Загрузка...



  • Путь к диктатуре: Сулла, Помпей, Цезарь, Брут
  • Цицерон как политик и оратор
  • Императоры и поэты: Август, Вергилий, Овидий
  • Римские матроны: достоинства и пороки
  • Безумство власти – Тиберий, Калигула, Нерон
  • «Золотой век» – Веспасиан, Траян, Адриан, Аврелий
  • Выдающиеся римские историки
  • Система управления и законодательство Рима
  • Созидательная работа в Римской империи
  • Глава 2. Власть диктаторов и императоров

    Одной из интереснейших проблем в истории древнего мира является решение вопроса о том, как и в силу каких причин римское государство, построенное на основах античного народоправства, то есть свободного гражданского строя, и просуществовавшее на этих основах ряд столетий, в результате процесса, длившегося всего несколько десятилетий, оказывается в руках носителей абсолютистской власти и притом не преходяще, как это наблюдается в ряде греческих городов-государств, а длительно. Раз появившись и укрепившись, Римская империя, все более и более выявляющая свое абсолютистское лицо, существует непрерывно ряд столетий, погибая только вместе с гибелью римского государства или, вернее сказать, переживая эту гибель и возрождаясь в новой обстановке и при новых условиях.

    (М. И. Ростовцев. Рождение Римской империи.)

    Путь к диктатуре: Сулла, Помпей, Цезарь, Брут

    Если Карлейль прав хотя бы частично и история мира это действительно биография великих людей, то историку, писателю, а уж тем более политику или государственному мужу не обойтись без обращения к именам Суллы и Цезаря, хотя нас (да и вас) собственная жизнь волнует куда «больше, чем жизнь Юлия Цезаря».

    Сулла – молот, что нанес первый весьма ощутимый удар против Республики… Говорят, он был человеком огромной физической силы. Хотя он и не получил систематического образования, отличался высокой культурой, писал сочинения по естественной истории и якобы знал 22 языка. События, приведшие его на вершину власти, развивались так. Римский сенат поручил оптимату вести войну против Митридата. Он разгромил войска противника в битвах за Афины и при Херонее. В первом случае римляне не встретили особого сопротивления. Когда же во время переговоров греки стали напоминать ему о славном прошлом Афин, он рассердился и выгнал послов, заявив, что римляне пришли побеждать, а не слушать уроки по истории. В городе его солдаты вели себя как варвары. Ведь Сулла предоставил им полное право грабить и убивать. Солдаты грабили все, что попадалось под руку. Многих афинян просто задушили. Многие покончили жизнь самоубийством. Сулла присвоил богатства из сокровищницы Парфенона (60 золотых и 600 серебряных талантов), увез в Рим колонны храма Юпитера Олимпийского. Еще худшей участи подвергся захваченный Пирей. Этим дело не ограничилось. От жестокости и жадности Суллы пострадали Делос, Дельфы, Олимпия. Он буквально стер с лица земли целый ряд городов. «С похода Суллы в Грецию началось ее падение и уменьшение ее народонаселения, – открыто писал Г. Финлей. – Опустошения, произведенные им в Аттике, до такой степени уничтожили там всякую собственность, что Афины с тех пор утратили не только свое политическое, но и торговое значение. Раса афинских граждан была почти совсем истреблена, а права гражданства перешли к новому населению, состоявшему из массы разнородных поселенцев». Хотя Сулла оставил Афинам как союзному государству свободу и автономию, но это была лишь призрачная свобода. С тех пор Греция исчезла как самостоятельная национальная сила, став добычей тиранов и пиратов. Отныне ее судьба решалась Римом и Востоком.

    Диктатор Сулла


    О том, как действовал Сулла, писал и Аппиан… Когда его войска ворвались в Афины, началось ужасное и безжалостное избиение: «Ни бежать они не могли вследствие истощения, ни пощады не оказывалось ни детям, ни женщинам. Сулла приказал всех попадавшихся на пути избивать, в гневе за их поспешный и нелепый переход на сторону варваров и раздраженный их неумеренными оскорблениями. Очень многие, услышав об этом приказе, сами бросались к убийцам, чтобы они скорее выполнили свое дело. Лишь у немногих хватило сил добежать до Акрополя. Сулле удалось остановить пожар города, он отдал его на разграбление войску. И римские воины во многих домах находили человеческое мясо, приготовленное для еды. На следующий день Сулла продал рабов. Гражданам, которые в течение прошлой ночи не успели быть убитыми, – их было очень мало, – он объявил, что дарует свободу, но право голосования, камешками ли, поднятием ли рук, он отнимает, так как они воевали с ним, но их потомкам обещал вернуть это право. Так в полной мере беды постигли Афины. Сулла поставил гарнизон в Акрополе, так как Аристион и бежавшие сюда вместе с ним под гнетом голода и жажды в скором времени сдались. Из них Аристиона и его свиту, равно и тех, которые несли какую-либо официальную должность и совершили что-либо против того, что было ранее установлено, когда Эллада была завоевана римлянами, – этих Сулла наказал смертью; других же он пощадил и установил для всех них законы, близкие к тем, которые раньше были определены им римлянами. Из Акрополя было вывезено золота около сорока футов, а серебра – около шестисот. Но эти события в Акрополе произошли несколько позднее» (Аппиан Александрийский). Но Сулла говорил, что прекратил разграбление Афин, сказав, что «милует живых ради мертвых».

    Митридат VI Евпатор, царь Понта


    Удачливый военачальник, успешно закончивший войну против Митридата, царя Понта, и заключивший с ним Дарданский мир (85 г. до н. э.), он был подготовлен к роли диктатора. Сулла уничтожил 200 тысяч воинов Митридата. В глазах римлян это был типичный восточный деспот, весьма жестокий и коварный. Он приказал убить тетрархов Галатии, своих верных друзей. Пригласил на банкет с женами и детьми и всех их уничтожил. Италиков он убивал повсюду, несмотря ни на возраст, ни на пол. При оценке этой очередной схватки Рима с Азией надо учесть, что Митридат в глазах многих обитателей Малой Азии выступал в роли освободителя, ибо освобождал подвластные Риму территории и города. Когда же он стал терпеть поражения, те вновь становились зависимыми от Рима. Рабы должны были вернуться к ненавистным римским хозяевам. Борьба с ним стала для Суллы важной ступенью на пути к венцу императора. В результате побед Суллы были созданы еще 44 фискальных округа, для разверстки и получения налогов. Союзники Рима – Хиос, Лиция, Магнесия, Родос и другие – объявлены свободными и исключены из каких-либо фискальных и военных обязательств. Ряд городов получили почетные грамоты. К диктатуре Суллу подталкивала не только война с Митридатом VI Евпатором (120—63 гг. до н. э.), но и политическая обстановка в самом Риме. Суллу оскорбило то, что его, победителя Митридата, ждал не триумф, как следовало бы предполагать, а преследование со стороны сената Рима. Тот осмелился поставить его вне закона. Диктаторы появляются в том случае, когда социальные силы в обществе разделены или расколоты столь глубоко, что не в состоянии выполнить ключевые задачи нации и государства. В схожих условиях произошло и призвание Цинцинната к власти диктатора.

    Дж. Б. Тьеполо. Призвание Цинцинната к власти диктатора


    История превращения Суллы в диктатора довольно тривиальна. Победы дали ему власть и поддержку войска. Так он стал «солдатским императором». Этим титулом солдаты приветствовали вождя-победителя на полях сражений. Нравы тогда были жестокими и соответствовали времени. Для празднования триумфа надо было убить в сражении не менее 5 тысяч врагов. По подсчетам Р. Вернера, за период с 435 г. по 350 г. до н. э. из 19 назначенных из-за внешней войны диктаторов 11 справляли триумф. В воздухе носилась идея диктатуры. Власть в столице из-за непрекращающихся гражданских смут и убийств пошатнулась. Не останавливаясь перед чудовищными преступлениями, претенденты на власть рвали друг у друга собственность, деньги, земли и посты. Путем проскрипций тогда делались огромные состояния. Сулла был умелым демагогом. Формально он вроде бы даже ратовал за демократию. Состав сената увеличил с 300 до 600 членов. На деле это был оплот олигархов и плутократов (как и Ельцин в России). Сулла фактически уничтожил опору реальной народной демократии, ограничив права народных трибунов. Он создал себе опору в лице 10 тысяч рабов (корнелиев).

    Гай Марий – полководец Рима


    Дав свободу этим элементам, он манипулировал ими, как манипулировал Ельцин коррумпированным чиновничеством и полууголовным сбродом. В конце концов он восстановил олигархическую республику, на деле выступая в роли монарха при этом строе. Что же касается господ сенаторов, то они исполняли при нем роль говорящих и голосующих статистов. Российский правовед и социолог Б. А. Кистяковский писал: «Со времени Суллы сенат оказался обладателем государственной власти, но лишился авторитета; «он имел право приказывать, но его приказания не имели силы». Ему были противопоставлены авторитеты или заговорщиков и революционеров, как Катилина и Спартак, или новых повелителей, как Красс, Помпей и Юлий Цезарь. Наконец, после возникновения принципата римский сенат утратил и авторитет, и власть, которые оба перешли к императорам. Но в правление неспособных императоров к сенату снова возвращалась тень былого авторитета». Примерно в таком же духе складывалась судьба сената и в России.

