный голодом город сдался Шейбани-хану и узбеки, по образному выражению историка того времени, «начисто вымели его метлою потока и разграбления». Как только Шейбани-хан узнал, что все эмиры Хорасана, опираясь на помощь Бабура, готовятся вступить с ним в бой, незамедлительно переправил свою армию через Амударью и поспешным маршем направил ее на зимовку домой, в Мавераннахр.

    Безусловно, это был прекрасный случай для противников Шейбани-хана выступить мощными объединенными силами против узбеков. Используя сильные армии, собранные под знаменами обоих принцев, им следовало продолжить поход против Шейбани и, возможно, вести войну уже на территории Мавераннахра, – это был их шанс, но они его упустили. Бабур и эмиры вернулись с войсками каждый в свое владение, а оба государя – в Герат. Одним словом, чагатайские эмиры оказались недальновидными, а стоявшие во главе их две фигуры последних темуридов – безвольными.

    Тем временем поставивший себе целью захватить наследие Амира Темура Шейбани-хан по-прежнему инициативу держал в своих руках. В мае 1507 г. Герат получил известие, что армия Шейбани вступила в пределы Хорасана. Это обстоятельство вызвало полную растерянность в правящих кругах столицы, поскольку ничего не было готово к отпору узбеков. И вот тогда, как отмечают некоторые источники, у мусульман появился фаталистический взгляд на всю эту ситуацию: «…предопределенного причиною всех причин никакие человеческие силы предотвратить не могут, что волею неумолимого рока мера жизни дома Темура исполнилась и Хорасану суждено перейти в другие руки», поэтому никакие мероприятия эмиров и государей против этого не принесут пользы.

    Посему город Андхуд был отдан Шейбани-хану с восточным подобострастием, Бадже – также. Путь на Герат был открыт. Седьмого мая узбекские авангарды появились на подступах к столице. Для принцев-темуридов этот факт был как гром среди ясного неба. Спешным порядком они выслали против узбеков войска, которые находились в крепости, что было равносильно, по мнению историка-очевидца, попытке «преградить стремительное течение большой реки броском горсти влажной земли». Конечно же гератские войска были разбиты. И когда подошли главные силы узбеков во главе с самим Шейбани-ханом, великолепная столица выдающегося темурида Султан-Хусейн-мирзы лежала у его ног совершенно беззащитной. Эмиры ретировались по разным городам, войска разбежались. Бадиуз-Земан-мирза направился в Кандагар. Его брат, Музаффар-Хусейн-мирза, простившись с семьей, спешно бежал из своей столицы на запад, в Астрабад.

    Оставшиеся в городе сановники и духовенство пришли к логическому заключению о необходимости выразить покорность победителю. В тот же день с письмом к Шейбани-хану был отправлен переговорщик. Как только он выехал за ворота города, узбеки, находившиеся у стен крепости, отобрали у него лошадь, раздели донага и в таком виде доставили его к Шейбани-хану. Последний, ознакомившись с петицией гератцев, объявил себя полновластным распорядителем доставшейся ему империи темуридов. А гератцы, заперев ворота своих домов, в страхе ожидали участи. И в своем ожидании худшего они не ошиблись: «Многие знатные и именитые люди испытали крайние унижения, вопли больших и малых неслись до самого неба, а гаремные красавицы уважаемых семей становились пленницами узбекских солдат и пребывали во всевозможных мучениях, с челом Венеры, целомудренные девицы влеклись за свирепыми, как Марс, монголами по улицам Герата и ни минуты не находили от них покоя».

    Тем не менее Шейбани-хан пригласил знатных людей города к себе в ставку. Когда представители гератцев прибыли к Шейбани-хану, их с почетом встретили ханские сановники, отвели в одну из палаток и известили Шейбани-хана об их прибытии. Хан ответил, что он их примет после того, когда они представят ему известную сумму денег «за пощаду» и поднесут соответствующие подарки. Размеры контрибуции были таковы: с простонародья – 100 тыс. одномискальных тангачей (тангача равнялась 6 копекских динарам), от знати – лично Шейбани-хану – 20 тыс. тангачей и 15 тыс. – первому министру хана, кстати, пользовавшемуся его безграничным доверием.

    После выполнения всех условий Шейбанихан принял гератскую знать. Также в ставку были вытребованы все женщины и девушки гаремов. Особенно хану понравилась жена Музаффар-Хусейна, племянница Султан-Хусейна, Михранид-бегим, на которой хан немедля женился. Своего же племянника, Убайдуллу-султана он женил на дочери Музаффар-Хусейна. Все ценности представителей династии темуридов пополнили казну Шейбани-хана.

    27 мая 1507 г. в большой соборной мечети Герата была прочитана хутба с поминовением Абулхайр-хана и «имама времени и наместника всемилостивого» Мухаммеда Шейбани-хана. Любопытно, что Шейбани-хан, «побуждаемый высокими замыслами», отдал приказ о чеканке тангачи на полтанга больше, чем это было в темуридских тангачах, и с указанием, что когда новая монета «украсится выбитием на ней его августейшего имени», то она должна ходить за 6 копекских динаров, а тангачи прежнего темуридского чекана должны обращаться из расчета 5 копекских динаров.

    Шейбани отныне мог считать себя полновластным распорядителем судеб всех обширных владений темуридов, самые же роскошные столицы которых – Бухара и Самарканд уже были его достоянием. Теперь предстояло докончить немногое – подчинить себе западную часть Хорасана, где еще оставались темуридские принцы и их эмиры.

    Безуспешны были попытки военных сил темуридов остановить движение неприятеля. В этих войнах показали недюжинные способности узбекские полководцы: сын Шейбани – Тимур-султан, а также его племянник – Убайдулла-султан, сын его брата, преданного и неразлучного спутника всей жизни Махмуд-султана. На долю этих молодых полководцев и выпала задача завоевания Западного Хорасана, которую они успешно осуществили. Следует отметить, что узбекских принцев называли «султанами», в отличие от темуридских царевичей, именовавшихся «мирзами».

    Итак, Шейбани, назначив в захваченные области своих наместников, главным образом из приближенных эмиров и узбекских принцев, отправился в Мавераннахр. Бухара устроила пышную встречу торжествующему победителю, который, не задерживаясь в этом городе, отправился в свою столицу Самарканд, где и провел зиму. Весной следующего года до Шейбани дошли слухи, что в Астрабадской области укрылись два последних гератских государя. В этом деле следовало ставить точку, и Шейбани-хан, мобилизовав свое войско, двинул его к Астрабаду. Прослышав о приближении мощной узбекской армии, Бадиуз-Земан-мирза бежал в Азербайджан, чтобы позже умереть в Константинополе, а Музаф фар-Хусейн-мирза умер еще до прихода Шейбани.

    При минимальных потерях своих воинов Шейбани присоединил Астрабад и Гурган. Теперь он становился властелином обширной империи, простиравшейся от Каспийского моря до пределов Китая и от Сырдарьинского правобережья до центрального Афганистана. Он утвердил вершину своего единовластия над этими богатыми и огромными землями, увенчанный пышным титулом светского и духовного главы империи «имам-уз-заман уа халифат ур-Рахман». Это важный момент, и мы поясним значение этого религиозного титула, принятого Шейбани-ханом. Титул, несомненно, имел глубокий смысл и большое значение среди того противостояния религиозных воззрений, которое резко наметилось к приходу Шейбани-хана и в Средней Азии и в соседнем Иране. Если, с точки зрения потомка Чингисхана в шестом поколении, Шейбани-хана, Амир Темур и темуриды, как не чингисиды, являлись узурпаторами власти потомственных чингисидов в бывшем улусе Чагатая, то и их религиозные воззрения были неправоверны, ибо были окрашены, якобы, официальным шиизмом, хотя вопрос о религиозных воззрениях Амира Темура вызывал споры уже в эпоху его великих завоеваний. Он был выходцем из области сильного суннитского влияния, даже использовал необходимость защищать суннизм как предлог для походов против властителей-шиитов. Однако Амир Темур считал себя алидом, и в этом убеждает нас генеалогическая схема, изображенная на надгробной плите Амира Темура в Самарканде, то же самое можно отметить на надгробиях его сына Мироншаха и любимого внука Мухам мед-Султана. И все-таки в государстве Амира Темура шиитские симпатии были слишком заметны: так, в Герате, при Шахрухе, проживал известный поэт Касым-и-Энвар (ум. в 1437 г.), исповедовавший столь крайние рационалистические идеи, что великий таджикский поэт Джами (ум. в 1492 г.) замечает про виденных и слышанных им его учеников, что «большинство их вышло из ярма религии ислама». Это не мешало, однако, Касым-и-Энвару иметь в Герате и его районах множество последователей из знати и простонародия.

    Изгнанный из Герата по подозрению в заговоре против Шахруха, Касым-и-Энвар нашел приют в Самарканде у Улугбека, где в течение длительного времени пользовался его расположением и вниманием. Что касается самого Улугбека, то определенно известно, что его жизнь и жизнь высших представителей самаркандского духовенства вызывала осуждение и негодование верующих. Например, самаркандский шейх-ул-ислам Исамуддин, построив доходные бани, устроил по этому случаю пиршество, на которое были приглашены певицы. Узнав об этом, строго правоверный и благочестивый самаркандский мухтасиб Сейид-Ашик явился на этот пир и, обращаясь к Исамуддину, резко сказал: «Шейх-ул-ислам без ислама, по какому такому законному праву можно мужчинам и женщинам сидеть в одном собрании и петь?!» Тот же мухтасиб горячо порицал Улугбека в Кан-и-Гиле под Самаркандом за устроенное им там «разливанное море» для знати и простолюдинов. «Ты уничтожил веру Мухаммедову и допустил обычаи неверующих», – говорил Сейид-Ашик. Улугбек за все это решил устроить над мухтасибом суд из представителей духовенства и наказать его, но из этого ничего не вышло, ибо действия мухтасиба были признаны не лишенными основания.

    Бартольд замечает, что «Улугбек в глазах духовенства был несправедливым правителем, при котором уважающий себя представитель шариата не мог без ущерба для своего достоинства занимать должность казия».

    Факты, приводимые историками-современниками Султан-Хусейн-мирзы, говорят о его шиитских симпатиях. Любопытно отметить, что от публичного исповедания шиизма он отказался только после множества уговоров, в частности, Алишера Навои. Среди ближайшего окружения Султан-Хусейна, в числе его сановников, поэтов и художников было немало шиитов, которые ни в какой мере не преследовались. Вместе с тем веселые гератские нравы с их, ничем не стесняемым, всеобщим винопитием и «нечестием» находили, несомненно, широкое подражание и в других городах Хорасана, столь открытого для широких торговых сношений с «неверным» западноевропейским миром через Астрабад, бывший тогда одним из важнейших центров мировой торговли шелком. С другой стороны, и по ту сторону Амударьи, в Мавераннахре, тоже было неблагополучно в отношении правоверия. Словом, в доставшемся теперь «Отцу побед», Шейбани-хану, обширном наследии темуридов проступала шиитская ересь, вызывая крайнее недовольство правоверного суннитского духовенства и его многочисленной паствы.

    В то время, когда победы Шейбани обеспечивали ему власть в Мавераннахре и Хорасане, на сцену мировой истории, на западе Хорасана, со стороны Ирана, выступал новый воитель, стремившийся распространить свою власть на восток столь же упорно, как Шейбани-хан стремился утвердить свою в направлении запада. Это был персидский шах Исмаил I из суфийской семьи города Ардебиля, почитавшейся всеми тюркскими племенами Азербайджана. Отношения его деда Узун-Хасана к Султан-Хусейн-мирзе всегда были дружественными, последний темурид считал Исмаила как бы своим сыном и относился к нему с отеческим расположением. В подавлении беспорядков, возникающих после смерти его деда (ок. 1478 г.), поддержанный, с одной стороны, последователями своего отца, шейха Хайдара, а с другой – всеми семью тюркскими племенами Азербайджана, Исмаил создал хотя и немногочисленную, но боевую и очень сплоченную армию, которая у его врагов и соседей за свои красные головные уборы получила название «кызыл-башей» (красноголовых). С этим войском Исмаил подчинил себе в 1502 г. Ширван, Азербайджан, Иран и принял титул шаха. В 1504 г. его владения простирались на восток, соприкасаясь с темуридскими, а на западе граничили с районами Диарбекра и Багдада. Помимо успехов его оружия, соотечественники вменяли ему в особую заслугу ту ревность, с которой он, действуя в духе своих предков, выступал в защиту шиизма и религиозных чувств этой секты к четвертому преемнику Мухаммеда – Алию. Но провозглашение шахом Исмаилом шиизма господствующей религией было сделано в духе воинствующем, сопровождающемся преследованием суннитов во владениях шаха, причем в проявлении фанатизма не было пощады даже мертвым: так, извлекли из могилы и затем сожгли останки известного ширазского казия Бейзави, весьма почитаемого в суннитском мире комментатора Корана (ум. ок. 1286 г.). Спасая свою жизнь, множество суннитов бежало на восток, то во владения темуридов, пока те были у власти, то под защиту Шейбани-хана. Среди них были известные ученые – законовед шафитского толка Рузбехан Исфагани, Мухаммед Кухистан, позже долго занимавший должность муфтия в Бухаре, и др. Они охотно принимались Шейбани-ханом, не делавшим никакого различия между персами и тюрками, и, как «истинно правоверный государь», следовавшим хадису Пророка: «все мусульманане – братья». Однако Шейбани-хан, получая информацию от персов-эмигрантов, понимал, что воинствующий шиизм, если его не остановить, не замедлит, при военных удачах противника, переброситься в Мавераннахр, где в принципе готова почва для его восприятия. И Шейбани-хан, в стремлении опереться на широкие суннитские круги своих новых владений, вступает на путь борьбы и с шиитской ересью, угрожающей его политическим интересам на западе Хорасана, и с неверием вообще. Ему, питомцу бухарских правоверных мулл и дервишей, был чужд шиизм с его мессианскими воззрениями, среди которых первое место занимает идея о грядущем имаме Мехди, при котором наступит вселенское царство шиитов и титул которого так ярко оттеняет эту миссию до времени скрытого двенадцатого имама – ал-худжжат ул-каим-ул-Махди сахиб уз-заман, т. е. «грядущая непреложная истина Мехди, властитель времен». И Шейбани-хан, как бы в противовес этим еретическим верованиям, принимает титул, выражающий подлинно реальную сущность его миссии: он, только он, имам данного времени, представитель всей мусульманской общины и наместник всемилостивого Аллаха (в противовес последним словам шиитского символа: «Алий – наместник Аллаха»). На нем, Шейбани-хане, лежит миссия борьбы с ересями и неверием, особенно с шиизмом. Таков был смысл и значение принятого Шейбани-ханом титула, за которым мы можем видеть подлинное лицо вождя узбеков, решившего использовать религию для упрочения своего положения и дальнейшего осуществления своих замыслов.

    «Священная война» против казахов

    Экспансия Шейбани-хана на юг от Дешт-и-Кыпчака до Хорасана включительно была блестяща по своим результатам, однако менее удачны были войны со своими узбекскими соплеменниками, кочевавшими в районах степей от Урала до Чу к северу от Сырдарьи, в бывшем царстве его деда Абулхайра, и не пошедшими за Шейбани в Среднюю Азию. Шейбани долго и упорно воевал с сыновьями Джаныбек-хана, врага его деда», и особенно с Бурундук-ханом, самым могущественным из степных ханов «и одним из великих людей улуса», нередко терпел от них поражения и побеждал их, но подчинить своей власти области Восточного Кыпчака и улуса своего предка Шейбана не мог. Населявшие их узбекские племена, называвшиеся теперь казахами, управлялись своими ханами из того же потомства Чингисхана, от его сына Джучи, и уже с самого начала существования империи Шейбани-хана явились для него весьма опасными врагами.

    Таким образом, непрестанные распри между узбекскими племенами Шейбана и Орды, переходившие в кровопролитные войны с колоссальными грабежами побежденных и обращением их в рабов, в XV в. вылились в более определенную форму борьбы узбекских ханов из дома Шейбана с ханами узбеков-казахов из потомков Чингисхана по другой линии. И окончательное обособление узбекских племен Дешт-и-Кыпчака, так называемых узбеков-казахов, от узбекских племен Шейбани-хана совершилось в правление последнего, о чем свидетельствует вся политика Шейбани-хана по отношению к своим соплеменникам, не пошедшим за ним в Среднюю Азию и оставшимся в Дешт-и-Кыпчаке.

    Но сознавал ли сам Шейбани-хан и его ближайшее окружение свое кровное родство с этими узбеками, оставшимися на своих старых местах и теперь называвшимися казахами? Историческая хроника того времени говорит об этом совершенно определенно. Обратимся к записям Рузбехана, личного историографа Шейбани-хана. Шейбани-хан, находясь с войсками на стоянке против Отрара, рассказывал Рузбехану Дешт-и-Кыпчаке, восторгаясь привольем степей, превосходными пастбищами, покоем и благоденствием кочевых обитателей «в большей степени, чем всех сынов Адама», отмечая, что «все эти обширные степи суть летовки узбеков, и в летние дни, когда наступает июльский зной и время сильных пожаров, казахский народ занимает места по окраинам, по сторонам и рубежам степей. Вследствие массы скота и нужды в пастбищах все эти обширные степи занимаются ими (узбеками-казахами), и каждый из их султанов имеет в своем владении и подчинении определенный район из общей территории степей». Далее Шейбани-хан повествовал о том, что в каждом знаменитом племени есть свой хан-чингисид, который со своим народом пребывает в своем древнем наследственном юрте и там сидит «со времен Джучи-хана и Шейбан-хана до наших дней», и что «между узбекскими ханами постоянно происходят распри и раздоры, особенно между ханами из дома Шейбана и казахскими ханами. В прежние времена большинство наиболее великих ханов бывало из рода Шейбанова, и в ближайшее к нам время наиболее великим из ханов обоих улусов (т. е. узбеков и казахов) был Хызр-хан, дед Хамзы-султана и брат Шейх-Даулат-султана, который является отцом в бозе почившего Абулхайр-хана».

    Иначе говоря, Шейбани-хан, не делая в начале всей тирады никакого различия между казахами и узбеками и обобщая их в один народ «узбеки», далее отделяет последних от казахов в том смысле, что под узбеками подразумевает племена улуса Шейбана, а под казахами – племена Восточного Кыпчака, или улуса Орды. С другой стороны, и сам Рузбехан не отличал четко казахов от узбеков и, например говоря о сражении между Шайбани-ханом и Джаниш-ханом казахским, отмечал, что «узбеки казахского происхождения старались отразить войско узбеков Шейбановых, осыпая его стрелами».

    Совпадает ли значение слова «казах», употребляемого историками в смысле скитальца, лишенного постоянного жилища, находящегося без средств, и производного отсюда «казаки-казачество» с подобным им термином «казах» в приложении к целому народу? Из свидетельства Абдураззака Самарканди следует, что в правление Шахруха узбеки, ставшие казахами, совершали набеги на Мазандаран, что Султан-Хусейн-мирза во время своего казачества, т. е. во время своей скитальческой жизни, прибыл к Абулхайр-хану, что Шейбани-хан «во время казачества» опирался на помощь шести узбекских племен и т. п., – выражают по существу совсем иное значение, чем слово «казах» в приложении к целому кочевому народу, занимающему обширные степи и владеющему бесчисленными стадами, среди которого, по словам Шейбани, даже самые бедные владели тысячами голов. Не означает ли в этом случае термин «казах» в приложении к народу, состоящему из многочисленных племен кочевников, просто кочевника, вроде того как в древности русские называли кочевые племена тюрок-команов одним словом «половцы» – возможно, от глагола «полевать», – а предков позднейших русских казаков, бездомных степных скитальцев русского происхождения, именовали бродниками? Ведь у узбеков Шейбанова улуса были какие ни есть города, вроде Туры и некоторых сибирских укреплений, мангкыты – «цари астраханские» – владели Астраханью и рядом крепостей-городов по Сырдарье, а узбеки улуса Орды в эпоху Шейбани никаких городов не имели и лишь кочевали, были казахами.

    Так или иначе, но Хайдар-мирза, двоюродный брат Бабура, уделяя в своей истории много места узбекам, не отделяет их от казахов и, говоря о последних, в отличие от узбеков Шейбани именует их узбеками-казахами.

    Что касается времени принятия узбеками-казахами ислама, Рузбехан говорит следующее: «Как прежде упомянуто, казахи составляли один народ с узбеками – из улуса Чингисхана и его детей, которые создали мировое государство; из первых поколений никто не принимал ислама до Газан-Мухаммед-хана (1295–1300 гг.), который первый из государей Ирана стал мусульманином. Что касается Чагатаева улуса, то первый из ханов, ставший мусульманином, был Барак-хан (1266–1271 гг.), почти современник Газан-хана». Таким образом, утверждение основ ислама в среде казахского народа было одновременно началом возникновения ислама в государстве Чингисхана. Однако также было определенно известно, что среди казахов распространены и «обычаи неверия». Эти-то «обычаи неверия», т. е. идолопоклонство, и были видимой причиной объявления «священной войны» Шейбани-ханом против казахов.

    Ссылаясь на сказанное по этому поводу Шейбани-ханом, Рузбехан писал, что его предок в пятом поколении по линии Чингисхана удостоился принять ислам, а с ним и весь узбекский народ, следовательно, и казахи, что на протяжении более двухсот лет степи непрестанно посещали ученые-богословы из Туркестана, Мавераннахра, из Астрахани и Дербенда Ширванского, из Хорезма, Джурджании и Хивы, из Астрабада, Хорасана и Ирана, что казахские купцы постоянно посещали страны ислама, равно как и купцы мусульманских стран ездили в степи, – тем не менее казахи пребывали в язычестве. Но поскольку они все же мусульмане, читают Коран, исполняют обряды ислама и т. п., их следует считать не невежественными язычниками, не понимающими, что творят, а отступниками ислама, которых надлежит убивать. Вместе с тем казахам вменялось в великий грех обращение к колдунам, вызывающим с помощью магического камня яда дождь и снег на врагов или использующим его с пользой для себя в виде получения урожая или буйного травостоя для своих табунов. Иначе говоря, в среде казахов, несомненно, присутствовали шаманы, которых в свое время истреблял золотоордынский Узбек-хан.

    Однако если казахам ставилась в вину вера в магическое действие камня яда, то, как свидетельствует история, эта вера была широко распространена и среди узбеков. Так, во время битвы темурида Султан-Абу-Саид-мирзы с Абдулла-мирзою в Джизакской степи, были несколько узбеков, которым Абу-Саид приказал посредством камня яда вызывать тучи, дождь и снег. Абулхайр-хан также приказывал шаманам вызвать непогоду при помощи этого камня, дабы осложнить положение неприятеля, казахского Махмуд-хана.

    В этих языческих верованиях узбеков-казахов мы наблюдаем черты, сближающие их с религиозными воззрениями монголов. Существует любопытная история о буре, будто бы вызванной монгольским колдуном при помощи магического камня яда перед битвой с войском Темура. Предупрежденные монгольские воины оделись в непромокаемые плащи и соорудили укрытие в своем лагере. Солдаты Темура промокли до нитки и всю ночь не могли сомкнуть глаз. Утром войско было измученным и промокшим, тетива луков от дождя ослабла. Схватка, вошедшая в историю под названием «грязевая битва», произошла между Чиназом и Ташкентом. В момент сражения начался сильный ливень. Образовалась липкая, скользкая грязь, лошади теряли устойчивость. Темур проиграл сражение.

    «О набожном поклонении солнцу, луне и огню, а также воде и земле монголов XIII в. с посвящением этим светилам и стихиям начатков пищи и пития и преимущественно утром, раньше, чем станут есть и пить», – говорят Плано Карпини и Рубрук. Оба эти путешественника, как и Марко Поло, рассказывают о поклонении монголов войлочным идолам. И если подобное было присуще узбекам-казахам, то, может быть, недалек был от истины Рузбехан, писавший, что «казахское войско в минувшие времена, когда появился на сцене истории Чингисхан, называли татарским войском и под этим названием оно известно и упомянуто в сочинениях на арабском и персидском языках». В этой связи весьма интересно предположение Л. Гумилева, изложенное в его труде «Черная легенда», о том, что «иго, сотни лет довлевшее над русским народом, было не татарским и монгольским, а узбекским».

    Отсутствие сведений у Рузбехана о языческих обычаях узбеков, очевидно, это определенное подобострастие к его царственному собеседнику, Шейбани-хану, который видел себя главой истинных мусульман и наместником самого Аллаха, охраняющего ислам во всей чистоте и уничтожающего еретиков и отступников от правоверия, согласно присвоенному ему титулу.

    Безусловно, Шейбани-хан опасался, что его сильные противники, ханы Дешт-и-Кыпчака, объединившись, могут вырвать из его рук власть над перешедшей к нему империей темуридов, польстившись на богатые города и цветущие владения как на ценнейшую добычу. Итак, в конце 1508 г. Шейбани-хану поступила информация о том, что на приграничные районы его нового государства из Дешт-и-Кыпчака напали казахи, которые увели в плен и обратили в рабство большое количество его подданных. Шейбани-хан устроил по этому поводу в Бухаре совещание со знатными принцами из потомства Абулхайр-хана, на нем решили объявить казахам «священную войну». Он поручил ученым-теологам Мавераннахра и Хорасана составить фетву о газавате против казахов как неверного народа, допускающего продажу мусульман в рабство, и приказал внести в фетву добавление, что казахи – язычники, поклоняющиеся идолам. Фетву написали, и в Бухаре была объявлена «священная война» против казахов.

    В конце января 1509 г. армия Шейбани-хана выступила в поход против казахов. Сопровождавшему его в походе Рузбехану показалось все же странным выступление хана со «священной войной» против своих соплеменников, и он сказал об этом племяннику Шейбани Убайдулле. Ссылаясь на хадис Мухаммеда – «узы родства удлиняют жизнь», – Рузбехан говорил: «Предположим, что у казахского войска действия не согласны с велениями божественного закона, но ведь, тем не менее, казахи вам родственны». Убайдулла, не отрицая сказанного, ответил Рузбехану: «…что касается соблюдений обязанностей родства, о которых вы говорите в отношении казахов, то между нами столь ясно проявились побуждения к вражде и предпосылки к соперничеству и неприязни, что источник родства совершенно иссяк. Распри и войны между нами и ими так засыпали прахом взаимного неудовольствия поверхности страниц наших душ, что мы стряхнули с подола сердца пыль взаимной любви. Да кроме того, если бы соблюдение родственных связей и было бы возможно, то только со стороны его величества хана, убежища халифата, а мы, рабы, положили голову на черту его приказания и не знаем и не имеем другого пути, кроме пути повиновения и служения ему. Если вы находите возможным для себя, то доложите на высоком ханском собрании слова о мире с казахами, наполненные тонкими изречениями Пророка и приличествующими рассказами из Корана и преданий». Рузбехан, однако, не решился сделать этого.

    Тем не менее он оставил нам любопытнейшие подробности похода узбеков против своих соплеменников в мемуарах: «В невероятно лютый холод, по глубоким снегам, по покрытым льдом с полыньями озерам двигалось узбекское войско, предводимое ханом. Когда верблюды и лошади останавливались из-за невозможности двигаться дальше, тогда солдаты прокладывали им дорогу. Несмотря на невыносимую стужу, узбеки двигались все дальше в необозримую Дешт-и-Кыпчакскую степь, причем ехавший на коне Шейбани-хан все время беседовал с ученым персом и другими образованными лицами из своего окружения на самые разнообразные темы из области главным образом схоластического богословия, а на стоянках, когда его солдатам с невероятными усилиями удавалось поставить кибитки и добыть огонь, в кибитке хана сейчас же устраивались излюбленные им ученые дискуссии».

    Это был период экспансии казахов. Особенно могущественным слыл хан Касым (ум. в 1518 г.). Во время похода в Дешт-и-Кыпчак армии Шейбани пришлось очень туго, как было сказано ранее, к тому же она только успевала отражать нападения казахов, которые разгромили даже войска сына Шейбани-хана, Махмуд-Тимура. Итоги «священной войны» были таковы: этим походом как бы навсегда определились взаимоотношения кочевой степи, где остались не пошедшие за Шейбани племена узбеков-казахов, и оседлых оазисов Мавераннахра, завоеванных Шейбани-ханом. После всех этих перипетий, связанных со «священной войной», Шейбани-хан стал ревностным государем – защитником своего нового государства от кочевых соплеменников и принимал все меры, чтобы не допустить казахов, даже с мирными намерениями, в свои владения. Он отдал приказ о конфискации имущества и товаров казахских купцов в районах Туркестана и в городах Хорезма, затем последовало распоряжение, чтобы население Туркестана не производило торговых сделок с казахскими торговцами и чтобы между ними и жителями этих районов не было никакого сообщения. Но, очевидно, подоплекой этих ограничений было еще и нежелание Шейбани-хана, чтобы казахи воочию убедились, каким благодатным краем владеют ныне узбеки и что порождает причины их миродержавия и прогресса.

    В истоках конфликта между кочевником-скотоводом и оседлым земледельцем лежит жизненная философия, настолько глубоко связанная с наследием и традицией, что она кажется незыблемой. Ведь казахи полагали, что узбеки пребывали в крайней естественности обитания и рассматривали их как пленников своих домов, к которым нет, по понятиям степняков, никакого уважения. Поэтому если бы они увидели, какими благами пользовались узбеки, то непременно вступили бы с ними в войну за покорение этих областей. И, зная воинственный дух казахов, остановить их нашествие было бы делом очень трудным.

    Оседлый узбек стал в отношении узбека-кочевника отщепенцем, к которому тот относится свысока, с пренебрежением, превосходством, выражавшемся и в большей свободе действий, и в большей воинственности, поддерживавшейся особенностями образа жизни, и, наконец, в вытекавшем отсюда несравненно большем политическом значении. Эта быстро установившаяся, сначала бытовая, а затем и нравственная, рознь была настолько велика, что всем бывшим кочевникам, а ныне оседлым, невзирая на то, из какого рода они происходят, было дано общее нарицательное имя «сарты».

    Во всяком случае, теперь между Шейбани-ханом с его племенами и оставшимися на необъятных просторах Дешт-и-Кыпчака его соплеменниками образовалась пропасть, которую уже ничто не могло изменить – ни время, ни политические события. И ханы казахов-узбеков отныне стали для государства Шейбани-хана и его преемников такою же угрозою и таким же бичом, каким были незадолго до этого ханы узбеков для владений темуридов.

    Противостояние Шейбани-хана и шаха Исмаила

    Когда властелин Западного Туркестана, Мавераннахра, Ферганы и Хорасана, Мухаммед Шейбани-хан, сделал Узбекскую империю главной державой Центральной Азии, тогда он столкнулся с Ираном.

    Иран, пережив за четыре с половиной столетия множество тюркских и монгольских правителей (1055–1500 гг.), вновь обрел независимость. Национальная династия Сефевидов (1502–1736 гг.), занявшая трон после победы над туркменской ордой Ак-Коюнлу, готовилась завершить объединение, т. е. отобрать Хорасан у узбеков. Впрочем, сефевиды и узбеки противостояли друг другу во всех областях и, прежде всего, в религиозных верованиях: первые были шииты, вторые – сунниты, причем и те и другие решительно отстаивали свои религиозные позиции. Таким образом, как это нередко бывает, межнациональная вражда приобрела характер вражды религиозной.

    В борьбе с неверием, особенно с шиитской ересью, Шейбани-хан не был одинок, у него был союзник – турецкий султан Баязед II (1481–1512 гг.). Правда, мы не находим об этом никаких упоминаний у среднеазиатских историков, как современных Шейбани-хану, так и у позднейших. Но, что связи узбеков с Османской империей были, это не подлежит сомнению. Известно, что Шейбани-хан читал подаренное ему произведение турецкого поэта XV в. Ахмеда Руми, проникшее в Дешт-и-Кыпчак. В XVI в. при двоюродном брате Шейбани-хана, Барак-хане, правителе Ташкента, находился отряд турок в 300 человек, вооруженных огнестрельным оружием, и эти турки оказывали существенную помощь Барак-хану в его завоевательных стремлениях в направлении Самарканда и Шахрисабса. Это подтверждает и турецкий адмирал Сяди-Али Реис, после кораблекрушения в Индийском океане и ряда приключений в Азии возвращавшийся на родину через государство узбеков во время правления Барак-хана. Судя по письмам к турецким султанам преемников Шейбани-хана и ответным письмам из Константинополя, сохранившимся в турецком источнике, принимая во внимание письмо султану Мураду III (1574–1595 гг.) наследника престола Абдулмумина (сына Абдуллы-хана) по случаю взятия им в 1582 г. Мешхеда и о варварском осквернении шиитской святыни, а также поступок шаха Исмаила I после гибели Шейбани-хана в отношении турецкого султана, о чем будет сказано далее, – все говорит за то, что если союз не существовал, то была известная солидарность турок-османов и узбеков в отношении совместных выступлений против еретического Ирана.

    В качестве поборника суннизма и потомка Чингисхана Шейбани-хан призывал сефевидского шаха Исмаила I отречься от шиитской «ереси» и покориться, грозя, что в противном случае узбеки дойдут до Азербайджана и «мечом обратят его в истинную веру». Приведем письмо Шейбани-хана, написанное им в мае 1509 г.: «Хвала Аллаху! Престол высшего господства и венец очевидной государственной власти нашей равняются с вершиной Сатурна и даже превосходят его. Все без исключения твари и народные массы процветают, орошаемые источником наших безграничных милостей, и благоденствуют от зефира нашего к ним расположения.

    Что же касается тебя, шаха Ирана, то до слуха, получающего аудиенцию в чертоге убежища вселенной, дошло, что ты распространяешь шиитскую ересь, от которой ничего не получается, кроме плотской страсти и дьявольского наваждения, а посему оставь сей закон, не иди по пути неповиновения истинной вере, а путь людей, признающих сунну, – ибо кроме него нет иного пути – поставь за образец для своего слабого разума, не сворачивая стоп повиновения с прямого пути велений божественного закона! …В противном случае я сделаю землю Ирана местом бесчисленных сражений и ударами победоносного меча, находящегося в моей могущественной руке, и эфесом моей воли я сравню с лицом земли твой сильно укрепленный Исфахан, несмотря на то что ты возвысил башни его стен до апогея неба. Я учиню такое законное наказание всем, что до трубы архангела в день Страшного суда оно будет памятно всему населению Ирана».