    Сцены из римской жизни


    Естественно, при нем крупные собственники вконец распоясались… Соперник Суллы Марий выстроил роскошную виллу в Кампании. Власти открыто занимались спекуляциями, вовлекая в сей бизнес своих детей и родственников. Дочь Суллы Корнелия купила виллу Мария за 75 000 денариев и продала ее за более чем 500 000 денариев. По данным тех, кто смог пережить семь лет гражданской войны, властью было роздано около 2,5 миллиарда сестерциев. В Италии брали всё, что плохо лежит (точно как у нас, в России). Марк Лициний Красс обладал 200 миллионами сестерциев, однако не желал считать себя богачом на том основании, что не мог содержать армию на годовой доход. Страну грабили те, что пришел к власти на волне народных чаяний и надежд. В Риме марианцы пытались сопротивляться, но офицерам и солдатам надоела власть демократов в столице. Явившиеся в армию их парламентарии были растерзаны солдатами на месте. Ненависть к былой власти была всеобщей. Ее никто не хотел защищать. В ходе гражданской войны произошел передел собственности среди римской аристократии. Это, так сказать, «материальная подкладка» любой гражданской войны и любых реформ.

    Знаменосец с портретом императора и воин с орлом


    Одержав ряд побед в Азии и Греции, Сулла вернулся в Италию. Он ввел режим неприкрытого террора. По некоторым данным, при нем перебили 90 сенаторов и 2600 всадников. Приближенные Суллы, его солдаты и вольноотпущенники, устроили кровавый передел имуществ казненных (таким путем многие из них стали богатыми). Целые города были отданы им на разграбление. И Сулла стал первым, кто составлял списки приговоренных к смерти, назначал подарки тем, кто их убьет, деньги – кто донесет, наказания – тем, кто приговоренных укроет. В 82 г. до н. э. впервые был принят закон, по которому Суллу назначили диктатором с неограниченными полномочиями на неопределенное время. Такого Рим еще не видел. Поэтому он сумел так легко прибрать Рим к рукам. Республика погибла. «Как только потребность в общем для всех законе и праве исчезает из сердца народа, на место закона и права становится отдельный человек. Поэтому люди не замечают тирании даже тогда, когда она уже наступила». Тирания Суллы, это надо учесть, стала ответом на другую тиранию. Марий-младший хотел бежать из Пренесте, где укрывался, но, узнав, что все выходы охраняются, предпочел покончить собой. Когда находящемуся в Риме Сулле принесли голову молодого «демократа» Мария, тот произнес по-гречески: «Надо сначала научиться грести, прежде чем держать руль» (Ф. Инар). Стоило бы это сказать в XX в. и «головам демократов» в России, тогда мы ныне не стали бы жертвой стольких трагедий.

    Представления на Колизее


    В столице диктатор устроил всё по своему желанию. Не было и речи о каких-либо законах, голосованиях и выборах по жребию. Римляне «от страха дрожали, попрятались, безмолвствовали», воздвигли конную статую с надписью: «Статуя Корнелия Суллы, счастливого императора». Это был тиран «не по избранию, а по силе и мощи». Чтобы оправдать свою диктатуру в глазах народа, он заявил собранию, что, по мнению его, Суллы, для Рима в настоящее время было бы полезно диктаторское правление, хотя этот обычай и прекратился 400 лет тому назад. Диктатура эта должна существовать до тех пор, пока римская держава, потрясенная междоусобицами, распрями и войнами, не укрепится. И чтобы у народного собрания не было сомнений в отношении того, кто же должен быть этим диктатором, он прямо заявил, что, по его мнению, именно он, Сулла, в настоящее время будет наиболее полезен для Рима. После долгого периода власти царей, а затем консульской демократии (в течение 100 олимпиад Римом управляли по году консулы) Рим вновь испробовал царскую власть. Многие называли власть Суллы общепризнанной тиранией. О том, что на деле представляла собой его власть, ни у кого не было сомнений: он истребил более 100 000, убил и изгнал многих. С тех пор то, что можно было бы назвать Terror Antiquus, стало обычной практикой Рима.

    В Риме это была первая успешная попытка захвата власти с помощью армии, вооруженным путем. Создан кровавый прецедент, который и стал популярен в дальнейшем. Как бы там ни было, Сулла пользовался огромным авторитетом у солдат. В 79 г. до н. э. он неожиданно добровольно уступил власть. Аппиан считал, что диктатор пресытился войнами, властью и Римом, а потому и уступил власть. Такая власть не могла держаться долго. В 78 г. до н. э. он умер, и говорят, был страшен даже после своей смерти. Полагаю, даже противников он удерживал не только террором.

    Кто такой Сулла? Одни клеймят его, видя в нем «кровавую руку олигархов». Моммзен, говоря о роли твердой руки, называл его «оплотом олигархов», что не совсем верно, ибо он почему-то ставит на одну доску олигархов и пролетариев. Он пишет: «Став самым абсолютным властелином, Сулла вместе с тем всегда твердо стоял на почве формального права; он обуздал ультрареакционную партию и уничтожил гракховские учреждения, которые в течение сорока лет ограничивали олигархию, т. е. капиталистов и столичный пролетариат, а затем и зазнавшихся военных в своем собственном штабе. Сулла создал для олигархии самое независимое положение, он отдал в ее руки в качестве послушного орудия государственные должности, отдал в распоряжение олигархии законодательство, суды, высшую военную и финансовую власть, создал для нее своего рода телохранителей в лице освобожденных рабов и своего рода армию в лице военных колонистов. А когда дело было завершено, творец уступил место своему творению». Олигархия – дьявольское творение. Однако со времен Суллы многие вожди станут опираться не на деньги, а на армию как на главную силу. В то же время Моммзен отмечал полнейшее отстутствие в нем политического эгоизма и почему-то ставил его на одну доску с Вашингтоном (пример явно неудачный, ибо Вашингтон, как и все политики Америки, крайне честолюбивы).

    Другие видели в нем борца с несправедливостью, бюрократией, даже чуть ли не народного мстителя (возможно не без оснований). Инар пишет: «Следовательно, объявляя задолго до окончательной победы то, что он рассчитывает отомстить за всех те, кто был жертвой марианских жестокостей, а также отомстить за Республику, подвергшуюся их лихоимству, Сулла в некотором роде заранее взял на себя возможность повышенного наблюдения за операциями по очистке: он был Мститель, и многие древние авторы свидетельствовали о реальности этой пропаганды. Когда Сулла, победитель, приказал убить Дамасиппа и весь сброд, увеличивший свое состояние на несчастьях Республики, был ли кто-нибудь, кто не приветствовал эту меру? Говорили, что они преступники, что эти мятежники, чьи опасные действия не прекращали тревожить государство, заслуживали смерти. И действительно, радикализация марианского режима в 83 и 82 годах напомнила всем, кто забыл, что он устанавливался на трупах…»

    Сулла – личность чрезвычайно яркая и неординарная. В культурном плане он был образованный человек (превосходно знал греческую литературу, философию). Когда один бездарный поэт преподнес ему стихотворный панегирик, он велел дать ему денег с одним условием, чтобы он впредь никогда больше не писал стихов. Как его оценивать? Дело не в том, был ли он холодным и расчетливым честолюбцем (да в политике иных, пожалуй, и не бывает), а вот важнее то, что он привнес в общество, что в нем изменил, как повлиял на судьбы Рима и историческое развитие ойкумены. Понимая всю спорность подобного вердикта, мы склонны считать, что Сулла выступил детонатором накапливавшейся годами народной ненависти к сенату, олигархам и аристократам… Сулла презирал не государственные учреждения, и не людей, а коррумпированных римских чиновников, зажравшихся богачей и правителей. Остерман так пишет о действиях Суллы: «Пожалуй, придется даже признать, что именно это спокойное попрание общепринятых нравственных основ общественных взаимоотношений явилось наиболее серьезным вкладом Суллы в эволюцию общественно-политической жизни Рима. Действительно, впервые в его истории доносительство и убийство политических противников с такой циничной откровенностью оплачивалось наличными деньгами. С неведомым до той поры бесстыдством имущество жертв тут же продавалось с молотка. А гнусное зрелище окровавленных голов, наваленных кучей на плитах римского форума! И, наконец, проскрипции – дьявольское изобретение, породившее отвратительную охоту на людей. А вокруг всего этого – бесчинство разнузданной солдатни, стихия насилия, разбоя, грабежей и убийства граждан, вовсе не причастных к политической борьбе. Да, после Суллы уже все было возможно! Через сорок лет проскрипции будут повторены Октавианом и Антонием в еще более отвратительном виде». Здесь многое верно схвачено и отмечено (в отношении тех, кто стал его жертвой), хотя ничего не говорится о тех, кто в свою очередь были жертвой чуть более мелких тиранов и кровопийц.

    Разве не так же нынешние «мудрецы» ломают голову над феноменом Сталина? Ведь он также презирал общепринятые нормы буржуазной «морали», впрочем, как и многих политиков-коллег. В нем также возобладало сатанинское начало, но дело свое он знал: политическая элита боялась его, как огня, и работала как бешеная.

    Понятно, что традиционная буржуазная историография (в лице ее корифееев) не могла простить Сулле жестокого обращения с привилегированными кругами римского общества (сенаторами, патрициями и богачами). Вольтер в «Письмах Меммия к Цицерону» (1771), в воображаемых эпистолах якобы обращенных к Цицерону, наряду с признанием заслуг Лукреция и призыва к материализму утверждает: «После Суллы Рим должен был возбуждать жалость мира, бичом которого он являлся. Мы плавали в собственной крови. По всему тому, что я вижу и слышу, я предчувствую: Цезарь вскоре будет убит… И что увидел и создал в течение всей своей жизни сам Цезарь? Он видел и творил несчастных». Так зарождался цезаризм.