    Последовал ли какой-либо ответ от шаха Исмаила, неизвестно. Шейбани-хан направил ему другое письмо, именуя в нем шаха не государем, а даругою. Это монгольское слово, употреблявшееся в улусах Джучи и Чагатая, у узбеков означало правителя города и его района, также наместника области, но не государя.

    Неприязненные отношения между двумя ревностными последователями двух непримиримых толков ислама зашли слишком далеко, чтобы можно было все закончить миром. И вот еще одно очень любопытное письмо Шейбани-хана шаху Исмаилу: «…известно, что святейший посол – да благословит Аллах его и потомство его! – сказал: „То, что от отца остается, переходит к сыну и делается достоянием потомков“. Второе, подсказываемое соображениями разума, – то, что возникла мрачная ночь и звезды появились на небе, особенно яркая из них Канопус, которая восходит из-за вершины гор примерно на один полет копья, она засветила своим золотым блеском, но через какой-нибудь час она задрожит из-за страха перед восходом солнца, когда начинается утро, и в том самом месте, где взошла эта звезда, она и потухает. Таково и наше восхождение со стороны востока и твое восхождение с запада, по аналогии – это восход Канопуса и Солнца. Третье – то, что поклонение великой Каабе есть одна из основ ислама и является обязанностью всех мусульман, посему необходимо все пути, ведущие к великой Каабе, тебе устроить и завершить, ибо наши победоносные войска вознамерились совершить ей поклонение. Приготовь для их пути провиант и подарки, выбей монету, украшенную нашими августейшими титулами, на своем монетном дворе, и пусть каждую пятницу в мечетях твоих владений возглашаются на хутбе наши миродержавные титулы, сам же направься к нашему высочайшему престолу. В противном случае, если ты не подчинишься сему нашему августейшему приказу, мы пошлем против тебя наше дорогое и счастливое дитя, обладающего султанатом и миродержавием, победоносного героя Имадуддина Убайдуллу-бахадур-хана со всеми эмирами и войсками Бухары, Самарканда, Хазора, Никудари, Гура и Гарджистана, чтобы он ниспроверг тебя своим гневом и расправою. Если же он не станет победителем, мы направим на твои владения другое свое дитя, охранителя народа, спокойствие и безопасность городов, уничтожающего неверие и возмущение, „отца всадников“ Тимура-бахадур-хана со всеми эмирами и войсками Кундуза, Баглана, Хисара, Бадахшана и прочих районов Туркестана, чтобы он покорил твою территорию. Если же и вторично такое предприятие не осуществится, то мы пошлем свой победоносный и запечатленный удачей штандарт, т. е. льва чаши войны, первое свое дитя Абу-н-Наср-Камалуддина Сунджик-бахадур-хана со всеми нашими эмирами и приближенными, которые соберутся от Андижана и Ташкента, от Шахрисабса и Ургенча, от Хорезма с берегов Джейхуна и Сейхуна, от районов, занятых кыпчаками и калмыками, и других, чтобы они твердо противостояли врагам и сражались с ними, а знатнейшие сановники государства, кои будут присутствовать в той войне, сохраняли бы основу степенности на земле отважности».

    Хондемир в своих трудах утверждает, что шах Исмаил два или три раза писал Шейбани-хану по поводу его враждебного к себе отношения, призывая «стать на путь истинной веры и последовать необходимости повиновения и послушания ему», удерживая его от совершения недостойных действий, кои являются причиною разрушения основ спокойствия народов. Однако все эти увещевания не произвели на Шейбани-хана никакого впечатления. При таком раскладе было ясно, что столкновение не за горами. «Так как выполнение паломничества к св. местам Аравии является непоколебимою основою ислама, то мы в ближайшее время выступаем в Иран и Азербайджан, поэтому извести, в каком месте произойдет наша встреча?» – писал Шейбани-хан. Шах ответил так: «Мы также намерены отправиться для совершения обряда обхождения вокруг гробницы имама Ризы – да почиют благословения на ее обитателях, – почему тебе подобает поторопиться выступить навстречу нашему счастливому и пышному кортежу, чтобы мы могли выявить как дружественные к тебе отношения, так и необходимость во враждебных действиях».

    Воспользовавшись походом шаха Исмаила против Ширвана, Шейбани-хан послал отряды узбеков на Керман, что привнесло в область достаточно сильное опустошение. Удовлетворенный своими военными успехами, он отправил шаху дервишскую палку и чашу для сбора подаяний, намекая этим на его дервишское происхождение. Оскорбленный шах Исмаил во второй половине 1510 г. в Харакане объединил войска Ирана, Фарсистана, Кермана, Курдистана, Луристана, Аррана и Азербайджана, дабы подготовить поход на Хорасан, т. е. вопрос о войне с Шейбани-ханом был решен. Всем эмирам, сановникам и начальникам воинских частей были розданы подарки, состоящие из лошадей с богатой конской сбруей, драгоценного оружия, одежды, поясов, дорогих тканей, денег в благородных металлах и т. д. Таким образом, щедрость шаха Исмаила была беспредельной. Очевидно, это было оправдано, поскольку на карту ставилось многое.

    Шах сделал шаг первым – он двинулся со всеми войсками на Дамеган, где наместником Шейбани был его зять Ахмед-султан. Услышав о приближении шахских войск, и он и узбекский правитель Астрабада бежали. Оставшаяся в городах знать выехала навстречу шаху с многочисленными подарками.

    Шах двигался дальше на восток, гоня перед собою узбекские гарнизоны, разбросанные в разных местах западной части Хорасана, которые отступали, уходя под защиту Герата, где находился Шейбани-хан. Он только вернулся из малоуспешного и утомительного похода на афганских хезарейцев, тревоживших своими налетами его авангарды. Известие о вступлении в Хорасан шаха Исмаила и его успешное приближение к Мешхеду было весьма некстати для Шейбани-хана, к тому же в это время из Самарканда пришло известие, что его сын Мухаммед-Тимур потерпел поражение на Сырдарье от объединенных сил казахов. Войска хана были утомлены только что совершенным переходом, а отступавшие из Хорасана войсковые части были деморализованы, поэтому думать о выступлении навстречу шаху не могло быть и речи. По-видимому, чтобы быть ближе к своим заамударьинским владениям с их узбекскими резервами, Шейбани-хан поспешил с войском укрыться за стенами Мерва, дав знать в Мавераннахр, чтобы немедленно выслали ему подкрепление.

    По ходу продвижения армии шаха Исмаила особого сопротивления со стороны противников оказано не было; к примеру, наместник Герата вскоре присоединился к своему государю в Мерве. В результате паники, охватившей узбекскую администрацию в Хорасане, часть из них покорно представилась шаху Исмаилу и была обласкана последним.

    Армия шаха двинулась к Мешхеду, которым тоже овладела без особых потерь. Шах Исмаил совершил торжественное поклонение гробнице имама Ризы, с положенным традиционным обхождением, щедро одарил мешхедских сейидов и всех пребывавших у гробницы имама и выступил на Серахс. При его приближении узбекский наместник бежал из города-крепости, а жители выразили шаху покорность и получили пощаду от возможной расправы с ними шахского войска, заявив о своем исповедании шиизма.

    Дорога на Мерв была открыта. И шахом, как положено, был выслан отряд разведчиков, который натолкнулся на отряд узбеков. В результате жаркой схватки узбеки отступили к городу и укрылись за его стенами. Вскоре подступили главные войска шаха, и началась осада Мерва. И здесь шах Исмаил проявил тактическую хитрость, которая стоила жизни Шейбани-хану.

    Итак, 30 ноября 1510 г., несмотря на успешную осаду города, шах Исмаил внезапно снимает ее. Одновременно он направляет письмо Шейбани-хану такого содержания: «Ты обещал встретиться с нами в Иране или Азербайджане, но не выполнил этого обещания, между тем мы свое выполнили и пришли в Хорасан; ты же уклонился от свидания с нами. Теперь мы возвращаемся на зимовку в районы Хорасана, а по весне, в сезон тюльпанов, мы выступим на арену борьбы с тобою». При этом был очень правдоподобно инсценирован процесс отступления основных сил шаха.

    Шейбани-хан, получив письмо шаха и усмотрев из его содержания слабость и бессилие Исмаила воевать с узбеками, вышел из Мерва со всеми своими силами и бросился преследовать «отступающих» персов. Оставленный около моста отряд, уклонившись от боя, обратился в бегство и пропустил узбекскую армию через мост – она стремительным маршем понеслась дальше. Шейбани-хан только тогда понял, что стал жертвой военной хитрости, когда узнал, что оставшийся позади него в 24 км от Мерва мост на Дургаб разрушен и армия шаха Исмаила сомкнула роковой для Шейбани-хана круг. Последовавшее затем кровопролитие было ужасным для обеих сторон. В конце концов победа осталась за армией шаха, и узбеки обратились в бегство, яростно преследуемые врагами, которые рубили их шашками; большая часть узбекских эмиров погибла в этом ожесточенном бою. Шейбани-хан и около пятисот человек из конвоя и свиты, спасаясь от наседавших персов, погнали коней в чардивар, не имевший выхода. Это был один из тех многочисленных степных загонов для скота, которые имеют четыре стены с одним лишь въездным пролетом. За уходившим ханом бросились персы и, окружив эту загородь, начали осыпать узбеков стрелами: те гибли, растаптываемые копытами сжатых в тесноте и взбесившихся коней, немногие же, оставшиеся в живых, по трупам мертвых поднимались на стены чардивара, но здесь либо становились мишенью метких выстрелов шиитов, либо добивались саблями. Когда все узбеки были истреблены в чардиваре, приближенные шаха стали искать Шейбани-хана и один из них, некто Азиз-ака, известный под именем Ади-бахадур, знавший вождя узбеков, нашел его задохнувшимся под трупами. Он отрубил ему голову и, принеся к шаху Исмаилу, по восточному обычаю бросил ее под ноги его коня, воздав при этом приличествующую хвалу шаху. Последний, захватив воинское снаряжение узбеков и все то, что принадлежало Шейбани-хану и его эмирам, приказал разделить добычу между особо отличившимися воинами. Население Мерва и его окрестностей было помиловано. Из голов убитых были сооружены пирамиды. Кстати, захваченный в Мерве Ходжа Камалуддин-Махмуд-и-Согарджи, бывший у Шейбани-хана сановником дивана и принимавший участие в решении важнейших государственных дел, был не только пощажен Исмаилом, но впоследствии находился при нем визирем, членом дивана и непременным участником всех шахских собраний.

    С головы Шейбани-хана была снята кожа, набита соломой и послана его союзнику, турецкому султану Баязеду II. Отрубленная рука Шейбани-хана была послана его второму союзнику, владетелю Мазандарана, Ага-Рустаму, который говорил о Шейбани-хане: «Это моя рука, мой подол (покровитель)». Теперь он получил руку Шейбани со словами посла: «Твоя рука не успела вцепиться в подол его платья, зато теперь она вцепилась в твой подол». Согласно традиции, персидский монарх в качестве символа торжества и реванша оправил череп Шейбани-хана в золото и использовал его как кубок для вина на своих пирах.

    Во все области Ирана были посланы извещения о блистательной победе шаха Исмаила над Шейбани-ханом. Эти послания читались в городах, в мечетях, при большом стечении народа в торжественной обстановке.

    Итак, феодальный распад государства темуридов в начале XVI в. привел к гибели империи Амира Темура и к господству кочевников-узбеков, пришедших в среднеазиатские оазисы из степей Дешт-и-Кыпчака и создавших Узбекское государство.

    Узбеки-кочевники нашли в Мавераннахре тюрко-монгольские племена сродни им самим, посему процесс слияния пришельцев с некоторыми племенами происходил естественным образом. Кроме того, пришельцы были не «неверные» язычники, борьба с которыми могла вызвать общенародное восстание на почве «священной войны», «войны за веру», – враги-кочевники были те же мусульмане, что и местное население. Поэтому официальные представители просвещения теократического государства темуридов, коими являлось духовенство, быстро нашли общий язык с победителями и сохранили при них то же главенствующее положение, какое занимали и при свергнутой династии.

    Великий Мухаммед Шейбани-хан сделал Узбекское государство, включающее Западный Туркестан, Мавераннахр, Хорасан, главной державой Центральной Азии. Это была замечательная личность, человек высокой культуры, осознающий величие своей расы и важность чингисидской реставрации, которая осуществилась в его лице и под сенью которой расцвел блестящий тюрко-персидский Ренессанс, начавшийся в Самарканде и Герате при темуридах. С приходом узбеков навсегда прекратились этнические перевороты в Центральной Азии, а сами узбеки были последним кочевым племенем, покорившим среднеазиатские оазисы.

    Создавая свое государство, Шейбани-хан в основу государственности положил степные традиции: государство считалось собственностью всего ханского рода, члены которого назывались султанами, а избиравшийся ими глава или старейшина рода – ханом. Хотя преимущественное право на ханский престол имел старший в роде, но это правило потом нередко нарушалось, как мы увидим ниже, и в правление того или иного хана нередко ханский титул присваивали и наиболее могущественные султаны, державшие себя независимо по отношению к своему сюзерену и враждовавшие с ним. Бывало и так, что титул хана давался тому из наиболее энергичных и талантливых узбекских принцев (султанов), который, действуя от имени своего сюзерена, одерживал победы над внешними врагами и способствовал блеску и мощи государства, которое было разделено на несколько крупных княжеств, нередко дробившихся на более мелкие уделы. Их султаны иногда по смерти своих старших родственников занимали места последних в крупных княжествах. При султанах сюзерен назначал своего рода дядек, с правами отца, на обязанности которых, по свидетельству историков, лежало «отеческое» наблюдение за удельным князем, помощь ему советами в деле наилучшего управления своим уделом.

    Сохранив в общем ту же структуру административного аппарата, которая существовала и в государстве темуридов, Шейбани-хан и его преемники ввели кое-что и специфически узбекское в «табель о рангах» своего государства. Как и при темуридах наиболее влиятельные представители узбекских племен получали титулы эмиров и возводились в тот или иной чин, причем слово «эмир» оставалось перед собственным именем, после него следовал чин, а затем непременно обозначалось племя, из которого происходил этот эмир. Позже, узбекские эмиры нередко играли большую роль в государстве, чем тот или иной султан. Многие из них, опираясь на свои крепкие родовые и племенные связи, становились весьма опасными для ханской власти, а удаляясь в юрт своего племени, делались почти недосягаемыми для наказания или расправы, потому что идти войной против целого племени решался не каждый хан. Нередко эмиры становились временщиками при наиболее слабых султанах, даже при ханах, и забирали власть в свои руки. Узбекские султаны заискивали с наиболее влиятельными эмирами и в своих сепаратистских стремлениях, в активных выступлениях против ханской власти обычно опирались на них. Таким образом, хану Узбекского государства, пожалуй, приходилось в большей степени считаться со своими беспокойными эмирами, чем тому или иному темуридскому властителю.

    С созданием государства огромных территорий Шейбани-хан стремился к установлению как внутри своей империи, так и за ее пределами тесных международных контактов. С усилением влияния государства Шейбанидов в Центральной Азии и на западных ее границах связи между странами начали расширяться. Развитие торгово-посольских связей было основной частью политики Шейбани-хана в международных отношениях.

    В придворный обиход узбекские ханы внесли много своего, что не было свойственно темуридам: таков, например, был обычай «табуг», строго соблюдавшийся на приемах послов зарубежных государств. Он состоял в том, что представлявшийся становился перед ханом на колени, сняв головной убор и согнув спину, как это делают молящиеся, одной рукой смиренно брался за ухо, подражая жесту раба. Придворные церемониалы были не менее сложны, к примеру церемония пития кумыса у хана эмирами, представителями родовой знати. Узбеки, пришедшие в Мавераннахр, привнесли немало своих традиций и обычаев, отдельные из которых сохранены и по сей день. Итак, падение государства темуридов и переход его во власть узбеков совпали с провозглашением в Иране шиизма господствующей религией, тогда как узбеки были поборниками суннизма, и это обстоятельство порвало узы, тесно связывавшие родственные по языку, религии и общей культуре народы по ту сторону Амударьи с их братьями на юге и юго-западе Азии. Хорасан отныне становился ареной трехсотлетней, почти непрерывной борьбы с узбеками и туркменами, диких опустошительных набегов и грабежей, массовых истреблений населения и превращения обширных культурных площадей в пустынные пространства.

    Победа шаха Исмаила над Шейбани-ханом и гибель последнего потрясли восточный мир. Тот факт, что реставратор персидской независимости уничтожил реставратора тюрко-монгольской державы, что наследник великих саманидских царей разгромил и убил потомка Чингисхана, свидетельствовал о том, что время повернулось вспять, что после многовековых побед кочевников «оседлый мир» начинал торжествовать над кочевым, а культура – над Степью.

    Борьба за Мавераннахр

    Когда известие о гибели Шейбани-хана под Мервом дошло до Самарканда и Бухары, это было как гром среди ясного неба для членов ханского дома и породило среди них растерянность и тревогу, в центрах же бывших темуридских владений – Герате, Мешхеде и др. – та же весть, разумеется, была встречена с нескрываемой радостью и с надеждами на скорое освобождение от ига кочевников.

    В то время, когда узбекские султаны решали вопрос, кому быть главой государства и что делать дальше, шах Исмаил совершал триумфальное шествие по Хорасану, продвигаясь на восток почти без сопротивления. Высланный им авангард без боя занял Герат, в который вскоре торжественно въехал шах, восторженно встреченный как знатными, так и всеми прочими жителями столицы, а равно и окрестным сельским населением, потому что все видели в новом завоевателе избавителя от произвола, грабежей и насилия узбеков, на которых теперь обрушилась народная ярость.

    Однако при вступлении в Герат шах Исмаил выказал свой религиозный фанатизм в полной мере. Когда шах въехал в столицу Хорасана и приказал прочитать в соборной мечети хутбу с упоминанием двенадцати шиитских имамов и шиитской формулой, то престарелый хатиб отказался это сделать, за что и был изрублен во дворе мечети. Восьмидесятилетний шейх-уль-ислам Герата, приведенный к шаху и отказавшийся исповедовать шиизм, был собственноручно убит шахом из лука, его тело было приказано вздернуть на высокое дерево, а потом это дерево выдернуть с корнями и сжечь вместе с казненным. Даже имя знаменитого персидского поэта Джами было приказано переправлять на Хами (выскоблить точку под буквой джим и поставить ее наверху), вследствие этого имя поэта приобретало значение «недопеченность», «незрелость». Памятник поэту на могиле, богато отделанный, с пышной декорацией из деревьев, зелени посреди большого двора, который был оформлен Алишером Навои, шах Исмаил приказал разрушить до основания. В тот же день в соборной мечети Герата на торжественной общественной молитве была прочитана хутба на имя шаха Исмаила с шиитской религиозной формулой и с упоминанием двенадцати шиитских имамов.

    Шах провел зиму в Герате, назначив на высшие посты правителя города, судьи и т. д. своих ставленников, за это время им были приняты выражения покорности от многих соседних правителей. Среди последних были и темуридские принцы: Увейс-мирза и Мухаммед-Яр-мирза, внуки Абу-Саид-мирзы. Первый, известный под именем Хан-мирзы, был правителем Бадахшана. Они были особенно ласково приняты шахом, причем, Ханмирза получил от шаха грамоту на управление не только Бадахшаном, но и Гисаром.

    Торжественно отпраздновав в столице Хорасана Навруз, шах Исмаил весной 1511 г. выступил с войсками из Герата, предполагая начать поход в Заамударьинские области. Когда шахские войска дошли до Меймене и Фарьяба, то, узнав об этом, наиболее энергичные и волевые представители ханского дома – сын Шейбани-хана, Мухаммед-Тимур-султан, племянник Шейбани, Убайдулла-султан, и примкнувшие к ним некоторые другие узбекские султаны – решили выразить шаху покорность, послать ему подарки, ибо они полагали, что как только шах перейдет Амударью, то узбекам уже никогда не придется больше жить в Мавераннахре. По-видимому, чтобы письмо и подарки были шахом благосклонно восприняты, действовали через Махмуда Согарджи, бывшего визиря Шейбани-хана, ставшего сановником шаха. В целях сохранения выгодных пунктов заключаемого с узбеками договора Махмуд Согарджи, испросив разрешения шаха, отправился с узбекскими послами в Мавераннахр. Там Махмуду был оказан торжественный прием, во время которого Мухаммед-Тимур-султан и Убайдулла-султан торжественно поклялись во всем повиноваться шаху, если шах предоставит им области по правую сторону Амударьи. Бывший визирь обнадежил узбекских султанов в милостивом к ним отношении шаха Исмаила. Последний согласился на просьбу узбеков, и мир был заключен при условии, что все районы по левому берегу Амударьи отходят Ирану.

    Здесь следует обратиться к событиям, происшедшим после поражения и гибели Шейбани-хана. Когда Шейбани-хан, направляясь форсированным маршем в Мерв, послал гонцов в Мавераннахр, требуя от своих феодалов, узбекских султанов, спешно направить ему подкрепление, то, естественно, при столь огромных расстояниях и единственно быстрой передаче вестей верховыми нарочными, не все султаны получили одновременно приказ своего сюзерена – хана. Те, которые правили далеко на севере, в Туркестане, получили его позже всех. К числу таких принадлежал дядя Шейбани-хана, Суюнчи-Ходжа-хан, имевший своим уделом Ташкент. Со значительным войском он переправился через Сырдарью, намереваясь идти на помощь Шейбани-хану к Мерву. Брат Суюнчи-Ходжи Кучкунджи-хан (иначе Кучум-хан) задержался в своем уделе, в Туркестане, опасаясь нападения энергичного казахского Касым-хана. На подступах к Самарканду Суюнчи-Ходжа получил потрясшее его известие, что Шейбани-хан, не дожидаясь подхода узбекских султанов, с войсками вышел из Мерва против шаха, потерпел поражение и погиб в бою. Самаркандская знать, по-видимому несколько ранее узнавшая о катастрофе под Мервом, услышав о приближении Суюнчи-Ходжи, поспешила выехать к нему навстречу и ввести его в город. В соборной мечети Амира Темура была прочитана хутба и выбита монета с именем Суюнчи-Ходжи-хана. Последний расположился в цитадели города, во дворце Ак-Сарае, где ему принесли свои поздравления узбекские султаны, беки, знатные самаркандцы. По погибшему Шейбани-хану был объявлен траур.

    Столь спешное провозглашение ханом Суюнчи-Ходжи было вызвано чрезвычайными обстоятельствами. Когда узбекские султаны узнали о прибытии Суюнчи-Ходжи в Самарканд, они поспешили выразить ему свое почтение. Тем временем стало известно, что покинувшие войско Шейбани-хана моголы овладели некоторыми районами Бадахшана и, опираясь на них, против узбеков выступил наместник Бадахшана – темурид Хан-мирза, который призывал примкнуть к нему и другого темурида, Бабура, дабы тот избавил Мавераннахр от господства узбеков. «И мысли узбекских султанов в силу древней Ясы склонялись к тому, чтобы предоставить ханский престол Кучум-хану как старейшему из ханского дома, но поскольку он был занят отражением нападения войск Касым-хана, отсрочка же избрания хана явилась бы причиной дальнейших несчастий, то в соборной сахибкыранской мечети (т. е. мечети Биби-Ханум), перед совершением пятничной молитвы, узбекские султаны и правители сошлись на том, чтобы быть в ханском достоинстве Суюнчи-Ходжи-хану. И в месяцы 917 г. хиджры (март 1511 г. – март 1512 г.) украсили хутбу и чекан монеты его августейшим именем и титулом. После пятничной молитвы его величество, прибыв в Ак-Сарай, осчастливил царский трон своим благополучным восшествием на него» – так описывает эти события современник.

    Утвердившись на престоле, Суюнчи-Ходжа-хан раздал области государства отдельным принцам своего рода. Так, Гисар он отдал в совместное владение своим сыновьям Хамзе-султану и Мехди-султану, Фергану – Джаныбек-султану, Бухара была по-прежнему сохранена за Убайдулла-султаном, как и Туркестан за Кучум-ханом и его сыновьями, Кеш (Шахрисабс), Нахшеб (Карши), Хузар и Дербенд с их районами до берегов Амударьи были отданы во владение сына Шейбани-хана Тимур-султана.

    В это время над Мавераннахром нависла реальная угроза вторжения войск шаха Исмаила. Разумеется, первой жертвой стали бы владения Тимур-султана. Здраво оценив ситуацию, последний вступил с шахом в мирные переговоры. С этой целью правитель Ирана направил к Тимур-султану своих представителей, и тот «воспользовался удобным случаем и, неосторожно преклонив ухо к басням и лести персов, растворил ворота общения с ними». Очевидно, у Тимура-султана была надежда, что за ним последуют все узбекские султаны и ханы. Для правомерности заключения мирного договора необходима была санкция верховного главы узбеков. Но когда к Суюнчи-Ходже-хану прибыли персидские послы с богатыми подарками и с мирным договором, заключенным с Тимуром-султаном, хан вознегодовал: «Приличествует ли нам мириться с таким человеком, на котором лежит наша месть за кровь убитого им нашего вождя – родича и который к тому же враг веры?!» Униженные послы были выдворены за пределы Самарканда, а Тимуру-султану был послан ультиматум, дабы «он без битвы и без острой сабли не стремился прекращать сношений с персами». Возникла явная неприязнь между Суюнчи-Ходжи-ханом и Тимуром-султаном. Внутренние враги шейбанидов, но до этого времени старательно служившие узбекским ханам, ведя междоусобную распрю, переметнулись на сторону Бабура.

    Неудачный исход мирных переговоров с Тимуром-султаном весьма расстроил шаха Исмаила, посему последний стал действовать иначе. Он вступал в контакт с правителем Бадахшана Увейс-мирзой, призывая его к выступлению против узбеков, разумеется, свою помощь шах гарантировал. Этот призыв был в унисон с устремлениями Увейс-мирзы, который немедля мобилизовал все свои силы и выступил в Кундуз. Правитель Кундуза бежал в Гисар. Обстановка благоприятствовала, и тогда Увейс-мирза послал Бабуру письмо с предложением присоединиться к его армии, потому как настал момент отвоевать наследственные земли Бабура. В свою очередь Бабур, несмотря на зимнюю пору, как можно скорее выступил в поход на Мавераннахр. Его войска достигли Кундуза в январе 1512 г., где Бабура с большим почетом встретил Увейсмирза.

    Вскоре в крепость от шаха Исмаила прибыла миссия в сопровождении сестры Бабура, Ханзадэ-бегим. Кстати, ранее, когда Шейбани-хан предпринял осаду Бабура в Самарканде, Бабур за «выкуп своей жизни» отдал хану свою сестру, принцессу. Ханзадэ-бегим попала в гарем Шейбани-хана и родила ему сына Хуррам-шах-султана, которому отец пожаловал Балхскую область. При этом Шейбани-хан всегда был преисполнен недоверия к своей жене и спустя некоторое время предоставил ей развод. Впоследствии она попала ко двору шаха Исмаила, где пользовалась неизменным почтением. Что касается сына, то он умер через год или два после гибели Шейбани-хана.

    Так вот, через Ханзадэ-бегим шах предлагал Бабуру начать военные действия против узбеков, обещая при этом свою помощь. Безусловно, это предприятие было в интересах Бабура. В благодарность за такое отношение Бабур отправил шаху ценные сувениры, изготовленные в Индии и Мавераннахре, а также послание с выражением искренней готовности стать шиитом и провозгласить шиизм государственной религией в своих владениях. Шах не преминул оперативно направить Бабуру персидские военные силы.

    Любопытно, что источники предлагают две версии контакта Бабура и шаха Исмаила, т. е. двояко трактуют поведение Бабура в сложившейся ситуации.

    Согласно первой версии, неверный политический шаг, погубивший все начинания Бабура в деле освобождения Мавераннахра от узбеков – признание себя перед шахом шиитом и обещание ввести шиизм как господствующую религию в Мавераннахре, а через это, естественно, стать вассалом шаха Исмаила, – был вызван тем, что он имел малочисленные войска. Бабур располагал лишь ничтожным отрядом своих чагатайцев и войсками вероломных моголов, которые, в частности, под Самаркандом были его союзниками, но, видя, что перевес в битве Бабура с Шейбани-ханом произошел в сторону последнего, бросились грабить и убивать воинов Бабура. Кавалерийские же отряды моголов, имевшиеся в армии Шейбани-хана, после его гибели бросили узбеков и, уйдя на восток, подошли к Кундузу, где вступили в армию темурида Увейс-мирзы. Насколько ненадежны были моголы, демонстрирует и тот факт, что когда Бабур был еще в Кундузе, то некоторые из наиболее влиятельных могольских вождей предложили его лучшему другу, двоюродному брату Султан-Саид-хану, устранить Бабура, поскольку в лагере находилось около 20 тыс. монголов, а чагатайцев менее 5 тыс., поэтому заменить Бабура на Султан-Саид-хана не представляло особых проблем. Последний отверг это вероломное предложение и, видя, что надежда на верность моголов ничтожна, что они не преминут при случае перейти во враждебный лагерь и что сам он, как могол, может оказаться в очень неприятном положении, попросил одного из наиболее приближенных к Бабуру эмиров дипломатично доложить последнему, что «поскольку со дня на день увеличивается счастье и благополучие государя и все народы обращают свои взоры на черты убежища мира, особенно моголы, выделяющиеся из большинства народов своим могуществом, численностью и силою, а их эмир из числа прочих особенно возвеличен и всегда энергично выступает, то теперь он, Султан-Саид-хан, просит Бабура старое с ним единение превратить в новосозданную разлуку.

    И если бы его отправили куда-либо с тем, чтобы узы любви между ними оставались все такими же крепкими, то это будет более подходящим для благополучия обеих сторон». Бабур отложил разрешение этой просьбы до другого времени.

    По другой версии дело обстояло так: блестящие успехи первого представителя династии Сефевидов в его борьбе с узбеками окрылили всех, кто не мог примириться с завоеванием кочевниками культурного государства темуридов. Первым поднялся против узбеков Бабур, после потери Самарканда упрочившийся в области Кабула. После занятия шахом Исмаилом Герата он обратился с просьбой к шаху сообщить ему, не будет ли шах противодействовать его попытке отвоевать у узбеков свои наследственные владения. Шах ответил, что на все, отвоеванное им, Бабуром, он будет иметь неоспоримое право. В 1511–1512 гг. Бабур выступил в поход в направлении Бадах-шана, где к нему присоединился Увейс-мирза.

    Как бы то ни было, Бабур желал еще раз попытаться освободить Мавераннахр от власти узбеков.

    Итак, шах Исмаил направил Бабуру персидские боевые отряды. Располагая теперь достаточно сильной армией, Бабур решил вести войска на Гисар. Тогда же он получил из Андижана письмо от своего дяди Саид-Мухаммед-мирзы, в котором тот писал: «При счастливом посредничестве Вашего Величества Фергана освобождена от узбеков и опять введена в Ваши владения, посему – какие последуют Ваши указания, чтобы я их мог выполнить?» Безусловно, для Бабура весть об освобождении от узбеков Ферганы была радостной.

    В конце зимы войска Бабура с воинами шаха Исмаила переправились через Амударью и двинулись в направлении Гисара. Местное население, узнав о выступлении Бабура, с восторгом встретило это известие, «так как жители Мавераннахра, конечно, питали к темуридам искреннюю любовь. Чагатаи, моголы, жившие в узбекских улусах, подняли всеобщее восстание, простолюдины присоединились к Бабуру».

    Узбекские ханы, ввиду создавшейся крайне неблагоприятной обстановки, собрались в Самарканде для принятия решения. Свои действия они скоординировали следующим образом: правители Гисара, Хамза и Мехди-султаны, сыновья Суюнчи-Ходжи-хана, Тимур-султан, сын Шейбани-хана и другие пограничные правители-султаны, должны были выступить со своими объединенными силами и дать отпор чагатаям; Убайдулла-хан, «по своему авторитету полномочный устранять и назначать султанов», укрывшись в крепости Карши, должен был воспрепятствовать продвижению шахских вспомогательных войск; Джаныбек-султан и Кучкунджи-хан (Кучум-хан) – выступить походом на Андижан, дабы не допустить потери всей Ферганы. Суюнчи-Ходжа-хан должен был оставаться в Самарканде, чтобы в случае необходимости посылать оттуда требуемую военную подмогу. Словом, все у узбеков пришло в движение, все объединились перед лицом грозной опасности, все стремились проявить энергию для защиты и спасения доставшихся им областей Мавераннахра.

    Армия Бабура тем временем дошла до Каменного моста на реке Вахш. Соединенные силы узбекских ханов, узнав об этом, вышли из Гисара, переправились через реку ниже Каменного моста, чтобы отрезать дальнейшее продвижение противника на Гисар. Но Бабур опередил их. Когда утром караульные дозоры донесли Бабуру о подходе узбекских сил, он сел на коня и вместе со своими эмирами и войском занял возвышенность у входа в ущелье. Отсюда в направлении неприятеля кроме узкой тропинки никакой другой дороги не было. Справа от этой возвышенности находилась другая, похожая на первую, на которую тоже вела единственная дорога – их разделял глубокий обрыв. Узбекские военачальники, решив взять вторую высоту, занялись построением воинских рядов в боевой порядок, Тимур-султан с отрядом в 10 тыс. человек двинулся на взятие высоты. Бабур, разгадав его маневр, направил против него Мирзу-хана с отрядом наиболее испытанных бойцов, к которому потом были присоединены воины бывшего с ним двенадцатилетнего Мирзы-Хайдара, его двоюродного брата. Начало битвы было нерешительным, с переломным успехом обеих сторон.

    Вот как описывал в своих мемуарах Мирза-Хайдар эту битву: «В этой схватке, в отступлениях и нападениях, мои воины захватили одного узбека и привели его к государю. Тот счел это за хорошее предзнаменование и сказал: „Пусть запишут этого первого пленного за Мирзой-Хайдаром“. На левом фланге протекал бой в наступлениях и отступлениях до следующего дня. На стороне же, где был государь, никакого боя не было, потому что дорога там была узкая и с обеих сторон не легко было подойти. Около полудня отряд, бывший перед государем, спешился и сошел вниз. Когда настал вечер, то оказалось, что неприятелю сойти с коней и расположиться на отдых было невозможно из-за отсутствия воды, так как ближайшая вода была в расстоянии одного фарсанга. С намерением провести ночь подле воды, узбеки повернули лошадей вспять. Тогда сошедший вниз отряд Бабура вскочил на лошадей и, понукая их, бросился вслед за узбеками, уходившими вместе с Хамзой-султаном. Тогда и те узбекские силы, которые противостояли Мирзе-хану, увидав, что Хамза-султан, бывший их злым демоном, повернул назад, тоже бросились назад.