    Римские легионеры


    Историк Аппиан (ок. 85/100—163/180), автор знаменитых «Гражданских войн», для которого демократия – «слово красивое, но всегда бесполезное», отметил, что после того как римляне в течение 100 олимпиад пользовались демократией, то есть управлялись консулами как годичными представителями государства, они познали царя или тирана в лице Суллы. Но то был царь или тиран «не по избранию, а по силе и мощи». Ранее мы сказали, что в глазах простого народа слово «тиран» часто звучало как сладкая музыка. Как так?! Не верите? Поверить действительно трудно, особенно если учесть, что в победоносной гражданской войне было истреблено более 100 000 «цветущего населения». Он убил и изгнал 90 сенаторов, до 15 консулов, да еще 2600 так называемых всадников. Причем у многих он конфисковал их имущество, а тела многих из них просто выбросил из могил! Но дело в том, что многие из них были ненавистны народу. Народ желал их смерти. Невозможно понять феномен Суллы, если не знать, что он даровал свободу 10 000 молодым крепким рабам, ранее принадлежавшим как раз тем самым убитым римлянам. Мало того – включил их в состав народного собрания! Кто был ничем – тот стал всем! Он наделил солдат 23 легионов, служивших в его армии, большим количеством земли в городах, частью еще не подвергшейся переделу, частью отнятой в виде штрафа от города. После всего этого он вдруг добровольно сложил с себя власть, отставил своих телохранителей и преспокойно появлялся везде один, без охраны. Можете себе представить появление одного Сталина?!

    Колизей. Современный вид


    Близилась эра Цезаря, одного из самых прославленных деятелей Рима. Цезарь (100 – 44 гг. до н. э.) – интереснейшая и, бесспорно, знаковая личность, потомок древнего рода, одной из наиболее знатных семей Лация. Он сам возводил свою родословную к героям «Илиады» и царям Рима. Цезарь – истинный сын того времени. В молодости, как и подобает юношам, он вкусил «от чаши модных наслаждений и пену и осадок». Занятия литературой чередовал с любовными интрижками, овладевал искусством поэзии. Неплохо ездил верхом и фехтовал. Умеренно попивал вино. Интересовался астрономией и естественными науками. И что естественно – женщинами… Будучи авантюристом и человеком хладного рассудка, он никому не платил долгов, никогда до конца не доверял женщинам и политикам. И тут был прав: первые наградили лысиной (за юношеские кудри он готов был впоследствии отдать все свои военные победы), вторые же – убили.

    Цезарь переходит Рубикон


    Начинал он с популистских шагов, что характерно для всех политиков. Будучи избран эдилом, то есть тем, кто должен был наблюдать за благоустройством и порядком в городе, Цезарь украсил форум и Капитолий новыми сооружениями. Позже он возвел Колизей. Возведя его руками рабов, он скажет: «Наконец-то я буду жить вечно!» Колизенй стал местом массовых зрелищ и пышных игр. Он окружил себя преданными ему лично людьми, подкупал сенаторов, против чего те, конечно, отнюдь не возражали. Не чуждый реформаторских устремлений, он довольно быстро уразумел, что реальных улучшений жизни для всего римского народа достичь непросто. И тогда он стал стремиться к перевороту. Помпей не без оснований упрекнул его в том, что именно обман народа и боязнь расплаты вынудили его на всеобщую смуту и переворот. Отсюда его участие в заговорах Катилины. Он расшатывал государство изнутри, жаждал личной власти. Катулл скажет: «Цезарь покушается теперь на государство уже не путем подкопа, но с осадными машинами». Правда, время от времени он с громкими лозунгами демагогического содержания обращался к народу. Хотя на самом деле глубоко презирал плебс. Позже Сенека скажет в письмах к Луцилию: «Ты спрашиваешь, чего тебе следует больше всего избегать? Толпы! Ведь к ней не подступиться без опасности!» И далее: «Нет врага хуже, чем толпа, в которой ты трешься… Чем сборище многолюдней, тем больше опасности». Но призывы держаться от народа подальше, возможно, еще допустимы для философа или писателя, но не для политика. Ведь Рим жил толпой. Цезарь не мог обойти ее своим вниманием. Впрочем, он не был бы цезарем, если бы не пытался Рим возвысить. Он одержал ряд ярких военных побед, взяв за 10 лет войны в Галлии штурмом 800 городов, покорив 300 народностей (сражался с 3 миллионами людей: из них 1 миллион уничтожил и столько же взял в плен). Его фраза о военной победе стала крылатой: «Пришел, увидел, победил» (veni, vidi, vici). Отважный и умелый воин, он передвигался быстро и стремительно, и не боялся опасностей. Был неприхотлив и прост в обращении. Хотя он и не отличался здоровьем (страдал головными болями и падучей болезнью), в решающие моменты боя вел себя достойно. Понимая, что власть становится добычей лишь решительных людей, он смело перешел речку Рубикон и вторгся в Италию. Тогда он и произнес фразу – «Жребий брошен!»

    19 января 49 г. до н. э. до Рима дошло известие о переходе Цезаря через реку Рубикон и о занятии им пограничного города Аримина. И тут надо отдать должное его решимости. Хотя он знал, что в Риме царит анархия и противная сторона не готова к борьбе, решиться на столкновение со своими соотечественниками было все же непросто. И он решил сыграть ва-банк: ночью силами одного легиона и 300 всадников перешел реку, не сообщив об этом остальной армии. Тогда он произнес знаменитую фразу: «Жребий брошен!» (Iacta alea est!) Он пообещал войску щедрые награды (солдатам всадническое состояние в 400 тысяч сестерций, всадническое кольцо, офицерам вдвое больше). Со времен Цезаря власть покупают!

    Его «корона» была добыта в долгой и изнурительной борьбе с Помпеем и его сторонниками… Помпей (106—48 гг. до н. э.) – сложная фигура, землевладелец и аристократ, прославленный воин и консул. За три месяца очистил Средиземное море от пиратов. В 67 г. до н. э. сенат дал ему на три года чрезвычайные полномочия. Вернувшийся в Рим Помпей оказался в политической изоляции. Сенат боялся блистательного полководца. Замечу, что в основе спора Цезаря с Помпеем лежало не только столкновение личных честолюбий, но и борьба за власть. Можно сказать, что на кону оказалось политическое устройство Рима. Помпей – представитель аристократической республики, тогда как Цезарь олицетворял собой будущую империю. «Оружием Помпея служил авторитет сената, Цезарь же был вооружен признанием и самоотверженностью солдат», – писал историк. Сенат как всегда занимал уклончивую позицию, смотря в сторону того, кто сильнее или больше даст. Что же касается солдат и офицеров, те, получив от Цезаря щедрые подачки, готовы были поддержать его претензии оружием. Плутарх писал, что когда один из военачальников Цезаря, посланный им в Рим, стоя перед зданием сената, услышал, что сенат отказывает Цезарю в продлении срока полномочий, он, положив руку на рукоять меча, воскликнул: «Ну, что ж, тогда вот это даст ему продление». В дальнейшем в Риме развернулась ожесточенная, упорная борьба между членами триумвирата, куда входили Помпей, Красс и Цезарь.

    Римский полководец Гней Помпей


    Судьба Помпея представляет для нас интерес прежде всего в том смысле, насколько судьба личности в политике зависит от обстоятельств, в которых он доказывает право на лидерство, а в какой степени эта судьба зависит от личных способностей и талантов, от дара политика убеждать и побеждать. Помпей представлял собой довольно часто встречающуюся фигуру политика, который большее значение придает внешним признакам власти (уважение, почет, должности, награды). Он всегда стремился к этой феерии, к этому празднику власти. В Риме прожженные олигархи-демократы сумели ловко использовать эти его человеческие слабости, осыпая его наградами и почестями. Помпей, стремясь к короне, но будучи по форме демократом, вынужден был выдавать себя за поборника народных прав. Ему казалось, что вполне достаточно прошлой громкой славы, чтобы на волне былой популярности прийти к власти. Однако в политике былые заслуги мало что значат. Там идет каждодневная, ежеминутная, ежесекундная битва, и в ней зачастую нет места компромиссам. Тут никакими волшебными заклинаниями не помочь.

    Легионер с орлом


    Помпей имел на руках все карты – и прежде всего армию. Моммзен заявляет: «Если может считаться счастьем получить корону без труда, то ни одному смертному счастье не улыбалось так, как Помпею; но человеку, лишенному мужества, не поможет и милость богов». Верно сказано. Он не смог объединить даже своих сторонников и перессорился со всеми. За ним была военная слава, влияние среди его солдат, но он медлил и колебался. Как скажет один из его политических противников, характеризуя политическое положение Помпея, он попытался в тиши сохранять свой «вышитый плащ триумфатора», пребывая в молчании и в бездействии. Бездействие же в политике это примерно то же, что и бездействие на поле сражения (и даже еще страшнее и губительнее). Вскоре у Помпея исчезла поддержка даже его ветеранов. Ведь демократы и аристократы, соединившись вместе, провалили предложение аграрного закона, по которому предусматривалось наделение солдат-ветеранов землей. Инициатива стала день за днем переходить к Цезарю. «Люди вдумчивые, без различия взглядов, давно уже поняли, что спор партий может быть разрешен не гражданской борьбой, а только военной силой», – пишет Моммзен. В Риме это вскоре станет правилом.