    Да и когда они стояли лицом к лицу с Мирза-ханом, ни у кого из них не было стремления сражаться. Когда неприятели повернули коней обратно, противостоявшие им части Мирзы-хана бросились на узбеков в атаку и те сразу обратились в бегство. Когда же они увидели демона того войска, обращенного отрядом султана Бабура в бегство, то они тоже выпустили из рук поводья самообладания. И когда произошло это поражение узбекского войска, было время вечерней молитвы. Хамза-султан, Муталиб-султан и Мамак-султан были взяты в плен и доставлены к счастливому стремени падишаха. И государь им сделал то, что сделал Шейбак (т. е. Шейбани-хан) монгольским ханам и чагатайским султанам. Всю ночь до утра продолжалось преследование неприятелей, как и следующий день до ночи. Гнали их до границ Железных ворот».

    Результаты этой победы были самые благоприятные для Бабура. Народ в своем стремлении изгнать узбеков с территории Мавераннахра был един с Бабуром.

    Тимур-султан с остатками войска бежал в Самарканд, где соединился с армией Суюнчи-Ходжи-хана. Дорога на Гисар была открыта.

    Что касается шаха Исмаила, то он не заставил себя ждать и вновь прислал помощь «в виде полков из представителей всех племен мира». Общая численность армии Бабура достигла 60 тыс. человек.

    Итак, Бабур прошел через Гисар и достиг Карши, где со своим войском находился Убайдулла-султан. Крепость была отлично укреплена и, естественно, осада ее могла продлиться довольно долго. Посему Бабур решил идти прямо на Бухару, которую, по данным разведки, не охраняли войска узбеков.

    Как только армия Бабура покинула окрестности Карши, Убайдулла-султан оставил Карши и направил свои войска в Бухару. Информация об этом скоро стала известна Бабуру, и он немедленно послал преследовать Убайдуллу десятитысячный отряд под командованием Мирзы-хана. Убайдулла-султан, видя крайне враждебное отношение мавераннахрцев к узбекам и осознавая возможность нежелательных боев с преследовавшими отрядами Бабура, счел рискованным направлять войска в Бухару и свернул степной дорогой на Туркестан.

    На тот момент фактическим правителем Узбекского государства был Убайдулла-султан, поэтому бывшие в Самарканде Суюнчи-Ходжи-хан и Тимур-султан покинули город и последовали за Убайдуллой.

    Осуществляя часть плана отражения натиска войск Бабура, Кучкунджи-хан и Джаныбек-султан со своими войсками вступили в Фергану. Ставленник Бабура в Фергане Султан-Саид-хан не успел что-либо предпринять для укрепления своего региона, и известие о приближении узбекских войск к Андижану застало его врасплох. Собрав на совет эмиров, Саид-хан решил незамедлительно дать отпор противнику. Для этого он избрал самую мощную из ферганских крепостей, Касан, куда направил двух эмиров для подготовки оборонительных сооружений. Едва эти мероприятия были закончены, узбекские войска подошли к стенам Касана и взяли крепость в тесное кольцо осады. Саид-хан, получив об этом известие, направил войска на подмогу своим эмирам.

    Незадолго до этих событий кашгарский хан Аба-Бекр-мирза успел захватить районы, лежавшие восточнее Андижана, – Ош, Узген и др. Поэтому, когда Бекр-мирза узнал об осаде Касана, он, прихватив катапульты и другие осадные машины, двинулся на Андижан. Как свидетельствуют исторические хроники, Саид-мирза, услышав о подходе кашгарцев, был крайне этим обстоятельством обеспокоен.

    Тем временем узбекские войска, осаждавшие Касан, пробили бреши в его стенах и, подставив к стенам лестницы, бросились штурмовать город с такой яростью, что его защитники были не в состоянии отразить этот штурм. Ночью часть гарнизона тайно покинула крепость. Штурмовавшие город узбеки, не предполагавшие такого шага со стороны противника, бросились преследовать уходивших моголов. Но так как те ушли уже далеко, то узбеки вернулись и перебили всех оставшихся в Касане. Бежавший из крепости гарнизон присоединился к войскам, посланным Саид-ханом на выручку Касана и находившимся в прилегающих к Касану горах. Это воинское соединение направилось в Андижан. Недалеко от города они натолкнулись на расположившееся здесь войско Аба-Бекр-мирзы, которое готовилось к общему штурму города, намечавшемуся на следующий день. Подошедшие со стороны Касана отряды не знали о нахождении здесь кашгарцев. Султан-Саид-хан тем временем рискнул дать бой кашгарцам у стен Андижана и, выйдя из города с гарнизоном, вступил с ними в бой и выиграл его. Однако андижанское население упросило Султан-Саид-хана пощадить кашгарцев во избежание их последующей мести. Он пощадил около трех тысяч человек.

    Узбекские вожди, ведущие кампанию в Фергане, Кучкунджи-хан и Джаныбек-султан получили неожиданное известие о поражении и гибели Хамзы-султана, Мехди-султана и других узбекских султанов и о победоносном движении Бабура с его союзниками в глубь Мавераннахра. По-видимому, опасения быть отрезанными от прочих узбекских сил и факт прочного утверждения Султан-Саид-хана в Андижане побудили их немедленно оставить Фергану и спешно удалиться в Туркестан.

    Что касается Бабура, то он, беспрепятственно преодолев путь до Бухары, вступил во вторую столицу Мавераннахра. В благодарность шаху Исмаилу Бабур устроил пиры в честь персидского воинского корпуса. Очевидно, поражение узбеков, общее народное восстание населения против них и бегство кочевников в Туркестан вскружило голову молодому победителю, и он предался увеселениям. Хроники того времени отмечают, что «Бабур-мирза хотя и занял значительную часть Мавераннахра, но по беспечности и легкомыслию он сам и его войско только и делали, что занимались веселым времяпровождением и всякими излишествами чувственного порядка. Не считая для себя греховным делом питье вина, Бабур-мирза, повторяя: „Я завоевал эти области!“ – занялся пьянством и не только он со своими беками и свитскими, но и все его рядовые военные, предаваясь удовольствиям и безделью, избрали своим девизом бесстыдные повадки Лотова народа». Тем не менее, Бабур решил выступить походом на Самарканд, имея при себе армию свыше 70 тыс. кавалерии состоявшую из чагатайцев, моголов, туркменов, бадахшанцев и др. Очевидец, сопровождавший Бабура в этой кампании, так описывает шествие армии по городам Мавераннахра: «Население городов Мавераннахра из числа, как великих людей, так и простонародья, – все они стали радостными и счастливыми от прибытия в страну государя. Когда же Бабур достиг окрестностей Самарканда, то все население, великие люди, ученые, ремесленники и весь простой народ с наивозможной быстротой выступили ему навстречу и с восторгом приветствовали его прибытие. В городе с не меньшим подъемом готовились к торжественной встрече победителя над жестокими кочевниками: все ряды огромных базаров древнего города, все лавки и улицы на его пути украсили дорогими шелковыми тканями и парчой, развесили портреты Бабура». В начале октября 1511 г. Бабур «въехал в город с таким величием и пышностью, какие человеческий глаз никогда не видел, и в таком убранстве, о котором ничье ухо не слышало. Ангелы и херувимы встречали его восклицаниями: „Войдите с миром и безопасностью!“ А народ приветствовал его славословием: „Хвала Аллаху, господу миров!“» Однако блюстителям строго суннитского правоверия, духовенству и шейхам, несомненно, претила мысль, что Бабур может связать себя союзом с шиитами. Безусловно, это настроение передавалось народу и те, в свою очередь, надеялись, что такой противоестественный союз – явление временное, вызванное чрезвычайными обстоятельствами борьбы с поработителями-узбеками, что как только цель будет достигнута и иго кочевников будет сброшено, то всякая связь с «нечистыми шиитами» прервется.

    Мирза-Хайдар, двоюродный брат Бабура, с почтением описывающий его деяния в своих мемуарах, в вопросе о связи султана с шиитами занимал непримиримую позицию: «Население просило Аллаха и надеялось, что раз по необходимости пришлось переодеться в одежду кызылбашей, то как только совершится восшествие государя на престол Самарканда, укрепленный пророческим шариатом, и он возложит на голову венец сунны Избранного (т. е. Мухаммеда), то государь, сбросив с головы шахскую корону, особенностью которой является ересь, а внешней формой – ослиный уд, отправит ее в задницу шиитской партии, поскольку последняя увенчала себя ею по своей ослиной природе».

    Но как велико было разочарование самаркандцев, когда в ближайшую пятницу в соборной мечети столицы была прочитана хутба с провозглашением Бабура падишахом, но с упоминанием двенадцати шиитских имамов и с провозглашением титулов шаха Исмаила I. Пошли толки и пересуды совершенно не в пользу Бабура. Ко всему этому приходилось сносить высокомерие и грубость персов, союзников нынешнего падишаха. Никто и думать не мог, что столь желанный государь мог стать шиитом и клевретом шаха Исмаила. Отсюда, пожалуй, недалеко до того, что шиитская ересь будет объявлена венценосным сюзереном Бабура господствующей религией и начнется такое же жестокое преследование правоверных суннитов, какое столь недавно было в Иране, о чем осведомили население Мавераннахра многочисленные эмигранты-сунниты, спасавшиеся здесь от ярого фанатизма шиитов. С другой стороны, по-видимому, беспечность и более чем легкомысленный образ жизни почившего на лаврах Бабура также не вызывали восторгов населения.

    Не последнюю роль играло и то обстоятельство, что в Самарканде в это время находились люди, сожалеющие о времени правления узбеков и предпочитающие их возвращение установлению власти Бабура в союзе с шиитами. Кстати, к таким людям относился и Рузбехан, оставшийся в Самарканде: «Мечети ислама, бывшие убежищем молитв правоверных суннитов, они (шииты) превратили в объекты распространения мерзостей отрицания правоверия и гадостей, чем в места молитвенных обрядов и покорности Аллаху. И если, – не дай бог! – разгорится искра огня их соблазна и упрочится их неустойчивое господство в этих областях, то близко будет к тому, что от проявлений истинной веры не останется никакого следа, а от ислама – ни одной с ним страны».

    Таким образом, народ Мавераннахра быстро разочаровался в правлении Бабура и, прежде всего, через его союз с шахом Исмаилом и близкой перспективой подчинения Ирану. И знать и народ сошлись на том, что лучше быть под властью узбеков, чем кызыл-башей. Поэтому в Туркестан к узбекам были направлены просьбы о скорейшем их прибытии в Самарканд для освобождения от пришельцев. Народ обещал немедленно восстать против Бабура и его союзников и изгнать их из города, как только узбекские знамена покажутся в окрестностях города, и передать столицу узбекам.

    Что касается узбеков, то это была не самая лучшая для них пора. Узбекские ханы, ушедшие в степи Дешт-и-Кыпчака, прилегавшие к Туркестану, еще столь недавно чувствовавшие себя полными хозяевами в обширных владениях темуридов, – пребывали в крайне удрученном состоянии. Безусловно, они переживали и гибель своего верховного главы Шейбани-хана, который так лихо покорил земли темуридов, и захват Бабуром и его союзниками этих богатых областей. Перед узбеками стояла дилемма – уходить ли дальше в степи Дешт-и-Кыпчака или, мобилизовав все силы, выступить в поход на Мавераннахр и отвоевать его у Бабура.

    Среди узбекских султанов, каждый из которых со своим личным войском и своим племенем жил в одной из крепостей с прилегающим к ней степным районом, выделялся наиболее энергичный и решительный – племянник Шейбани-хана Убайдулла-султан. Он со своим войском размещался в крепости Аркук, на левом берегу Сырдарьи. Согласно записям его современников, Убайдуллу не покидала мысль отвоевать у Бабура и его союзников персов богатейшие земли Мавераннахра. Но, по всей очевидности, он был неплохим психологом, потому как сомневался, встанут ли под его знамена соплеменники, поскольку они страшились многочисленной армии Бабура и войск шаха Исмаила I. Как видно, свежа была в памяти узбеков потрясающая победа персов над «отцом побед» Шейбани-ханом.

    Тем не менее, движимый религиозным чувством, Убайдулла переправился через Сырдарью и пошел к мазару среднеазиатского мистика XI в. Ахмеда Ясави, где совершил поклонение его гробнице. После чего он созвал на совет наиболее уважаемых старейшин рода, где, по свидетельству источника, он сказал: «Каждому из моих дядей и близких родственников, который согласится с таким моим дерзанием и пожелает выступить на путь „священной войны“ с красношапочниками, я выкажу в этом предприятии беспрекословное подчинение, склоню свою голову перед вручением ему главного командования над армией и, как простой солдат, буду разить врагов своим мечом в рядах его воинов». Однако никто из присутствовавших на этом совещании узбекских ханов и султанов, «несмотря на наличие у них вооружения и воинского снаряжения», не выказал ни малейшего желания выступить в этот поход. Они не только не согласились с предложением Убайдуллы-султана, но с крайним удивлением восприняли его слова. Быть может, здесь проявился традиционный обычай тюрков – подчинение лишь старейшему рода. Так или иначе, но надеяться в этом предприятии на помощь своих соплеменников Убайдулле не приходилось.

    Тогда он, не отказываясь от своих замыслов, в апреле 1512 г. вновь посещает гробницу Ахмеда Ясави и в жаркой молитве просит помощи у Всевышнего. Уповая на Аллаха, Убайдулла принял решение идти на Бухару. Рузбехан приводит его эмоциональную речь перед своими единомышленниками, вкладывая в его уста не то слова своего сочинения, не то приукрашивая своим красноречием действительно произнесенную вождем узбеков речь: «…предпочтем же теперь нашей жалкой жизни, пока есть еще сила в наших душах и крепость в нашем теле, – мужественное и храброе нападение на врагов веры, завладевших нашим государством и достоянием, чтобы войти нам в память народа овеянными легендой о необычайной нашей неустрашимости и мужестве…» Одним словом, у Убайдуллы образовался пятитысячный отряд кавалерии из испытанных бойцов и военачальников, служивших ему и его отцу Махмуд-султану.

    С этим отрядом в апреле—мае 1512 г. Убайдулла-султан выступил в поход дорогой на Терт-Куй. Через несколько дней он достиг Гидждувана, где совершил поклонение гробнице бухарского суфия, прося у него помощи в своем предприятии. Отсюда Убайдулла направился к Бухаре. Правитель Бухары, ставленник Бабура, укрепился за городскими стенами. Когда известие о продвижении узбеков дошло до Самарканда и разведчики выяснили, что узбекские силы крайне незначительны, и что они подошли к Бухаре с целью простого набега и посему их крайне легко захватить, султан Бабур немедленно отдал приказ о сборе всех своих войск. В короткий срок почти 50 тыс. всадников в полном боевом вооружении, состоявших из персов, чагатайцев, моголов и бадахшанцев, собрались под знаменами Бабура и последний, в полной уверенности в легком разгроме горстки узбеков своими превосходными силами, выступил из Самарканда. Он был уверен, что едва узбекам станет известно о движении большой армии, то они обратятся в бегство. Бабур продвигался очень быстро, очевидно, стремясь как можно скорее настичь неприятеля. Узнав о выступлении Бабура, Убайдулла отошел от Бухары и направился в Хайрабад. Правитель Бухары, наблюдая отступление узбеков, решил, что они обратились в бегство, и послал донесение Бабуру, советуя ему как можно скорее двигаться, иначе узбеки, чего доброго, смогут уйти через Хорезмскую степь (т. е. через КызылКумы) и скрыться в своих степях, тем самым избегнув своего неминуемого истребления. Это сообщение побудило султана Бабура ускорить марш и на берегах озера Кул-и-Малик, в Хайрабаде, он настиг отряд Убайдуллы-султана. К этому моменту у Убайдуллы было не более пяти тысяч всадников. С ними он мужественно встретил неприятеля. Когда армия Бабура увидела ничтожный узбекский отряд, она предприняла маневр окружить узбеков со всех сторон и не дать им вырваться из этого кольца. Все были в полной уверенности, что узбекам не удастся избежать поголовного истребления. Узбеки же, видя намерение врагов окружить их, разделились на три части. Первая из них, под командованием эмира Шуджауддин-Уруса, бросилась в центр армии Бабура, смешалась и, пробившись в тыл, ударила по неприятелю. В ожесточенном бою в ряды армии чагатаев была внесена сумятица. Этим воспользовался второй отряд войск Убайдуллы: он бросился на фланг Бабура, зашел в тыл чагатаям и произвел жаркую сечу, уничтожив множество неприятелей. В конце концов, все кончилось для султана Бабура катастрофой, полным поражением его армии, которая обратилась в беспорядочное бегство. Бабур бежал в Бухару и, достигнув ночью столицы, переночевал там, а рано утром на быстроходном сильном верблюде направился в Самарканд. Там он оставался не более одного дня и, забрав свою семью и домочадцев, бежал в Гисар. Таким образом, Бабур процарствовал в Самарканде шесть месяцев. Что касается Убайдуллы, то на другой день после победы над чагатаями и их союзниками он вступил в Бухару, «восстановил правоверие и уничтожил следы шиизма».