    Помпей покинул Италию, дошел до Брундизия, переправился на восточный берег Адриатического моря. «Какой позор, – восклицал римский историк Флор. – Помпей, глава сената, вершитель мира и войны, бежал из Италии без охраны на разбитом корабле, на котором он еще недавно справлял триумф». Далее по-следует ряд сражений. В одних из них успех был на стороне Цезаря, в других – на стороне помпеянцев. После разгрома легатов Помпея при Илерде (49 г. до н. э.) Цезаря в первый раз провозгласили диктатором. В битве при Диррахии Цезарь потерпел поражение. Солдаты его в панике бежали, оставив войску Помпея 32 знамени. Самого Цезаря тогда едва не убили. Однако Помпей не сумел наилучшим образом распорядиться победой, а предпочел ждать. Цезарь скажет после битвы: «Сегодня победа осталась бы за противниками, если бы у них было кому победить».

    Однако уже в Фарсальской битве, в Фессалии (48 г. до н. э.), Цезарь наголову разбил войско Помпея. Хотя соотношение сил в этом сражении явно было в пользу Помпея (у Помпея – 40 тысяч пехоты и до 4 тысяч кавалерии, а у Цезаря – 30 тысяч пехоты и 1 тысяча кавалерии). На поле боя осталось лежать 6 тысяч человек, 24 тысячи было им взято в плен. Тогда погибло большое количество рабов. Цезарь потерял, по его словам, всего 200 человек, в том числе 30 центурионов, захватив при этом 180 знамен и 9 серебряных орлов. Вот как сам Цезарь описал всё увиденное им в захваченном лагере Помпея: «В лагере Помпея можно было увидеть выстроенные беседки; на столах стояла масса серебряной посуды; пол в палатках был покрыт свежим дерном, а палатки Л. Лентула и некоторых других были даже обвиты плющом; много было и других указаний на чрезмерную роскошь и уверенность в победе. Ясно было, что люди, стремившиеся к ненужным наслаждениям, нисколько не боялись за судьбу этого дня. И такие люди упрекали в излишестве несчастное и выносливое войско Цезаря, которое всегда страдало от нужды в предметах первой необходимости! Когда наши были уже в лагере, Помпей сел на коня, снял с себя императорские отличия, бросился из лагеря задними воротами и точас же рысью поскакал в Ларису. Но и там он не стал задерживаться. Вместе с немногими друзьями, которые в бегстве присоединились к нему, и в сопровождении тридцати всадников он все с той же быстротой скакал день и ночь к морю. Здесь он сел на корабль с хлебом и, как говорили, часто при этом жаловался на то, что обманулся в своих предположениях: как раз те части, от которых он ожидал победы, обратились в бегство и предали его». Исход битвы при Фарсале решил шестикогортный резерв Цезаря и его искусство полководца.

    Триумфальная процессия на римском форуме


    Конечно, многие граждане Рима встретили победу Цезаря без воодушевления. Горько им было наблюдать за схваткой соотечественников. Многие откровенно сожалели о гражданской смуте. «Я здесь не стану, – заметил Веллей Патеркул по поводу битвы, – описывать бедствия этого столь кровавого для римского имени дня, потоки крови, которые лились с обеих сторон, столкновение двух вождей римского государства, конец великого человека, одного из светочей Рима, вместе с которым погибло столько помпеянцев». Большую часть пленных Цезарь включил в свои легионы, многим знатным римлянам даровал прощение (в том числе и Катону). Помпей бежал в Египет, где был предательски убит по приказу Птолемея XIII. Убили и его старшего сына Гнея. Возможно, заслуги Помпея иные историки превозносили не по праву. О роли Помпея Маркс писал Энгельсу в язвительном тоне: «Помпей… незаслуженно вошел в славу сначала благодаря присвоению успехов Лукулла (против Митридата), затем успехов Сертория (в Испании) и т. п. Как генерал – римский Одиллон Барро. Как только пытается показать в борьбе против Цезаря свои таланты – ничтожество» (1861).

    На Цезаря же уже работала его слава непобедимого полководца. Когда Цезарь направился на Восток, желая узнать, куда бежал Помпей, и стал переправляться через Геллеспонт на маленьких судах, его противник Кассий случайно вышел на него с большими военными кораблями. Если бы Кассий напал на Цезаря со своими 70 триремами, он наверняка бы разбил его и тот бы погиб. Но страх перед Цезарем был столь велик, что тот сдался (отомстив потом, коварно убив всевластного диктатора). Дальше последовала громкая победа Цезаря в Африке. Здесь он уничтожил последнего защитника Республики – великого Катона. Это была легендарная личность, которого Сенека называл существом «чистейшим» и «святейшим», коего Саллюстий причислил к двум великим героям (одним из них он назвал друга, Цезаря), о котором Веллей Патеркул, придворный историк Тиберия, сказал, что тот духом приближается «уже не к людям, а к богам».

    Э. Делакруа. Смерть Катона


    Узнав о поражении армии помпеянцев, Катон, это римский Дон Кихот, решил не сдаваться Цезарю на милость, хотя и не препятствовал невольному общему бегству войск. Он принял ванну, сел за ужин, а затем отошел ко сну, не изменив привычкам. Тем же, кто попытался его уговорить примириться с Цезарем, он, смеясь, ответил, что не нуждается в этом совершенно. От близких потребовал дать ему кинжал, ибо не желал, чтобы его передали врагу живым. Аппий в «Граждан-ских войнах» говорит, что, окончив читать диалог Платона и полагая, что все близкие заснули, Катон поразил себя кинжалом в сердце. Когда выпали внутренности и люди услышали его стон, врачи попытались было вернуть его к жизни, сшив разорванные части, но упрямый Катон разбередил свою рану – и вскоре умер. Узнав о смерти Катона, Цезарь с досадой скажет: он погубил себя из-за зависти, не дав шанса совершить красивую демонстрацию помилования. После столь весомых побед Цезарь справил четыре триумфа зараз. Денег в этих триумфах, сообщают, было взято 65 000 талантов, а 2822 золотых венка весили около 20 414 фунтов. Цезарь щедро расплатился с войском, перевыполнив все свои обещания: каждому солдату дал он 5000 аттических драхм, центуриону – вдвое больше, трибуну, равно как и начальнику конницы, вдвое больше. Не забыл и плебс, дав каждому плебею по аттической мине, при этом подарив народу еще и красивые зрелища.

    Укрепившись во власти, Цезарь стал господином в Риме и на Востоке. Будучи еще консулом, он принял ряд важных политических мер, укреплявших Римское государство: провел закон о муниципиях, предоставлявший городам автономию в разрешении местных вопросов, установил правила проведения ценза, порядок выборов городских магистратов, предоставив ряд привилегий ветеранам, ограничил право плутократических ассоциаций, принял законы, ограждавшие права должников, для пресечения ростовщичества и спекуляции Цезарь ограничил денежные суммы, что были в ведении отдельных лиц, упорядочил налоговую систему, провел строгий закон против вымогательств в провинциях (направленный против поборов со стороны местных властей и чиновников), выселил бездомную и безработную бедноту из Рима в колонии (80 тысяч). Он же попытался провести ряд аграрных законов и приструнить могущественных и всесильных римских сенаторов.

    Г. Летьер. Смерть Катона Утического


    Можно перечислить и ряд других весьма конструктивных шагов Цезаря… Прежде всего он постарался смягчить остроту долговой проблемы римского народа. Так, он отменил задолженность по квартирной плате за минувший год, если эта плата не превышала 2000 сестерциев за месяц в Риме и 500 сестерциев в италийских городах. Тогда же общая сумма долга граждан была сокращена примерно на треть (им зачли уже выплаченные проценты). Ростовщикам было запрещено повышать процентные ставки свыше нормы (0,5 % в месяц, 6 % в год). Он смог изыскать средства для выплаты щедрых нраград воинам (20 тыс. сестерциев каждому легионеру и в 2–3 раза больше центурионам). Сыграла роль и та добыча, что была получена в результате побед над галлами, конфискации больших состояний Помпея и его сторонников, а также богатства Птолемеев и Клеопатры. Осуществил он и одну из крупнейших римских золотых эмиссий, приказав чеканить монеты из золота. Цезарь упорядочил систему местного самоуправления. Ему удалось вернуть на земли массы римских легионеров (свыше 100 тыс. человек он вывел на земельные участки). Частично это было сделано за счет конфискаций земель Помпея и его сторонников (Агенобарба и др.), но главное благодаря тому, что он скупил остатки государственных земель (ager publicus), а также наладил раздачу земель в провинциях. Свободной земли было много, и он мог ее законно распределять среди его ветеранов. Тем самым он обеспечил поддержку армии и углубил процесс романизации провинций, поддержав сельское хозяйство.

    Кельтский вождь из Галлии времен Цезаря


    Простой люд он привлек пышными зрелищами и раздачей подарков. Знатных привлек тем, что расширил состав сената до 900 человек (при Сулле тот возрос с 300 до 600 человек). В то же время он пытался активизировать хозяйственную деятельность. Одни получили землю. Другие занялись доходными хозяйствами или торговлей. Восстанавливались ранее разрушенные крупнейшие торговые порты (Коринф и Карфаген). Порт Остия был реконструирован. В то же время им был принят закон против роскоши (дорогостоящих погребений, роскошных пиршеств, помпезных домов и т. д.). Запрещалось иметь при себе наличными свыше 60 тысяч сестерций. Число римских граждан – люмпен-пролетариев – при Цезаре сократилось с 320 тысяч до 150 тысяч человек (т. е. тех, кто был включен в списки получателей бесплатного хлеба из закромов государства). Одним словом, сделано было немало, чтобы реально улучшить жизнь значительной части римлян.