    Трудно сказать, каковы были причины столь необычайного факта полного разгрома малочисленным отрядом узбеков армии в десять раз превышавшей численностью своего противника, причем, ни у той, ни у другой стороны не было огнестрельного оружия и орудий, сражались в конном строю только холодным оружием. Возможно, в этом было повинно командование Бабура, сыграл ли в этом деле какую-нибудь роль своеобразный прием узбеков вести бой, который был памятен Бабуру, когда на берегах Зерафшана он потерпел поражение от Шейбани-хана, или же армия Бабура в силу своей разнородности и, что естественно в этой ситуации, отсутствия единства, была в военном отношении не на уровне? Источники того времени умалчивают о причинах такого беспримерного поражения Бабура. Может быть, определенную роль в этом сыграли вероломные и нестойкие в бою моголы, с которыми судьбе суждено было связать Бабура, к тому же, соплеменников Бабура, тюрков-чагатайцев, было в его войске небольшое количество. Можно лишь догадываться в какой мере сунниты-моголы, чагатаи и бадахшанцы поддерживали в бою союзников Бабура, ненавистную персидскую армию шаха Исмаила, возможно, им предпочтительнее было видеть рядом с собой узбеков, нежели персов? Очевидно, совокупность этих причин и была результатом поражения Бабура.

    Если же факт разгрома армии и бегства Бабура из Самарканда рассматривать в контексте мировой истории, то это трагическое событие для темуридов нам представляется знаменательным и даже благим, поскольку без него не было бы создано Бабуром на территории Индии Империи Великих Моголов, вошедшей в анналы истории.

    Однако вернемся к непримиримым противникам Бабура – узбекам. Как только весть о поражении Бабура достигла пределов Бухары, именитые жители столицы, посовещавшись, поспешили выступить навстречу победителю, Убайдулле-султану, с дарами. Убайдулла, пребывавший в милостивом настроении, не попомнил им неискренности и предательства, не раз проявлявшихся бухарцами по отношению к узбекам, и посему не стал мстить населению города. Он ненадолго расположился в городе, так как вскоре получил приятное известие о том, что Бабур покинул Самарканд и отбыл в Гисар, и потому Убайдулла незамедлительно направил свои войска в столицу Мавераннахра. Знатные самаркандцы, взвесив все «за» и «против», решили упредить действия Убайдуллы, направив ему петицию с приглашением, где, кстати, в самых изысканных выражениях извинялись и за свои неблаговидные деяния по отношению к узбекам в прошлом.

    Когда Убайдулла подъехал к городу, то вся знать столицы выехала ему навстречу с богатыми подношениями. Кроме того, они стали просить Убайдуллу прочитать в мечети молитву во славу и отчеканить монету с его именем, как государя Мавераннахра. И хотя это претило древнему узбекскому обычаю – не обходить старшего в роде, – однако, принимая во внимание ситуацию момента и в связи с отсутствием в это время старейших членов дома Шейбана, Убайдулла-султан согласился на просьбу самаркандской знати и в ближайшую пятницу в соборной мечети Самарканда была прочитана хутба с именем государя Убайдуллы-хана и выбита монета с его именем и титулами. Узнав об этом, узбекские ханы и султаны поспешили в Самарканд, дабы собрать совет, на котором определить законность восшествия Убайдуллы на ханский трон. Последний вынужден был признать, что получение им титула хана, владыки Мавераннахра, противоречит принципам чингисхановской Ясы.

    Однако Суюнчи-Ходжа-хан, старейший из дома Шейбана, бывший наместник Ташкента и находившийся в добрых отношениях с ташкентским населением, отказался от верховной власти и просил оставить за ним Ташкент и его область. Посему ханом Мавераннахра и, соответственно, главой всех узбеков, был провозглашен брат Суюнчи-Ходжи-хана, старый Кучкунджи-хан. В силу его почтенного возраста этот титул в лице Кучкунджи был номинальным. Реальная власть находилась в руках Убайдуллы-хана (он стал так именоваться со времени разгрома армии Бабура). И первым делом он санкционировал закрепление уделов за феодальными узбекскими султанами. Тогда же узбекской верхушкой был разработан план совместных действий против их общего врага, т. к. всем было ясно, что Бабур и его союзники так просто не сдадут своих позиций. Поэтому Гидждуван спешно начал укреплять Джа ныбек-султан; Убайдулла-хан поджидал противника в Бухаре; Суюнчи-Ходже-хану было поручено освобождение Ферганы, а Кучкунджи-хану – укрепление Самарканда.

    Как же Иран среагировал на разгром армии Бабура? В это время виднейшую роль при дворе шаха Исмаила I играл эмир Наджми-Сани. Он был известен как человек, имеющий большой опыт руководства как в делах государственных, так и в военных, но самое главное то, что эмир пользовался полным доверием шаха, который наделил его полномочиями от своего имени вершить самые важные дела в государстве. Разумеется, Наджми-Сани пребывал в роскоши: его личный конвой состоял почти из 5 тыс. человек в полном боевом снаряжении, богатство же его было колоссальным. Так вот, весть о поражении Бабура обеспокоила персидского сановника. По-видимому, опасаясь, прежде всего, вторжения узбеков в Хорасан, Наджми-Сани выступил с войском 10–13 тыс. человек. По прибытии в Хорасан, он был встречен с почестями наместником Герата и собравшимися по этому случаю сановниками всего Хорасана. Эмир не остался в долгу и всех присутствующих щедро одарил. Особо не задерживаясь в Хорасане, эмир Наджми-Сани через Джам направился к Мургабу, а оттуда в Балх, где его кортеж был встречен балхским наместником, который дал в честь полномочного шахского представителя пир. Эмир Наджми-Сани, находясь в Балхе около двадцати дней, направил к Амударье отряд для подготовки у Термеза переправы для перевозки армии через реку. Тогда же Наджми отправил к султану Бабуру в Гисар посланника со словами одобрения и надежды на бесконечное к нему, Бабуру, благоволение шаха Исмаила и чтобы Бабур со своими военными силами присоединился к армии Наджми-Сани, когда она переправится через Амударью. В сентябре—октябре 1512 г. шахские войска, численностью в 60 тыс. кавалерии, переправились на другой берег реки и не успели они еще двинуться от Термеза, как пришло известие о приближении кортежа Бабура. Эмир Наджми поспешил выехать ему навстречу со своими эмирами и небольшим отборным конвоем. В ущелье Чекчек, называющемся также Железные ворота, встретились эмир Наджми и Бабур, обе стороны обменялись не только приветствиями, но и приличествующими подарками и осыпанием друг друга монетами.

    Как только узбекские султаны узнали о переправе армии эмира Наджми, они поспешили собрать все запасы зерна в свои крепости и укрепить их. По-видимому, никто из узбекских ханов и султанов уже не помышлял об уходе из Мавераннахра в Туркестан: небывалый разгром войск Бабура бодрил всех, а ореол непобедимости армии шаха Исмаила значительно потускнел.

    Как человек, привыкший к роскоши, эмир Наджми не изменил своим принципам и в этом походе за Амударью, который он предпринял, очевидно, не по особому шахскому повелению, а в силу данных ему Исмаилом I полномочий самостоятельно решать важнейшие государственные дела. Правда, он не мог тащить за собой огромные запасы провизии для своей кухни и многочисленный штат поваров, поварят, мясников и прочий обслуживающий персонал, но, тем не менее, ежедневно на его кухне ставили для варки пищи тринадцать больших серебряных котлов, из которых разнообразные кушанья подавались на золотой, серебряной и из китайского фарфора посуде. Можно представить, во что обходились такие застолья персидского главнокомандующего и его войска несчастному населению Мавераннахра. С одной стороны, народ обирали узбеки, с другой – нещадно грабили персидские «освободители».

    Эмир Наджми не видел особых трудностей в захвате Мавераннахра и в изгнании оттуда узбеков. Первым объектом его военных действий стала крепость Хузар, лежавшая почти в 50 км к юго-востоку от Карши. Комендант Хузара, видя бесполезность сопротивления столь большой армии персов, выразил эмиру Наджми полную покорность и сдал крепость. Эмир Наджми приказал заковать его в цепи, затем казнить вместе с ним несколько сотен узбеков. Затем персы двинулись на Карши, где правителем был Шейхим-мирза, дядя Убайдуллы-султана по матери, оказавший врагам энергичное сопротивление. Эмир Наджи блокировал окруженный стеною город, определив каждому из эмиров зону его осадных операций. Под натиском орудий в крепостной стене скоро образовались трещины и проломы, и в какие-нибудь два-три дня участь Карши была решена. Город взяли, а Шейхим-мирза и его сторонники были преданы смерти. Эмир Наджми отдал приказ о поголовном истреблении всех жителей города, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков, в результате чего было уничтожено около 15 тыс. человек.

    Союзники, Наджми и Бабур, после завершения этой операции составили план дальнейших действий, решив сначала завладеть наиболее слабой крепостью Гидждуван, а затем захватить Бухару. Для взятия Гидждувана было направлено 10-тысячное войско, основная же часть армии двинулась на Бухару.

    Узбекская разведка донесла Кучкунджи-хану о передвижениях войск противника, и тот направил в помощь Убайдулле-хану Тимура-султана и своего сына Абу-Саид-султана с боевыми отрядами, которые успели укрепиться в Гидждуване до прихода неприятеля. Каково же было удивление персов, когда навстречу им из крепости вышли хорошо вооруженные отряды узбеков. Узбеки дали бой, продолжавшийся дотемна. Тем временем персы к эмиру Наджми отправили гонца с письмом, где говорилось о необходимости спешной помощи для взятия крепости Гидждуван, которая, по сути, прикрывает путь к взятию Бухары. Очевидно, Наджми счел письмо убедительным, так как изменил маршрут и направил свои войска на Гидждуван.

    Рано утром, узбеки вышли из крепости и расположили войска среди улочек, бывших вне цитадели. Союзники также приготовились к бою и первыми атаковали узбеков. В этом и заключалась ошибка союзного командования, поскольку узбеки расположились так, что арена боя была крайне ограниченной, и они стреляли в неприятеля изо всех углов, укрытий и дворов. В начале боя султан Бабур храбро сражался против отряда Джаныбек-султана и контратакой отбросил его к отдаленным городским улицам, но в своем движении по трудно проходимым узким переулкам войска союзников замешкались. Этим воспользовались узбеки и, зайдя в тыл неприятелю, ударили его столь яростно, что он уже не смог удержать позиций и нормализовать положение своих отрядов. Узбеки выиграли бой за Гидждуван в течение нескольких часов. Эмир Наджми и все его офицеры погибли. Несметная добыча из драгоценностей, золотой и серебряной утвари, тканей попала в руки узбеков.

    Персидские историки более позднего периода обвиняют во всем Наджми, считая, что он погубил репутацию непобедимого шаха Исмаила, т. к. совершил поход на Мавераннахр без санкции шаха. Другой источник довольно интересно трактует события того периода, представляя это так. Взойдя на престол Мавераннахра, Бабур направляет шаху Исмаилу подарки и информацию об исполнении задуманного, однако посланника упреждает некто из свиты Наджми и докладывает Исмаилу, что, получив власть, Бабур задумал отмежеваться от шаха. Эта информация породила у шаха мысль о необходимости физического устранения Бабура. Реализовать же задуманное должно было самое приближенное шаху лицо, т. е. эмир Наджми-Сани. Исмаил согласился с тем, что в Мавераннахр следовало отправиться и велико-вельможным эмирам, сторонникам Наджми. Однако когда эмир со своими войсками собирался осуществить переход за Амударью, он получил известие о поражении Бабура. Что ему оставалось делать? Нужно было отбивать Мавераннахр у узбеков. Он поступил так, как было описано выше, и обрел вечный покой.

    Что касается султана Бабура, то он отступил по направлению к Гисару, и по дороге смог в полной мере на себе испытать предательство своих союзников – моголов, которые, как выше было сказано, после гибели Шейбани-хана также предали узбеков. Одним словом, в одну из ночей могольские эмиры напали на спящего Бабура с единственной целью – уничтожить его. Однако Бабуру повезло и он, чудом избежав гибели, смог добраться до Гисара и укрыться за его стенами. Однако военные силы Бабура, состоявшие в основном из чагатайцев, были незначительными, поэтому для того, чтобы дать достойный отпор моголам не могло быть и речи. Поручив защиту Гисара своим верным эмирам, Бабур направился в Кабул. Вскоре Гисар перешел в руки моголов, которые разграбили до основания его и прилегающие к нему области. Кстати, у моголов бытовала пословица: «Когда остается незанятым место, то его занимает свинья со всем, что у нее на спине». Результатом этих бедствий был страшный голод, который унес жизни большей части населения региона.

    Узнав об этом, Убайдулла-хан в конце зимы выступил на Гисар против моголов. Последние, понимая безвыходность своего положения, не знали, что им предпринять: идти к Бабуру после всех неприятностей, которые они ему доставили, было невозможно, направиться в Андижан к Султан-Саид-хану их сдерживало отсутствие с ним добрых отношений и снег, заваливший перевалы в Фергану. Поэтому моголы решили укрепиться в горах по Сурхобу-Вахшу, так как река Сурхоб представляла собой естественную преграду. Моголы укрепили те места, где проходили горы, причем одну сторону оставили без внимания, ввиду огромного количества выпавшего снега, который представлялся непреодолимым препятствием для неприятеля. Когда Убайдулла-хан подошел к местам дислокации моголов, небо неожиданно прояснилось и засияло солнце, стало сильно припекать, и в течение дня весь снег в горах растаял, и открылся широкий доступ в горные теснины. Узбеки не замедлили воспользоваться этим, атаковали моголов и разбили их. Значительная часть погибла от узбекских сабель, остальные были захвачены в плен. Таким образом, за все, что моголы сделали с населением Гисара, им в одночасье было отплачено Убайдуллой-ханом. Спасшиеся от меча и плена моголы бежали в Андижан к Султан-Саид-хану. Подчинив себе Гисар, Убайдулла-хан отдал его в удел сыновьям Хамзы-султана и Мехди-султана, погибшим в битве с Бабуром, а сам возвратился в Бухару.

    Тем временем Бабур, окончательно распростившись с мыслями о Мавераннахре, торжественно вступил в Кабул, который во время его отсутствия находился под управлением брата Насир-мирзы. Теперь для Бабура наступала новая пора – пора реализации главной мечты его жизни, которая очень долго вынашивалась им. Горькие уроки опрометчивых решений в борьбе с узбеками, как это ни парадоксально, сослужили ему хорошую службу. Семилетнее пребывание Бабура в Кабуле пошло на подготовку осуществления великого плана – завоевания Индии, начало которому было положено в 1526 г. на исторической равнине Панипата, где в жаркой битве чагатайцы нанесли жестокое поражение делийскому султану Ибрагиму II Лоди (1517–1526 гг.). Занималась заря Империи Великих Моголов, которую узбеки называли «государством чагатайцев».

    Однако обратимся вновь к борьбе узбеков за Мавераннахр. Овладевший Ташкентом Суюнчи-Ходжи-хан, во исполнение общего плана борьбы с чагатайцами и персами, выступил с большим войском на Фергану и Андижан. У Пскента произошла жестокая схватка, в результате которой чагатайцы и их союзники, потерпев поражение, отступили к Андижану. Тогда-то к казахскому хану Касыму, на которого чагатайцы возлагали огромные надежды, они направили послание, где была изложена просьба выступить против узбеков. Уговаривать Касым-хана пришлось долго, тем не менее, он выступил против узбеков, но осаждать Ташкент не стал, а ограничился грабежом и опустошением окружавшей его местности, затем снялся и откочевал в свои владения.

    Когда Суюнчи-хан повторно выступил в поход на Андижан, чагатайцы вновь обратились за помощью к Касым-хану, но получили от последнего вежливый отказ. Оценив реально положение дел, они покинули Ферганскую долину и бежали в Моголистан. Таким образом, Бухара, Самарканд и весь Мавераннахр опять оказались в руках узбеков.

    Походы узбеков на Хорасан

    После разгромного поражения Бабура и его союзников в Гидждуване, Джаныбек-султан, преследуя остатки войск противника, проник в Хорасан, Убайдулла-хан также последовал его примеру. Блокируя неприятельские крепости и форты, они приступом брали их и, подойдя к Герату, осадили его. Но вскоре между Джаны-беком и Убайдуллой-ханом возникли принципиальные разногласия, в результате которых раздраженный Джаныбек со своим войском повернул на Балх, а Убайдулла, сняв осаду Герата, ушел в Мерв. Вскоре туда прибыл сын Шейбани-хана Тимур-султан, который уговорил Убайдуллу двинуться объединенными силами на Мешхед. Узбеки без особого труда взяли его. Когда же эта весть дошла до шахского наместника Герата, тот, долго не раздумывая, бежал с войском в далекий Исфахан. Не мешкая, Тимур-султан занял Герат, провозгласил себя ханом, отчеканил монеты со своим именем, но пробыл в этом положении всего лишь сорок дней: армия шаха Исмаила приближалась к Герату. Тимур-султан, забрав с собой как можно больше гератцев, увел их за Амударью. Убайдулла-хан, узнав о стремительном продвижении армии Исмаил-шаха, также решил покинуть Мешхед и, захватив жителей города, вернулся в Бухару. Джаныбек-султан, оценив обстановку и поняв, что положение узбеков в Хорасане неустойчиво, перейдя за Амударью, удалился в свой удел в Кермине, захватив с собой жителей Шибиргана, Андхоя и Балха.