    Капитолийская площадь


    Немалые усилия предприняты им и в сфере образования. Иные утверждают, что он произвел чуть ли не революцию в данной области. Хотя это утверждение представляется натянутым. Правительство выступало с позиций просвещенного абсолютизма. Создавалась по сути дела новая империя (италийско-эллинская). А чем же славны цезари и премьеры как не усилиями по развитию образования, наук и культуры?! Цезарь предоставил всем преподавателям свободных наук и столичным врачам право римского гражданства. Мудрый шаг, способствоваший тому, чтобы под сень Рима тут же устремились лучшие головы и умы. С этого закона начиналось строительство системы высшего образования в Риме. Однако в целом ситуация была скорее негативной. «Вообще же образование находилось скорее в упадке, чем прогрессировало. Разорение италийских городов, наплыв массы чуждых элементов, политическое, экономическое и нравственное одичание нации, а главное, разрушительные гражданские войны более искажали язык, чем могли поправить дело все школьные преподаватели на свете», – заключает Моммзен. Возможно, стоит напомнить о том, что после его смерти в Римской империи была введена новая система летосчисления (45 г. до н. э.), получившая название юлианского календаря. Система (автор – александрийский астроном Созиген) просуществовала до XVI–XIX вв. (а в России до 1918 г.).

    Юлий Цезарь


    Были у Цезаря и другие полезные деяния. Недаром многие авторы считают его революционером в политике и культуре. Он основал в столице знаменитую публичную библиотеку, назначив главой ее энциклопедиста Марка Теренция Варрона (116 – 27 гг. до н. э.). Варрон был крупнейшим и наиболее плодовитым римским ученым. Количество написанных им сочинений поистине огромно (их свыше 600, в том числе, увы, утерянное произведение в 41 книге «Человеческие и божественные древности»). Всю свою жизнь он посвятил науке как филолог, антиквар и историограф, пытаясь сохранить от забвения славное прошлое своего народа, защищая староримские законы и нравы против чуждых влияний. Научный авторитет его был неоспоримым. Следует добавить, что его труды подготовили блестящий век Августа. Все эти достижения были отмечены сенатом и народом. В 63 г. до н. э. Цезарь был избран великим понтификом (духовным главой народа), в 48 г. получил пожизненную трибунскую власть. Наконец, в 44 г. сенат дает ему титул пожизненного, вечного диктатора (dictator in perpetuum).

    Подобно Помпею и Сулле он сосредоточил в руках должности несовместимые с точки зрения римских правовых норм. Их совокупность означала пожизненную монархическую власть (распоряжение казной, правом войны и мира). При всей не-ординарности натуры, Цезарь стал жертвой самовластья. Оттолкнув от себя и республиканцев и демократов, испытывая глухую неприязнь народа (который, как известно, крайне непостоянен в своей любви и ненависти), он был обречен. Дорога братоубийственному кинжалу была открыта. Где цезари и бандиты, там всегда где-то поблизости и кинжал!

    Бюст Катона Утического. I в. до н.э.


    Ему вменяют в вину то, что он стал одним из основателей цезаризма (синоним – бонапартизм). Действительно, если сначала он был назначен диктатором на 10 лет, то в 45 г. до н. э. римский сенат провозгласил его «вечным диктатором», то есть постоянным правителем. Он получил и пожизненные права народного трибуна. Его особа стала считаться священной. Никто не имел права покуситься на его особу. Став цензором, великим понтификом, императором, постоянным проконсулом, он обрел право рекомендовать сенату людей на важнейшие посты (консулов, преторов, эдилов). Одним словом, Цезарь сделался всевластным, что было дополнено соответственно всеми внешними атрибутами (пурпурный плащ триумфатора, лавровый венок, особые сапоги красного цвета и специальное кресло из слоновой кости с золотыми украшениями). Правда, Маркс презрительно характеризовал подобное явление, говоря о несколько легковесно и пренебрежительно о «так называемом цезаризме». Однако и наше время показывает – «цезаризм жив»!

    Так что же это такое? Узурпация власти не только одной партией, властной группой, но и отдельной личностью с опорой на армию (на силовые структуры). Кстати говоря, опять же приведу пример из античности… Величайший воин и герой античности, Эпаминонд, разбивший доселе непобедимую Спарту, также в некий исторически судьбоносный час оказался перед выбором. Дело в том, что срок его власти как главнокомандующего (беотарха) истек, а в Фивах смертной казни должен был быть подвергнут всякий, кто затягивал срок ее сложения. Но Эпаминонд, думая в первую очередь о судьбах родины, счел несвоевременным сей закон, в трудные для страны дни продолжая оставаться главой (беотархом). И когда положение казалось многим безнадежным, войска вновь выбрали его вождем. Судьи, которые, казалось бы, должны были осудить его за превышение срока нахождения у власти, отказались даже поставить вопрос на голосование и утвердили его. Эпаминонд, преступив букву закона, вернул Элладе свободу и независимость.

    Обычно цезаризм отличается тираническим антидемократическим правлением. Иные римляне характеризовали режим Цезаря как тиранию. Катон Младший (Утический) заявил, что «сенат сам устраивает тирана в своей цитадели». Но кто виноват в том? Ведь, проявив готовность следовать за Цезарем, римский народ и парламент сами же возвысили его. Они намеревались воздвигнуть ему статую, у ног которой лежала бы вся земная сфера. Там должно быть начертано: «Полубогу»! Так же повела себя и обезумевшая римская толпа, посвящавшая ему (живому) храмы, переименовавшая месяцы в его честь (квинтилий в июль). Цезарь принимал почести без всякой меры: бессменное консульство, титул отца отечества, пожизненную диктатуру, имя императора и т. д. Власть его готова была сделаться царской. Окружение потворствовало. На что оно рассчитывало?! На то, что власть, добытая с помощью меча, будет вечной? Цезарь надеялся на это, ибо армия обожала своего талантливого стратега, отличавшегося к тому же щедростью. Однако тут Соломон абсолютно прав: «Придет гордость, придет и посрамление». Меч, который порой обеспечивает доступ к власти, плох лишь одним – он же с легкостью ее и отнимает (нередко вместе с жизнью диктатора).

    Время Цезаря – время сплошных завоевательных походов и грабежей. Он и сам признает в своих «Записках», что покорил всю Галлию и опустошил земли германцев и других племен («вся эта местность была опустошена»). Солдаты легионов, если убрать героический фон, предстают в наших глазах грабителями и наемниками, искателями удачи, покушающимися на свободу галлов… Он пишет: «Солдаты Цезаря самоотверженно выносили все лишения в зимние дни от очень трудных походов и невыносимых холодов. В награду за эти лишения и выносливость он обещал, в виде денег от добычи, каждому рядовому по двести сестерциев, а центуриону – по тысяче». В его голове рождались амбициозные планы. Уже в его бытность императором он заявил: «Я прикажу перенести пирамиды в Рим».

    Римский корабль идет в атаку


    Войны доставляли Риму массу рабов, лишая работы свободных земледельцев. Потеряв работу, те направлялись в Рим, где пополняли собой толпы люмпенов.

    В «Записках» Цезаря, написанных, казалось, в объективистском духе, сквозь постоянные упоминания о своем якобы милосердии и человеколюбии, нет-нет да проскальзывают реальные оценки тех ситуаций… Так, Цезарь говорит о том, что посланные им римские легионы и вспомогательные войска во все стороны земли галльского вождя Амбиорига «разорили всю страну убийствами, пожарами и грабежами, перебили и взяли в плен много народа». Конечно, галлы ненавидели римлян, поскольку их выселяли из городов или вынуждали бежать оттуда. Как могли относиться они к римлянам, к тому же Цезарю, чья «мягкость всем известна» (это слова самого Цезаря), если он «решил устрашить остальных примерной карой: всем, кто носил оружие, он приказал отрубить руки, но даровал им жизнь, чтобы тем нагляднее было наказание за их преступление». Он приказал держать пленников в цепях. Знаменательно то, что в борьбе против галлов «благородные римляне» не останавливались перед посылкой убийц во время официальных переговоров о мире (им под видом послов посланы были центурионы-убийцы). И все-таки галлы продолжали упорно сопротивляться.

    Вождь галлов – Верцингеторикс


    Конечно, никого не могли ввести в заблуждение ни его стремление «сохранять дружественные отношения с общинами», ни обращение к галлам «в лестных выражениях». Несмотря на то что в 53 г. до н. э. Цезарь провел в Лютеции (Париже) общегалльский съезд, где союзные Риму вожди осудили повстанцев, несмотря на то что римляне разбили сенонов, треворов, другие мятежные племена, огонь освободительной войны не утихал. Вскоре восстание разгорелось с новой силой. Восстали карнуты и перебили всех римских граждан в городе Ценаб (Орлеан).

    Верцингеторикс сдается на милость Цезарю


    Восстание охватило страну. Во главе его стоял талантливый полководец галлов – вождь авернов Верцингеторикс. Вскоре его провозгласили царем. Он умело использовал тактику партизанской войны, нападал на мелкие римские отряды, перерезал маршруты снабжения римской армии. Чтобы лишить врага мест для отдыха и пополнения сил, галлы даже сожгли несколько десятков собственных городов и поселений. В битве за крупнейший город Галлии, Аварик (Бурж), Верцингеторикс сражался отчаянно и мужественно. Город был взят Цезарем только после долгой и тяжелой осады. О том, сколь жестокой и кровавой была битва, говорят и цифры: из 40 тысяч жителей города уцелело лишь 500 человек. В последней решающей битве, у города Алезия, галлы потерпели поражение. Римляне захватили 74 знамени противника и отважного Верцингеторикса. Вождя держали в плену долгих шесть лет, провели в триумфальной процессии в качестве живого трофея, а затем «благородные римляне» убили славного галла.