    Согласно древнего тюрко-монгольского обычая узбеки уводили за собой множество пленных для обращения их в рабов или для продажи на сторону, благо, что уведенные были еретики-шииты. Тем более что шиитская ересь бухарскими муллами и прочими законоведами была приравнена к «неверию», ее последователей дозволялось продавать в рабство, а браки с ними признавались «мерзкими».

    Таким образом, пришедшие к власти узбекские ханы и султаны, будучи не только рабовладельцами, по своим феодально-кочевым понятиям стали фанатиками суннитского правоверия.

    Когда узбекам уже ничто не грозило со стороны чагатайцев, моголов, казахов и персов, старый Суюнчи-Ходжа-хан решил реализовать давно созревший у него план – пойти вой ной на еретиков-шиитов. Как старейшина дома Шейбани он имел право объявить об этом предприятии, к тому же, предлогом похода была месть шиитам за гибель Шейбани-хана. Разумеется, все узбекские царевичи и эмиры во главе с Убайдуллой-ханом встали под знамена Суюнчи-Ходжа-хана. Весной 1524 г. объединенная армия узбеков двинулась на Хорасан. По понтонному мосту армия переправилась на противоположный берег Амударьи и на подступах к Балху расположилась лагерем. Знать города с богатыми дарами вышла встречать Суюнчи-Ходжи-хана. В Балхе армия хана не задержалась, поскольку разведчики донесли, что наследный персидский принц Тахмасп (1542–1576 гг.), сын шаха Исмаила, обеспокоенный нашествием узбеков, отсиживается за стенами Герата. Этот факт благоприятствовал скорейшему выступлению узбекских войск на столицу Хорасана. Все, казалось, складывалось как нельзя лучше для реализации задумки Суюнчи-Ходжи-хана, однако амбиции узбекских султанов обернулись, по сути дела, предательством по отношению к нему. В тот день, когда произошло сражение узбекских войск с армией Тахмаспа, и победа уже склонялась на сторону хана, султаны, вместо того, чтобы ускорить процесс победы, приказали своим воинам повернуть коней к Амударье, на Мавераннахр. В результате чего армия Суюнчи-Ходжи-хана потерпела поражение, но персы не преследовали ее в ходе отступления.

    В конце 1524 г. Суюнчи-Ходжи-хан вернулся в Ташкент, где занялся подготовкой нового похода на Хорасан, однако серьезно заболел и весной 1526 г. умер, назначив перед смертью преемником своего сына Мухаммед-султана. В середине 1526 г. Мухаммед-султан был провозглашен ханом Ташкента и Ферганы.

    Последние Шейбаниды

    Тем временем на границах Узбекского государства далеко не везде было спокойно, особенно на севере и на северо-востоке по соседству с казахами, кыргызами и моголами. Набеги, общая смута и бунты не прекращались и Султан-Мухаммед-хану, как владетелю удела приграничного с кочевой степью, приходилось не раз выступать походом против мятежных кочевников, казахов и кыргызов. Тахир-хан, внук известного врага Шейбани-хана Джаныбек-хана, после смерти казахского хана Касыма, овладел всеми землями Дешт-и-Кыпчака и некоторыми районами Моголистана, но своей жестокостью и несправедливостью вызвал недовольство не только со стороны своих приближенных, но даже и родных. Чувствуя шаткость собственного положения, Тахир-хан прибег к защите Султан-Мухаммед-хана, прислав к нему посольство с просьбой о помощи. Мухаммед-хан благосклонно принял послов Тахир-хана, согласился помочь ему и в свою очередь отправил к нему посольство, которое было принято Тахир-ханом с почетом. Послы передали Тахир-хану, что их хан вполне к нему расположен и поможет во всем, что ему будет нужно. Казахский хан отправил к Мухаммед-хану второе посольство с богатыми подношениями.

    Известие об установлении таких близких дружественных отношений Тахир-хана с сильным Ташкентским правителем быстро разнеслось по степи и дошло до врагов Тахир-хана, которые стали опасаться, что Тахир, опираясь на помощь узбеков, может их уничтожить, поэтому они принесли Тахиру извинения и выразили свою покорность. Тахир-хан вновь обрел могущество степного владыки.

    Когда Мухаммед-хан узнал об упрочившемся положении Тахир-хана, он послал к нему посольство с поздравлением по случаю укрепления его могущества. Но возгордившийся казахский хан, решив показать, что не нуждается ни в чьей помощи, приказал арестовать послов Мухаммед-хана и объявил поход на Ташкент. Узнав о совершенно неожиданном обороте дела, Мухаммед-хан, несмотря на декабрьские холода, решил упредить намерение казахского хана и выступил против него в Дешт-и-Кыпчак. В разведку он послал отряд бахадуров, который дня через три захватил одного казаха и доставил его хану. Пленника подвергли жестокому допросу, и он показал, что Тахир-хан пошел на Туркестан. Мухаммед-хан повернул свое войско и бросился вслед Тахир-хану. Он настиг его под Туркестаном. В результате жестокого боя Тахир-хан был разбит, и часть его владений перешла в руки победителей – ташкентских узбеков. Управление ими Мухаммед-хан поручил сыну Кучкунджи-хана Абдулле-султану, сопровождавшему ташкентского правителя в походе и помогавшему ему преследовать Тахир-хана. После этой большой победы ближайшее окружение Мухаммед-хана было щедро одарено им. Вскоре Мухаммед-хан возвратился в Ташкент.

    Верховным главой всех узбеков, в связи с отказом от этого звания Суюнчи-Ходжи-хана, был Кучкунджи-хан (1510–1530 гг.), после смерти которого, и после кратковременного правления его сына Абу-Саид-хана (1530–1533 гг.) узбеки провозгласили ханом Узбекского государства Убайдуллу (1533–1539 гг.), который впоследствии провел успешную кампанию против персидского шаха Исмаила II.

    Наибольшего могущества государство Шейбанидов достигло при хане Абдулле II (1534–1598 гг.) – самом видном потомке Мухаммеда Шейбани. В начале своего правления он вновь объединил раздробленное на феодальные княжества государство Шейбанидов, после чего стал властителем Бухары (1557 г.), Самарканда (1578 г.) и Ташкента (1582 г.).

    Сначала он правил от имени своего отца Искандера (1560–1583 гг.), а единоправно – с 1583 по 1598 г. С целью ограждения Мавераннахра от набегов казахов, весной 1582 г. Абдулла-хан совершил поход в степи Малой Орды и дошел до гор Олуг-Таг, между Сары-Су и Тургаем. Он совершил экспедицию в Кашгарию, где покорил районы Кашгара и Яркенда. На недолгое время завоевал Хорасан, включая Герат, павший после девятимесячной осады, Мешхед, священный шиитский город, который не смог спасти молодой шах Аббас и который узбеки, будучи суннитами, основательно разграбили и истребили часть жителей. В целом Абдулла-хан отвоевал у Ирана все города Хорасана от Герата до Астрабада. Что касается Балха, то с 1582 г. он являлся вице-королевством во главе с правителем Аль-Мумином, сыном Абдуллы-хана.

    При Абдулле-хане образовалось Бухарское ханство, получившее наибольшее территориальное расширение и политическое влияние в 1557–1598 гг. именно в это время Абдулла-хан установил дипломатические отношения с Русским государством.

    В последние годы жизни удача отвернулась от Абдуллы-хана. В 1597 г. персидский шах Аббас одержал над узбеками под Гератом большую победу и освободил Хорасан. В это время сын Абдуллы-хана Аль-Мумин поднял против отца бунт, а казахи тут же захватили район Ташкента. Абдулла-хан умер в начале 1598 г., успев лицезреть крушение своего дела. Спустя шесть месяцев был убит унаследовавший трон Аль-Мумин. Это стало концом Шейбанидской династии, правившей в Мавераннахре чуть более ста лет. В 1599 г. к власти пришли Джаниды, или Аштарханиды – династия ханов Бухары (1599–1753 гг.), потомки астраханских ханов из дома Джучи.

    Итак, закончилось последнее в истории Центральной Азии огромное по своим размерам и небывалое по обширности территории многолетнее сражение между тюрко-монгольскими племенами. В этой ожесточенной битве, охватившей территорию от границ Китая до Черного моря и от пределов Индии до Сырдарьи, принимали участие почти все представители тюркских народов. Если 300 лет тому назад тюрки Мавераннахра проиграли Чингисхану всю кампанию за обладание Центральной Азией и явились, таким образом, единственно ответственными за опустошение страны, то теперь мы видим на той же территории не менее ожесточенную борьбу тюркских народов, но растративших свои потенциальные силы не в войне с чуждыми ему пришельцами, а в междоусобной брани за обладание Центральной Азией. К этому еще примешивалась и религиозная распря, корень которой был скрыт в глубине веков.

    Любопытно отметить, что в завязке этой ожесточенной междоусобной тюркской борьбы, общетюркские начала племенных и родовых связей и какого-то сознания своего общетюркско-монгольского единства, возглавлявшегося восхождением рода правящей верхушки к высоко почитавшемуся Чингисхану, превалировали над взаимной ненавистью и военным ожесточением. Главные персонажи этой войны были между собой в тесных родственных отношениях: сыновья верховного хана всех узбеков Абулхайр-хана Суюнчи-Ходжи-хан и Кучкунджи-хан приходились внуками темуриду Улугбеку; мать султана Бабура Кутлук-Нигар-Ханум была второй дочерью известного могольского Юнус-хана, прямого потомка Чагатая, сына Чингисхана, следовательно, Бабур приходился племянником Султан-Ахмед-хану и двоюродным братом Султан-Саид-хану, впоследствии Кашгарскому хану; ташкентский правитель Султан-Махмуд-хан, вначале верный союзник Шейбани-хана, приходился дядей Бабуру, ибо был братом матери Бабура; Шейбани-хан женился на сестре султана Бабура Ханзадэ-бегим, и родившийся от этого брака Хуррем-шах, впоследствии узбекский наместник Балха, приходился родным племянником султану Бабуру. Многие другие брачные, а через них и родственные связи переплетали глав этих столь свирепо боровшихся между собой узбеков, темуридов-чагатаев и моголов. Нечего и говорить, что от этих браков было большое потомство, в жилах которого текла кровь всех этих народов.

    Ареной непрестанных опустошительных набегов узбеков и их войн с шахами Ирана всегда был Хорасан. Существовавшее до сих пор культурное и политическое единство Заамударьинских государств с Хорасаном и тяготевшими к нему районами разрывается навсегда, чтобы уступить место неугасимой легендарной борьбе Ирана с Тураном. В тот исторический момент, когда выкристаллизовывались империи, Иран оставался для персов, а Туркестан – для тюрков, как и положено, учитывая этносы этих стран. Амударья стала границей между Сефевидским Ираном и Узбекским государством, как прежде разделяла Сасанидский Иран и хуннские орды.

    Шейбаниды смогли восстановить чингисидское владычество в Бухаре и Самарканде, и хотя эта династия была монгольской по происхождению, но, по сути, полностью тюркизированной в смысле языка и культуры, в конечном счете, распалась так же, как ранее темуриды. Между тем, в отличие от последних, она сумела сохранить хотя бы минимальное единство перед лицом внешнего врага.

    Проследим дальнейшую историю шейбанидов и Узбекского государства, которое в 1599 г. перешло в руки Джанидов, или Аштарханидов.

    Когда русские в 1556 г. аннексировали Астраханское ханство, один из принцев чингисидской династии Астрахани по имени Яр-Мухаммед и его сын Чан бежали в Бухару к шейбанидскому хану Искандеру, который отдал свою дочь в жены Чану. В 1599 г. трон Бухары по закону перешел аштарханиду Баки Мухаммеду, сыну Чана от наследницы шейбанидов.

    Аштарханидская династия правила в Мавераннахре со столицей в Бухаре с 1599 по 1753 г. В ее владения также входила Фергана (до XVIII в., когда в Коканде образовалось независимое ханство) и Балх, который был наделом предполагаемых наследников (до захвата города персидским властителем Надир-шахом в июле 1740 г.). 22 сентября 1740 г. Надиршах, победивший узбеков благодаря артиллерии, появился у стен Бухары. Аштарханидский хан Абул-Фаиз (1705–1747 гг.) вынужден был признать себя его вассалом, а также признать Амударью южной границей Бухары.

    Среди монгольских ханов, которые в начале XVI в. разделили судьбу и славу Мухаммеда Шейбани, был клан Ногая, или мангкытов, пришедший из степей, расположенных между устьями Волги и реки Урал, где кочевала орда, носившая это имя. При династии Аштарханидов клан мангкытов имел большое влияние в Бухаре, где местные правители во второй половине XVIII в. выполняли функцию дворцовых комендантов. В царствование последнего аштарханида Абул-Гази мангкытский вождь Масум-шах женился на дочери этого властителя, сделался настоящим монархом и, в конце концов, сам сел на трон (1786–1800 гг.). Он пытался захватить земли района Мерва и Балха у афганского царя Тимур-шаха Дуррани (второй шах Афганистана из династии Дуррани (1773–1793 гг.), сын и преемник знаменитого Ахмеда Дуррани). Тем не менее, Балх был присоединен к Бухарскому ханству только в 1826 г. и окончательно отвоеван афганцами в 1841 г. Мерв остался в составе Бухарского ханства.

    Мангкытская династия правила в Бухаре с 1753 по 1920 г. В 1866 г. она перешла под протекторат России. В 1920 г. Советы свергли последнего потомка Чингисхана.

    Как мы знаем, узбекский завоеватель Мухаммед Шейбани в 1505–1506 гг. захватил Хорезм, или Хивинское государство и Мавераннахр. После смерти Мухаммеда Шейбани на поле битвы при Мерве (декабрь 1510 г.), когда персы оккупировали Мавераннахр и Хорезм (1511–1512 гг.), жители Ургенча и Хивы, закоренелые сунниты, восстали против шиитства и прогнали их. Предводитель одной побочной ветви шейбанидов, Илбарс, вставший во главе восстания, основал независимое ханство в Бухаре.

    Эта ветвь правила в Хорезме с 1512 по 1920 г. Кроме ее основателя Илбарса (1512–1525 гг.), следует упомянуть хана Ходжи-Мухаммеда (1558–1602 гг.), в правление которого хан Абдулла II на короткое время захватывал Хорезм (1594 г. и 1596 г.). При Араб-Мухаммеде (1603–1623 гг.) был истреблен тысячный русский отряд, двигавшийся на Ургенч. В 1613 г. в Хорезм вторглись калмыки, но скоро ушли оттуда, захватив добычу. В середине царствования Араб-Мухаммеда столица была перенесена из Ургенча в Хиву в связи с высыханием левого рукава Амударьи.

    Самым известным ханом Хивы был Абул-Гази Бахадур (1603–1663 гг.) Он – один из крупнейших чагатайских историков, писавший на тюркском языке, автор «Родословного древа тюрков», ценного труда об истории Чингисхана и чингисидов, в особенности дома Джучи, к которому принадлежал сам автор. Его войска отразили нападение калмыков-кошотов, затем он разгромил калмыков-торгутов (1651–1652 гг.). Он также вел войну против Бухарского хана Абдель-Азиза.

    Хивинский хан Илбарс II, убив персидских послов, вызвал яростный гнев персидского царя Надир-шаха, и в октябре 1740 г. Надир-шах двинулся на Хорезм, заставил капитулировать крепость Ханках, где укрывался Илбарс, и взял Хиву (ноябрь 1740 г.). На сей раз он не был так милосерден, как в Бухаре, и велел казнить Илбарса, оскорбившего его в лице послов. С 1740 г. до самой смерти Надир-шаха (1747 г.) хивинские ханы оставались верными вассалами Ирана.

    В 1873 г. хивинский хан Мухаммед Рахим-хан признал российский протекторат. В 1920 г. последний хивинский чингисид, Саид Абдулла-хан, был сброшен с трона Советами.

    Фергана была частью Мавераннахра в эпоху шейбанидов и при первых аштарханидах. Но власть аштарханидов над Ферганой была чисто номинальной, т. к. Фергана большей частью оказалась в руках кыргызов-казахов, не говоря уже о местной власти в лице ходжей из Чадака, севернее Сырдарьи. В 1710 г. шейбанид по имени Шахрух, потомок Абулхайра, сбросил иго ходжей и основал в Фергане независимое Кокандское ханство со столицей в Коканде (1710–1876 гг.).

    Кокандский хан Ирдана, или Эрдени в 1758 г. объявил себя вассалом Китая, потому что китайские войска подошли к его границам. Он пытался сформировать против китайцев коалицию с афганским царем Ахмедом Дуррани, но экспедиция афганцев в 1763 г. результатов не принесла.

    В период между 1800 и 1809 гг. кокандский хан Алим увеличил свою территорию, присоединив к ханству Ташкент. Мухаммед Омар, брат и преемник Алима (1809–1822 гг.), аннексировал Туркестан (1814 г.). При Мухаммеде Али, сыне и преемнике Омара (1822–1840 гг.), кыргызы-казахи, жившие между городом Туркестаном и южным побережьем озера Балхаш, признали своим сюзереном кокандского хана, чье царство в те годы достигло вершины могущества. Но незадолго до 1865 г. Бухарское ханство вернуло Ташкент, хотя уже в июне того же года русские отобрали его у бухарцев.

    В 1876 г. Россия аннексировала и Кокандское ханство.