    Цезарь утверждает, что «не налагал никаких тяжелых повинностей и вообще старался смягчить для истощенной столькими несчастливыми сражениями Галлии условия подчинения римской власти». Увы, наш славный Цезарь в данном случае нагло и откровенно лжет… Кроме римских союзников среди галлов (ремы, лингоны и эдуи), все остальные племена были обложены единым фиксированным налогом. Сумма налога (трибута) для Трансальпийской Галлии в его времена достигала астрономической суммы в 40 миллионов сестерциев (или 10 миллионов денариев).

    В историографии ученые поделились на сторонников и противников Цезаря. Первых, вероятно, гораздо больше, чем вторых. Для одних он безусловно – «наш герой» (Р. Этьен), для других – политический авантюрист и диктатор (Р. Виппер). Первый из них так оценивает его политику. Цезарь оказался прекрасным правителем и способным военачальником. Он постарался искоренить последние проявления «варварства», уменьшал подати, устанавливал правосудие, проявлял гуманность по отношению к беднякам и уроженцам провинции. Он проявил себя как очень искусный дипломат и способный военачальник. Он способствовал принятию законов о земле, в результате которого получателями наделов стали солдаты и городские пролетарии. Он стал по сути дела единоличным хозяином страны, ибо ему на пять лет вручили бразды правления и войско, имея право начинать войну. Это позволило ему, как заметил историк, «всех оседлать». Свою власть он, похоже, воспринял слишком буквально, однако Цезарь бесспорно был умным и тонким стратегом и сильным тактиком в военном деле, а не только обладал «харизмой полководца».

    Богиня победы. 70-е—80-е гг. н.в.


    Цезарь принимал решения после тщательного обдумывания, приходя к ним логичным и рациональным путем. Был стремителен и физически вынослив. Передвигался быстро… Будучи отличным наездником, он, чтобы нагнать свое войско, преодолевал верхом невероятные расстояния. Умея без устали ходить, он продвигался вперед днем и ночью. Во время сражений он постоянно был на виду как у противника, так и у своих войск: его красный плащ командующего привлекал к себе удары первых и надежды последних. Будучи смелым до безрассудства, он личным примером поддерживал храбрость в своих людях. Он часто рисковал собственной жизнью для того, чтобы показать войску, что жизнь солдата ценнее его собственной жизни. Так, он без колебаний вырвал щит из рук одного из солдат и вышел на передовую линию. Во время битвы при Мунде в Испании все видели, как он в одиночку ринулся вперед с обнаженной головой, отражая щитом брошенные противником дротики, и приблизился к вражескому строю на расстояние шести метров! Увидев безумную храбрость их вождя, римские легионеры перестроились и вновь пошли в решительную атаку. Требовательно относясь к самому себе и никогда не отдыхая, он мог требовать жертв и от других, но старался при этом беречь своих людей и избегать бессмысленных потерь (Р. Этьен). Будучи прост в общении, Цезарь знал по имени каждого центуриона. Он всегда лично поздравлял своих воинов с победой, проявлял неустанную заботу о снабжении войск и старался сберечь их в битвах. Мог ли такой военачальник, столь близкий солдатам, не стать популярным и среди всего рим-ского народа?!

    Встреча Цезаря и юной Клеопатры


    О любовных похождениях Цезаря ходили легенды. Цезарь преследовал своими ухаживаниями и домогательствами многих семейных женщин, так что Курион Старший называл его «мужем всех жен и женою всех мужей», а один из современных историков – «гениально безнравственной личностью». Оседлав едва ли не большую часть знатных женщин из римского сенатского клана, он частенько соблазнял также и жен знатных провинциалов, но, видимо, при этом щедро оплачивал любовные ласки и развлечения. Не зря же среди его солдат в ходу была песенка, которую те во весь голос распевали во время галльского триумфа Цезаря в 46 г. до н. э.:

    Прячьте жен: ведем в город
    лысого развратника.
    Деньги, занятые в Риме,
    проблудил ты в Галлии.

    Известно, что среди его любовниц были царицы: это и Клеопатра, и царица Мавритании Эвноя, жена Богуда. Говаривали, что он соблазнил Сервилию, мать Марка Брута. Ходил слух, что тот являлся ему сыном. Во всяком случае, он осыпал ее дорогими подарками, помог в ее пользу отсудить огромные владения, продававшиеся с аукциона. Он умел обольщать женщин и толпу. Те и другие живут эмоциями, а не разумом. Кроме того, Цезарь был создан для завоеваний. Толпа и женщины схожи: они обожают тех, кто хочет повелевать и умеет это делать. «Сила соблазнителя не ограничивалась сферой чувственности. Умея пленять сердца и тела, он (Цезарь) стремился, благодаря свойственной ему харизме, управлять миром и хотел установить в нем свое царствие (regnum)». Сомнительная репутация Цезаря (как содомита или гомосексуалиста) возникла после пребывания того в гостях у царя Никомеда, которому он якобы в виде шутки, прислуживал виночерпием на большом празднике и которому, опять же якобы дважды отдавался. Слух этот никто не подтвердил. Хотя факт любовных связей Цезаря опровергать никто и не пытался. Помимо трех-четырех законных жен, он имел бесчисленное множество любовниц. Поэт Байрон точно заметил:

    Любовь! Сам Цезарь был твоим
    ценителем,
    Рабом – Антоний, Флавий – знатоком,
    Катулл – учеником, Назон – учителем,
    А Сафо – синим ревностным чулком…

    Представим позицию и другой стороны… «Антицезарианцы» выступают с более серьезными обвинениями. В книге Р. Виппера «Рим» говорится о том, как Цезарь открыл путь политическому подкупу и скандалу. Он получил возможность организовать средства подкупа в доселе неслыханных размерах. Из награбленного в Галлии золота им давались ссуды задолжавшим сенаторам, сыпались подарки господам и клиентам, и даже рабам, которые имели влияние на своих патронов. Светоний не скрывает от нас нисколько, каков был круг тех людей, что стремились к этим щедрым подачкам колониального императора: все, кто находился под судом, те, кто запутался в долгах, промотавшаяся молодежь и т. п. Если только преступления и долги не превосходили всякие меры, все подобные элементы находили в Цезаре лучшую защиту и покровительство; а тем, кому помочь было невозможно, он прямо говорил: «Вам нужна гражданская война». Цезарь угощал римский народ из тех же неисчерпаемых запасов храмовых и других сокровищ Галлии. Он забавлял его играми. Число праздничных дней заметно возросло. Кругом наживались его подчиненные и военачальники, пользуясь предоставленными им правами… Как пример тогдашних нравов и порядков, напомним, как некий Лабиен выстроил в Пицене целый город на свои средства. По мнению Р. Виппера, Цезарь впервые встал в центре грандиозной аферы римского грюндерства, то есть открытой торговли должностями или проституирования республиканских учреждений. Притчей во языцех стала неразборчивость Цезаря в средствах: похитил с холма Капитолия 3000 фунтов золота, заменив их медью (в Риме, в храме Сатурн, хранилось 13 тонн золота и 144 тонны серебра). Светоний напишет: «Уже и народ (вначале бурно приветствовавший его избрание. – В. М.) не был рад положению в государстве. Тайно и явно возмущаясь самовластием, он искал освободителей. В XIX в. поэт Байрон скажет, что Цезарь, если называть вещи своими именами, должен был бы сам в конце концов устыдиться всех своих деяний.

    Юлий Цезарь. Берлин


    А вот как охарактеризовал деяния Цезаря другой «антицезарианец» (известный историк М. М. Покровский): «Стремясь к полному единовластию, Цезарь не только относится с полным пренебрежением к сенату, но не уважает и демократических учреждений. Так, он смещает неугодных ему народных трибунов Цесетия и Марулла, нарушает основные права комиций, которые теперь должны беспрекословно набирать его собственных кандидатов на должности. Мало того, в последний год своей жизни он назначает высших магистратов на несколько лет вперед; далее он оставляет в составе присяжных только сенаторов и всадников и исключает плебеев – эрарных трибунов, входивших в него со времен первого консульства Помпея (70 г.); он распускает демократические клубы, учрежденные Клодием, а главное – он сосредотачивает в своих руках все высшие государственные должности вместе с трибунской властью и пожизненной диктатурой, которая и вообще была немыслима в прежнем республиканском строе и стала особенно одиозной со времени Суллы. Кончилось дело тем, что он вооружил против себя даже своих ближайших помощников, которые выросли в атмосфере большой республиканской свободы, а теперь оказались простыми адъютантами и чиновниками всемогущего властелина. Началось дело с отпадения еще в начале гражданской войны его главного легата Лабиэна и кончилось заговором на его жизнь со стороны его близких «друзей». Политика вообще редко позволяет себе такую роскошь, как дружеские отношения между субъектами политического процесса (в любой стране и в любое время).

    Интересно, кто именно поддержал приход Цезаря во власть. Ясно, это были не труженики, скорее авантюристы: спекулянты, воры, политические проходимцы, задолжавшие сенаторы, алчные и по уши погрязшие в коррупции чиновники, торгующие должностями в Риме, вассальные царьки некоторых восточных регионов, военные, коих он одаривал подарками, порой отдав в их руки столько суверенитета, «сколько они проглотят». Его, как и Ельцина при расстреле им Белого дома, поддержали уголовные элементы (вроде Клодия)… Вооруженные банды рабов устраивали убийства несогласных с Цезарем граждан, осаждали дома, устраивая погромы на улицах (плебс). Цезарь – это царь и харизматик, ставший главой республики. В достижении цели он не стеснялся обращаться к самым гнусным и откровенно бандитским элементам, подкармливая банды Клодия.

    Голова так называемого Брута


    Наличие в жизни Рима такого рода полуофициальных банд, на которые власть закрывала глаза, конечно, имело под собой серьезные экономико-политические мотивы. Нам представляется, что Клодий выступил в те времена своего рода тараном, который должен был добить старую Республику (точнее, ее останки) в конституции, аппарате, в традициях. Р. Виппер отмечает этот важный момент: властители, не имея сил подчинить себе центральный правительственный орган, старались терроризировать его, устранить возможность правильных дебатов, фактически упразднить его. У Цезаря был искусный агент, Клодий, организатор вооруженных банд, способных расстроить любое собрание. Клодий с его бандами был «очень нужный человек». Сей трибун был нужен Цезарю примерно так же, как были необходимы российской денежной олигархии банды «демократов», «правозащитников» и воров в конце XX в., чтобы с их помощью, на волне демократии, выйти из тени и утвердиться при Горбачеве и Ельцине. Словно стая шакалов и гиен, бросились они на институты власти и государства (при благосклонном отношении к их деяниям со стороны преступных вождей).

    А разве тому, что происходило в Чечне (с приходом к власти Дудаева, Масхадова и Басаева, бандитов и дружков иных олигархов), не подошли бы слова, характеризующие действия в Риме Цезаря и Клодия: «Разгон всех собраний и заседаний с помощью вооруженного сброда, осада граждан в их домах, погромы на улицах – весь этот аппарат Клодия имеет мало общего с политикой… Но по этому же самому он не имеет ничего общего с демократией; с другой стороны, никак нельзя отделить Цезаря от Клодия; это были теснейшие союзники, причем один работал для другого». Цезарь присылал погромщикам обильные средства, те фактически управлялись из центра и правительства. Мы помним и разгром КГБ, и взрвыв домов в Москве и России, Беслан и Нальчик (наглые действия банд, махинации с авизо и т. д.). Банды «демократии» делали всё, чтобы окончательно уничтожить Россию.

    Кстати, Клодий работал на Цезаря не только на политической, но и домашней арене. Видимо, все же по наущению самого хозяина, тот, переодетый арфисткой во время праздника богини Bona Dea, пробрался к жене Цезаря и соблазнил ее. Так что и Цезаря условно можно назвать рогоносцем. Но тот развелся с женой, ограничившись знаковой фразой: «Жена Цезаря должна быть вне подозрений».

    Времена тогда были, конечно же, дикие и очень далекие от цивилизованности. Вспомним, как ранее Митридат перерезал всех римских граждан, захватил часть владений Рима в Малой Азии, или то, как затем Сулла ужасающим образом расправился с «демократами» под равнодушное молчание и аплодисменты римского народа. «Величайшее поощрение преступления – безнаказанность», – говорил Цицерон. Если сама эпоха преступна, то одно преступление будет открывать путь другим. И не было видно им конца и края. И Цезарь – вовсе не исключение в истории.

    Форум Юлия


    Однако, разумеется, не только эти несомненные слабости привели Цезаря к гибели. Были и личностные мотивы у противников. Цезарь, будучи человеком талантливым и довольно-таки одаренным, не учитывал роли ничтожеств и завистников в человеческой истории. А эта роль всегда была велика. Ведь значительное число людей крайне болезненно воспринимает достижения и успехи других. И если эти успехи растут и множатся, если человек идет от победы к победе, то найдутся сотни, тысячи завистников (и прежде всего из ближайшего окружения победителя, героя, таланта). Они приложат все усилия, чтоб погубить яркую и героическую личность. И здесь трудно найти средство, которое могло бы предотвратить подобный заговор (хотя бы даже внутренний и неявный). В итоге Цезарь встал на путь компромиссов с властью, который его и погубил.

    В работе «История Древнего Рима» (под ред В. Кузищина) о политике Цезаря авторы пишут: «Как опытный и дальновидный политик, Цезарь понимал опасность и непредсказуемость радикальных мер. Вот почему многие его реформы носят компромиссный, примиряющий интересы различных социальных прослоек характер. Вообще Цезарь рассматривал в качестве руководящего принципа всей своей деятельности социальный консенсус (concordia ordinum) и примирение противоборствующих сил на основе раскаяния побежденных и пощады со стороны победителей (clementia et misericordia). Помня былой ужас сулланских проскрипций и террора марианцев, Цезарь стремился максимально смягчить ужасы граждан-ской войны. Конечно, и ему приходилось прибегать к наказаниям, конфискациям, изгнаниям, в битвах погибло большое число его противников. Но Цезарь уже с самого начала гражданской войны стал проводить политику милосердия по отношению к сдавшемуся противнику, и первый тому пример – отношение к воинам Домиция Агенобарба под Корфинием. Цезарем были прощены и приближены, в том числе получили высшие магистратуры, многие его самые фанатичные противники из среды римской аристократии, например Кассий, Марцелл, Брут. Это была гуманная дальновидная политика. Цезарь, возможно, один из немногих политиков мировой истории (может быть, единственный), который не дал развиться в своей душе жесткости, мести и ненависти и всеми доступными ему средствами стремился к согласию и консолидации во имя высших государственных интересов». Можно бы целиком и полностью согласиться с этой посылкой. Если бы речь шла не о политике, где слабых и гуманных людей тут же сжирают, как если бы он попал к воинственно-кровожадным каннибалам.

    Заговор против Цезаря, почти неизбежный, вызревал в среде республиканцев. В самом начале карьеры Цезаря консул Гай Марцелл бросил в лицо сенаторам фразу в каком-то смысле пророческую: «Радуйтесь своей победе и получайте в Цезаре деспота». С приходом к власти Цезаря республика была похоронена. В заговоре против Цезаря участвовало более 60 человек (Гай, Кассий, Марк Брут, Децим Брут, другие). Была ли так уж случайной его гибель? Р. Этьен считает, что причины гибели Цезаря лежат скорее в нем самом, чем в его противниках. Но попытки убить его предпринимались и ранее (это пытался сделать один раб в 59 г.). В действительности заговорщики восстали как раз против диктатуры правления одного человека. Цезарь опирался на единственную свою партию, прочих отстранив от власти. Это обстоятельство приблизило трагедию. Когда убийцы напали, Цезарь отбивался голыми руками отчаянно и пал «с яростными криками, как дикий зверь». К сожалению, рядом с ним не было охраны (он ее терпеть не мог). Марк Антоний в этот решающий момент бежал вместе со всеми друзьями Цезаря. На теле покойного Цезаря впоследствии насчитали двадцать три ножевых раны.

    Убийство Цезаря заговорщиками


    Убивший Цезаря Брут считал, что он происходит от того Брута, который изгнал последнего римского царя Тарквиния Гордого. Кем в действительности был Брут? Был ли он, как это утверждала молва, незаконнорожденным сыном Цезаря? Известно, что на позиции признания отцовства Цезаря стояли историки Плутарх, Аппиан, Веллей Патеркул и многие другие. Как подтверждение этого приводят знаменитые предсмертные слова Цезаря: «И ты, сынок» (которые тот произнес по-гречески). Однако такое родство все же маловероятно (по многим причинам). Брут родился в 85 г. до н. э. Его матери Сервилии было 14, а Цезарю всего 15 лет. В столь ранние сроки римлянки не рожали, а римляне не становились отцами. Но главное даже не в этом. Сам Брут был твердо убежден, что род его ведет происхождение от Луция Юния Брута – основателя республики. Кроме того, никто бы и не привлек его к заговору, если хотя бы на одно мгновение кто-то мог предположить, что тому придется убивать собственного отца. Это просто было немыслимо, зная то уважение, что испытывали римляне к своим отцам.

    При всех личных качествах наших героев (хороших и плохих), надо понимать ту ситуацию, в которой оказался Рим в эпоху Цезаря. Рим фактически уже был империей. И то, что Цезарю окружение трижды предложило царскую корону, как предлагают ее ныне Путину, в политическом плане означало нечто гораздо более важное, чем сам по себе знак уважения к власти. В действительности, Рим был уже совсем иным, нежели во времена республики. Заговорщики этого или не видели, или не понимали. Они думали, что стоит им физически устранить Цезаря, как всё вернется на круги своя и старая республика сама собой оживет и возродится. Тогда вновь настанет равенство, к жизни вернутся былые ценности. Но этого не могло случиться (как не может возродиться к жизни и советское государство). Можно было бы привести еще одно сравнение, близкое к реалиям российской ситуации. Ведь против Цезаря тогда выступили не только левые республиканцы, но и правые сенаторы-консерваторы. В глубине души как те, так и другие ненавидели Гая Юлия (но совсем по разным причинам). Первые страстно желали вернуться к ранней республике, вторые – к олигархической эпохе. Первые хотели восстановления идеального «равенства» народа, вторые – полного господства сенаторско-олигархической власти. Среди шести или семи сот сенаторов, пишет А. Берне в книге «Брут», «не нашлось ни одного, кто бы согласился пожертвовать своими личными благами ради общего дела». Им было наплевать на народ, но ими овладевала просто дикая ярость «при одной лишь мысли, что кто-то посмеет лишить их теплых местечек». Так вскоре два эти стана, открыто и люто ненавидевшие друг друга (не менее чем наши «левые» и «правые»), на каком-то отрезке эпохи оказались невольными «союзниками».

    Природа же империи такова, что она не может управляться демократически или коллегиально. И то, что Цезарь объявил о конце республики, вытекало из вполне конкретных задач нового государства. Цезарь был убежден, что он с легкостью удержит власть, ибо в сенате всё теперь в руках у его партии, убежденных цезарианцев. Уж эти-то всем ему обязаны. Политики оппозиции? Но те – жалкие трусы. Всё, что они умеют, только болтать. Таков даже их Цицерон. В конце концов, разве дело в том, как величает себя правитель?! Хоть цезарь, хоть монарх, хоть президент, хоть канцлер, хоть диктатор, хоть император. Народу же важен не покрой тоги, мундира или френча, а то, что сделал для него тот, чье тело они облекают…

    Фактически речь в литературе идет о пяти разных Цезарях – невинный Цезарь Николая Дамасского, убиенный злодеями; Цезарь Светония, убитый по праву; Цезарь Плутарха, раздираемый между славой и милосердием; Цезарь Аппиана, стремящийся к царской власти и заслуживающий того, чтобы исчезнать с лица земли; и наконец Цезарь Диона Кассия – «идеальный образ монарха, которого погубила лесть» (Этьен). Все пять историков на разных должностях, в разных званиях служили Империи. Поэтому убийство Цезаря их беспокоит и смущает. Это понятно. Однако, думаю, они все же забыли про «шестого Цезаря» – Цезаря народа. А как раз в отношении к своему народу Цезарь и «вел себя безупречно»: отсылал охрану, приглашал народ на пиры и хлебные раздачи, приступил к выведению колоний и т. д. Главное же, как нам представляется, заключалось в том наследии, которое оставил Цезарь… Надо учитывать, что Цезарь вознес Рим на вершину славы. Это прекрасно понял Марк Антоний, который, когда иные предложили «проклясть и осудить тирана» (как это предлагают сделать в России в отношении Сталина представители бездарной, воровской лжедемо-кратии и ненавистники великой Россий-ской державы, едва ее не погубившие), сказал им: «Вы заслужите ненависть людей и богов, если позволите надругаться над памятью человека, простершего нашу империю до океана и проникшего в неведомые прежде земли». Он прямо заявил им: негоже обливать грязью того, кого боялись и почитали даже враги. И это знаменательно, что спустя две тысячи лет мы столкнулись с близкими подходами и мотивировками при определении роли личности тирана, каковыми (конечно, в разной степени) были Цезарь и Сталин.

    Триумф Цезаря. Гобелен


    Цезаря помнили и после его смерти… Римский плебс его жалел и уважал; и не только за то, что он завещал народу свои сады и по 300 сестерциев на человека после смерти… В России также помнят, что при Сталине жизнь после войны становилась дешевле, а сейчас все дороже и дороже. Сталин ушел из жизни в сапогах и старой шинели, а нынешние министры и олигархи бегут из России, таща всё, что можно. Останки убитого Цезаря сожгли, но Август построил храм в честь его обожествленной души aedes divi Iulii, между арками триумфа. Не по этой ли причине даже наш великий Суворов сказал: «Если бы я был Цезарь, старался иметь бы всю благородную гордость души его, но всегда чуждался бы его пороков»?

    Дж. Тинторетто. Минерва и Марс


    То, сколь противоречива и неоднозначна фигура Цезаря, видно даже из слов Аппиана, который старается объективно и честно описать то, что происходило в Риме после убийства Цезаря. Брут в своей речи перед народом попытался, естественно, выделить негативные стороны политики Цезаря. В частности, он указал на то, что Сулла и Цезарь роздали народу имущество их товарищей и соплеменников, которых послали на войну против галлов, то есть по сути дела отдали им чужие земли и имущество. В итоге граждане будут теперь жить из-за этих ловушек в вечной тревоге, а те, у кого все это отобрали, будут им лютыми врагами. Они же, напротив, гарантировали им землю, которой они владеют, и будут гарантировать в будущем. В то же время он заметил, что правительство выплатит деньги за землю всем тем, кто ее лишился в прошлом. Толпа слушала речи Брута с вниманием и восторгалась, решив быть с заговорщиками заодно и впредь. В результате убийц Цезаря амнистировали, Цицерон посвятил длинную хвалебную речь амнистии. Но чтобы понять, сколь непоследовательна и крайне непостоянна толпа, желательно, как говорится, выслушать и другую сторону.

    Портрет Брута. I в. до н.э. Рим


    А дальше вынесли завещание Цезаря. Приемным сыном Цезаря, а, значит, его наследником, был назван Октавиан, внук его сестры. Народу же (для прогулок) предоставлялись сады Цезаря и каждому римлянину, находящемуся в городе, без исключения, было назначено 75 аттических драхм. Настроение изменилось. Народ пришел в ярость, видя, что завещание написано человеком, его любившим. Крайне возмутило людей и то, что из убийц Цезаря вторым по очереди в числе его наследников стоял Децим Брут (все вспомнили и его фразу: «И ты, Брут!»). И даже если эта фраза скорее всего является домыслом, позднейшим апокрифом (ни один из первых историков, свидетелей или близких к событиям тех лет ее не приводит), то Децим Брут действительно являлся родственником Марка Брута. Дело в том, что у римлян существовал обычай: наряду с прямыми наследниками указывать еще и других, на тот случай, если бы первые не получили наследства. Всех возмутило то, что Децим Брут злоумышлял против Цезаря, хотя указан им в завещании как приемный сын. Всё это сочли низостью и кощунством. Когда Пизон принес тело мертвого Цезаря на площадь, сбежалась масса вооруженного народа (для его охраны). С шумом и большой торжественностью тело Цезаря поставили на ростры. Тут опять поднялся плач, послышались горькие рыдания. Вооруженный люд громко бил в щиты, раскаиваясь в том, что принял амнистию.

    Микеланджело. Брут. 1537—1538 гг.


    Правда, и Брут не сумел отстоять ни идеалов Республики, ни свою жизнь в битве против Антония. Отступив после поражения в долину, он мужественно покончил с собой. Образ и деяния его навсегда запечатлелись в памяти потомков. И хотя, как мы знаем, то была далеко не идеальная фигура, как не был идеальным великий Катон, воспитавший его, тем не менее, думаю, все же Г. Ферреро прав, говоря: «Он имел гордость до конца нести бремя своей ответственности, но был раздавлен им. Однако его жертва не была бесполезна. В последний момент он должен был признаться, что великий классический идеал той республики, которому он отдал свою жизнь, с этих пор был мертв; что мир, который он покидает, был слишком развращен для тех, кто еще верил в этот идеал. Брут не мог угадать человека, предназначенного воспринять этот идеал и сумевшего применить его к новым условиям политической жизни. Этот человек был, однако, недалеко от него…»

    И вообще порою мне кажется, что всякому великому «цезарю» непременно нужен «свой Брут»! Думаю, что даже век Августа в конечном счете никогда бы так и не состоялся, если бы Октавиану, будущему Августу, не пришлось бы все время, и даже во сне, лицезреть перед собой тень грозного республиканца! Эта славная и величественная фигура постоянно незримо присутствует на римском форуме – даже мертвая… Казалось, его голова, погребенная в пучине моря, вглядывается своими огненными очами в лица сенаторов и императоров Рима! Брута, вождя республиканцев, помнили и почитали даже более, чем Катона. Его воспел Лукан в поэме «Фарсала» (хотя и поплатился за свою смелость при Нероне жизнью). И даже историк Плиний Младший, служивший принципату самым добросовестным образом, признавался: он постоянно держит на своем рабочем столе бюст Марка Брута. Громогласно воспевавший строй Августа Плутарх тем не менее ставил героя-республиканца «выше всех великих греков и римлян вместе взятых» (А. Берне). И пусть Данте поместил Брута в последний круг своего ада, римский народ, как и французский или русский, в стихах и образах воспел его как борца за народ!

    Вот и теперь – в объятьях
    праздной неги,
    Колпак шута надев на гордый Труд, —
    Смеется «свет» – и нет на вас Риеги…
    Но месть близка – кинжал
    готовит Брут!

    Конечно, за всеми колебаниями рим-ской толпы видны «уши» организаторов этого заговора. Каждый по-своему оценивал заслуги или преступления Цезаря, Брута, Антония, Цицерона, храня в памяти то, что лично им понятнее, выгоднее или ближе. Тут уместно напомнить и слова императора Траяна. Вручая (по обычаю) префекту претория по имени Сабуран знак его власти – кинжал, Траян сказал ему с доверительной прямотой, достойной солдата и великого правителя: «Даю тебе это оружие для охраны меня, если я буду действовать правильно, если же нет, то против меня». Пожалуй, это лучше объясняет, чем же был так привлекателен Рим.

    С Цезарем закончилась эпоха. Вот как о ней пишет историк: «Вместе с Цезарем умерла также и диктатура как конституционный способ правления, хотя бы… в сочетании с консулатом. Под рукоплескания сенаторов Антоний упразднил ее, а вместе с ней надолго исчезли и определенный тип поведения, и определенная ментальность. Ни разу не принял диктатуры Октавиан Август, как и ни один император после него». Убийство привело к тому, что власть стала осторожнее, хитрее, циничнее. И в то же время Рим быстрее стал двигаться в сторону тирании.

    Цицерон как политик и оратор

    Однако настало время обратить внимание на Цицерона (106—43 гг. до н. э.). «Это – самая богатая из всех завещанных нам древним миром личностей» – так написал о нем профессор Ф. Зелинский (в Словаре Брокгауза и Ефрона). В нем видим, возможно, самое полное воплощение римского творческого гения. Говорят, что» гений рождает эпоху», что он – «превопроходец культуры». Видимо, это так.

    Известно, Цицерон был блестящим писателем, выдающимся оратором, мудрым политиком. Редкое сочетание во все времена. Что привлекает более