    В Западной Сибири, район среднего течения Иртыша, юго-восточнее нынешнего Тобольска, в XI в. было образовано тюрко-монгольское ханство, ханы которого не принадлежали к чингисидам. Однако чингисиды дома Шейбани, которые кочевали на юге Урала до истока реки Тобол, не замедлили захватить эту страну к востоку от Тобола. Речь идет о бассейне Туры, левого притока Тобола, где в 1428 г. был провозглашен ханом глава шейбанидов Абулхайр. В 1480 г. другой шейбанидский принц, принадлежавший к младшей ветви, Ибак, отвоевал у ханов Сибири Тюмень, неподалеку от мест слияния Туры и Тобола. Кучум, внук Ибака (1556–1598 гг.) воевал против сибирского хана Ядигара. Последний обратился за помощью к Московскому царю Ивану Грозному (1556 г.). В период между 1563 и 1569 гг. он все же потерпел поражение от Кучума и был убит, а властителем Сибирского ханства стал хан Кучум. Чтобы упрочить свою власть, он согласился признать царя своим сюзереном, но, укрепив свое ханство, стал оспаривать у России протекторат над остяками и напал на фактории русского купца Строганова. Кстати, Кучум активно ратовал за распространение ислама в Сибири.

    Иван Грозный бросил против Сибири войско во главе с казачьим атаманов Ермаком (1579 г.). Со своей стороны, Кучум доверил командование войсками, состоявшими из тюрко-монгольских воинов, вотяков и вогулов, своему племяннику Мухаммеду Кули, который занял оборону в укрепленном лагере в устье Тобола под горой Чуваше на подступах к Сибири. В 1581 г. русские при помощи аркебузов захватили этот лагерь и заняли Сибирь, откуда бежал Кучум.

    Между тем, старый Кучум продолжал «партизанскую» войну. В 1584 г. он захватил Ермака врасплох на острове Иртыша. Атаман утонул, спасаясь бегством, его спутники были перебиты, и Кучум снова занял Сибирь.

    Русским пришлось отвоевывать ханство пядь за пядью, оставляя по мере своего продвижения военные колонии в Тюмени (1586 г.), Тобольске (1587 г.), Томске. Кучум, побежденный в последнем сражении ни Оби (20 августа 1598 г.), бежал к ногайцам, где был убит (1600 г.). Его долгое сопротивление стало последним лучом славы в истории чингисидов северных лесов.

    Государственные образования кочевников были достаточно шатким и рыхлым союзом племен, объединявшихся в случае грозящей опасности или во время военных походов. Племена сохраняли свою самостоятельность, их союзы не отличались стабильностью и распадались столь же быстро, как и заключались. Чингисхан положил конец этой подвижной и постоянно менявшейся форме политического объединения кочевников. Преследуемые Чингисханом цели – единение тюрко-монгольских племен и установление порядка в стране, отвечающее потребностям и устремлениям народа в период внутреннего раскола, распрей и племенных войн, – были достигнуты.

    Историки того времени весьма наглядно сопоставляют условия жизни тюрко-монголов до возвышения Чингисхана с экономическим подъемом государства к концу его жизни: «Раньше, – писал Джувейни, – они носили одежду из шкур собак и сусликов и ели их мясо. Теперешний мир стал раем для этого народа». Однако высока была цена этого экономического взлета: тюрко-монголы заплатили за него большой кровью. Тем не менее, правомерен вопрос – как стало возможным, что маленький, отсталый, бедный народ охотников и скотоводов смог победить сильные и развитые государства Азии с их неисчерпаемыми человеческими ресурсами?

    Успех тюрко-монгольской экспансии был результатом комбинации многих разнородных факторов и мотивов, варьирующихся от жадности воинов по захвату богатых трофеев до более конструктивного торгового империализма монгольских правителей и грандиозной концепции универсальной империи.

    Именно имперская идея стала отличительной чертой ведущего тюрко-монголов вперед духа завоевания, победившего примитивную ментальность феодализированного родового общества.

    Природа императорской власти четко выражена в письмах первых великих ханов к правителям Запада, и состояла она из трех основных элементов тюрко-монгольской концепции: Бог (Небо) – Чингисхан (данный Небом) – правящий император; тюрко-монгольская нация метафизически связана с Чингисханом, как ее основателем. Это – промежуточное звено между Небом и правящим императором. Тюрко-монгольская империя, в понимании ее лидеров, была инструментом Бога для установления порядка на Земле.

    Каковы же истоки тюрко-монгольской имперской идеи? Очевидно, что она не была изобретением Чингисхана, хотя он стал ее главным носителем и символом. Он сформулировал понятие, выросшее в его окружении, т. е. среди элиты монгольских родовых вождей, в особенности рода борджигин и группы родов, («кости»), ветвью которой он был – понятие Неба (Вечного Голубого Неба) как защитника скотоводческих наций, что являлось базисной верой тюрко-монгольских народов.

    Еще один корень тюрко-монгольской имперской формулы обнаруживается в исторических традициях бывших кочевых империй в Монголии и Центральной Азии как тюркских, так и иранских. Важным каналом проникновения иранских политических идей в тюрко-монгольскую среду были уйгуры, в особенности после того как они осели в Восточном Туркестане вблизи провинции Согдиана с ее древней культурой.

    Более значимый источник монгольской идеи нужно искать в китайской политической мысли. Можно сказать, что монгольская идея божественного источника имперской власти базировалась на древних традициях и знакомстве с более близкими по времени политическими понятиями, превалировавшими при дворе Кидан и Цзинь. Из этого огромного мыслительного резервуара монгольские родовые вожди конца XII в. извлекли свои принципы действия, и в этой интеллектуальной среде вырос молодой Тэмуджин, чтобы в конечном итоге стать Чингисханом.

    Имперская идея не только разожгла воображение тюрко-монголов, но и стала важным фактором их жизни, и Чингисхан был ее воплощением. Поддерживала эту идею и Яса, которая ни в коем случае не может быть охарактеризована как обычное законодательство. Это был императорский закон, сформулированный Чингисханом. Чингисхан подчинил себе все кочевые племена евразийских степей и превратил евразийскую степную систему в одно сплошное кочевническое государство с прочной военной организацией. Перед такой силой ничто устоять не могло. Чингисхан как будто больше значения придавал завоеванию Китая и собственно Азии, чем подчинению Евразии, тем не менее, только в Евразии он выступил как осуществитель исторической миссии, как созидатель и организатор исторически ценного здания и именно территория Евразии стала основным ядром его империи.

    Евразия представляла некую географически, этнически и экономически цельную единую систему, государственное объединение которой было исторически необходимо. Чингисхан первым осуществил это объединение, и после него сознание необходимости такого единства проникло во все части Евразии, но это было позже, а тогда все государственные образования на территории Евразии должны были утратить свою самостоятельность и поступить в подчинение владыке степей. Таким образом, Чингисхану удалось выполнить историческую задачу, поставленную самой природой Евразии, – задачу государственного объединения всей этой части света. Он выполнил эту задачу так, как только и можно было ее выполнить, объединив под своей властью степь, а через степь – и всю остальную Евразию.

    Но Чингисхан подчинил себе не только всю Евразию, а почти и всю Азию. Однако, если, завоевывая Евразию и государственно ее объединяя Чингисхан совершал дело исторически необходимое и осуществлял вполне реальную, самой природой поставленную историческую задачу, то завоевание отдельных частей собственно Азии не всегда являлось исторически необходимым.

    Если завоевание и объединение Евразии было делом созидательным и для самой Евразии в конечном счете полезным, то ни Китай, ни Иран вовсе не нуждались в каком-то внешнем государственном объединении. Это были страны с древними национально-государственными и культурными традициями, с определенными сферами собственного культурного влияния. Тем не менее, соединив их с Евразией, Чингисхан получил возможность ввести в созданную им евразийскую государственность элементы этих старых азиатских культур и использовать, таким образом, культурные богатства и культурное влияние Китая, Ирана и Индии, не только не подчинившись политической власти какой-либо из этих стран, но подчинив эти страны себе. Для Евразии от этого, безусловно, была польза, но по отношению к названным странам такого сказать нельзя, ибо тюрко-монгольское завоевание, выведя отдельные части Азии из их обособленности и ворвавшись извне в их историческое бытие, притормозило их дальнейшее культурное развитие, хотя следует отметить, что отдельные культуры взаимно обогащались благодаря обмену знаниями и духовными ценностями, которые несли находившиеся на службе у тюрко-монголов выходцы из других стран. В свою очередь тюрко-монгольские завоеватели, заняв древнее культурное азиатское государство, неизбежно ассимилировали среди местного населения, принимая их традиции, и каждое конкретное государство вновь становилось тем, чем было ранее, до покорения Чингисханом.

    Сила и эффективность армии и администрации дали возможность тюрко-монголам поддерживать более чем столетие после смерти Угэдея контроль над огромными завоеванными территориями.

    Разработанные Чингисханом принципы управления империей были восприняты его преемниками и приведены в соответствие с социально-политической структурой и традициям покоренных народов. Эта система позволила тюрко-монголам, стоявшим на примитивном уровне развития, почти 300 лет господствовать над народами, в сотни раз превышавшими их по численности и принадлежавшими к наиболее древним развитым культурам. Поэтому победу тюрко-монголов нельзя считать чудом. Богатые развитые страны должны были уступить динамизму тюрко-монгольских кочевников.

    Однако в течение всего своего существования Тюрко-монгольская империя была наполнена внутренними конфликтами и стояла перед лицом постоянно нарастающих противоречий.

    В чем же заключались внутренние противоречия, угрожавшие всей структуре Тюрко-монгольской империи? Во-первых, существовала базисная несовместимость ряда принципов, на которых была построена империя, в первую очередь, проявлялось несоответствие между имперской системой и феодальной природой тюрко-монгольского общества. Во-вторых, не было абсолютной согласованности действий, что приводило к многочисленным конфликтам между империей и местными ханствами, равно как и между самими этими ханствами. В-третьих, при примитивных технологических условиях этого времени сама обширность империи представляла для ее правителей вечную проблему. Более того, существовал определенный дисбаланс между размерами правящей нации – монгольским народом – и подчиненными народами. Монголы, при всей изощренности ума «гения степей» Чингисхана, не учли значения глобального фактора тюркского этнолингвистического моря, в огромной евразийской толще которого их собственный этнос был лишь малозаметным периферийным течением. Среди массы покоренных тюрков собственно монголы, сплотившиеся вокруг династии Чингисидов, составляли ничтожное меньшинство. Основная масса этнических монголов, несмотря на циркумконтинентальные завоевания Чингисхана, осталась в коренной Монголии, и лишь небольшая часть их была востребована в Империи чингисидов в качестве структурообразующего элемента государства. На западе – т. е. в улусе Джучи, включавшем и территорию Волжской Булгарии, удельный вес этнических монголов был еще более незначительным, нежели в других улусах империи Чингисхана. В самый пик монгольского завоевания соотношение этнических мужских контингентов складывалось приблизительно 1: 7 не в пользу монголов, причем, в дальнейшем это соотношение становилось еще более полярным в пользу тюркского этнического элемента. Понятно также, что удельный вес собственно монгольской женской половозрастной группы приближался к нулю при одновременном исключительном обилии брачных связей монгольских воинов с женщинами других национальностей, прежде всего тюркских.

    Следует обратить внимание на факт появления тюрко-монгольской элиты, члены которой, наделенные внутренними духовными и интеллектуальными способностями, удачно воспользовались контактами с древними цивилизациями некоторых из соседних или захваченных стран. Многочисленность этих контактов сама по себе содержала потенциальную опасность, поскольку подрывала изначальное единство тюрко-монгольской традиции. С точки зрения религиозной приверженности, различие между тюрко-монголами старой школы, которые оставались почитателями Неба и шаманистами, и теми, кто был обращен в буддизм, ислам и христианство, выливалось в ослабление духовных уз между всеми этими группами. Кроме того, процесс аккультурации тюрко-монголов, поселившихся в покоренных странах, никогда не завершался.

    Геополитически Тюрко-монгольская империя состояла из двух отличных друг от друга частей: тюрко-монгольского ядра, т. е. степей и пустынь Монголии, Джунгарии, Семиречья (регион Или), Восточного Туркестана, Мавераннахра, Кыпчакии и Казахстана и периферийных, управляемых тюрко-монголами, государств с преобладающим сельскохозяйственным населением. Степная зона была потенциально главным резервуаром тюрко-монгольской военной мощи. Большинство правителей периферийных государств хорошо это понимали. Сам выбор Пекина как столицы династии Юань в Китае и Сарая как столицы Кыпчакского ханства в этой ситуации показателен. Каждый из этих городов находился на границе периферийного государства и вблизи степной зоны. Лишь ильханы Ирана проводили несколько иную политику. Если бы они последовали примеру своих сородичей в Китае и Южной Руси, для них было бы логичным держать свои штабы где-нибудь в северном Хорасане, если не в Туркмении. Вместо этого они сделали Тебриз в Южном Азербайджане своей первой столицей. Этот выбор, видимо, был продиктован их желанием усилить свой контроль над Ираном и Малой Азией, чтобы иметь подходящую базу для длительной борьбы против Египта. Позднее, под давлением ханов Кыпчакии, ильханы перенесли свою столицу на юг, в Султанию, в гористый район между Тебризом и Тегераном.

    Вследствие центрального положения тюрко-монгольской сердцевины империи и ее контроля за внутренними линиями коммуникации, стабильность империи зависела в значительной степени от собственной интеграции этой зоны. Фактически центрально-азиатский регион стал полигоном монгольской феодальной политики, которая имела разрушительный эффект для имперского единства. Поскольку внутренняя тюрко-монгольская степная зона рассматривалась как общая родина монгольской нации, каждая ветвь императорской семьи требовала своей доли улусов и владений на этой территории.

    Чтобы лучше понять сложность монгольских отношений между князьями, нужно сказать несколько слов по поводу притязаний каждой ветви потомков Чингисхана на собственную долю покоренных земель. Как нам известно, во всех основных тюрко-монгольских кампаниях, будь они в Китае, Средней Азии, в Иране или на Руси, князья всех четырех ветвей потомков Чингисхана находились во взаимодействии – лично, или же посылая военные соединения. В качестве воздаяния за это каждый ожидал получения определенной части богатств из завоеванной страны или же частных владений там. Итак, согласно Джузджани, Бату, хан Кыпчакии, имел свою долю доходов со всех районов Ирана, и его агенты наблюдали за сбором налогов на выделенных территориях. Бату также имел вложения в Китае, в провинции Шаньси. В XIV в. хан Узбек еще собирал там свои доходы. Потомки Угэдея и Чагатая также получили свою часть китайских доходов. Аналогичным образом в западной части Монгольской империи прибыль от крымских портов делилась между «четырьмя ханами».

    Все это давало двойной эффект. С одной стороны, в их интересах было поддерживать солидарность и быть лояльными по отношению к хану. С другой, личные требования и притязания время от времени нарушали привычный порядок вещей и зачастую приводили к раздорам, как, например, в случае конфликта между ильханами и ханами Кыпчакии.

    Быстрое увеличение императорской семьи стало еще одним фактором в изменении структуры Тюрко-монгольского государства и общества. С разрастанием ветвей чингисидов, каждый князь из которых ожидал своего надела, все больше пастбищ и юрт в Монголии распределялись между князьями. В результате «правящая нация» тюрко-монголов обнаружила свое подчинение Золотой Орде.

    Этот процесс также затронул структуру курултая и армию: оказались подорваны два важных принципа Чингисхана – равенство на службе и продвижение на основе способностей.

    Обращаясь в заключение к проблеме межрелигиозных отношений, следует отметить, что ассимиляция монголов тюрками в регионе Центральной Азии в значительной степени облегчалась сходностью религиозного фона большинства обеих групп. Хотя, как мы знаем, некоторые из племен Монголии, равно как и тюрки Восточного Туркестана и Мавераннахра, были в течение нескольких столетий знакомы с буддизмом, несторианским христианством и исламом, большинство тюрков, живших племенами в Джунгарии и Казахстане, в XIII столетии все же являлись почитателями Неба или шаманистами, и такими были основные роды улуса Чагатая. Даже в XIV в. многие князья – чагатаиды все еще придерживались традиционных монгольских религиозных верований.

    Большинство же народов, контролируемых ильханом, были мусульманами в течение нескольких столетий, хотя и существовал раскол между шиитами и суннитами. Сам Хулагу, основатель династии ильханов, был почитателем Неба.

    Вследствие различия религиозного и культурного фона в Кыпчакском ханстве было естественным, что его ханы колебались в окончательном выборе религиозной деноминации. Бату, первый хан Кыпчакии, был почитателем Неба. Его сын Сартак принял христианство. Брат Бату Берке был обращен в ислам. Его наследники вновь вернулись к почитанию Неба, и лишь в XIV в. хан Узбек ввел ислам как официальную религию ханства. Политически Золотая Орда раскололась на мусульманскую и христианскую части, поскольку именно Русь к северу от степей составляла основной оплот греко-православного христианства в Золотой Орде.

    Распад Золотой Орды не был бы столь катастрофическим и необратимым, если бы он не совпадал по времени с неожиданным ростом русского могущества. Почти три века Московское княжество было верным вассалом Золотой Орды, но, начиная с середины XVI в., взяло на вооружение идеологию «крестового похода» на Восток и следовало ей с последовательностью и ожесточением, о чем свидетельствует история государств-преемников Золотой Орды.









     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх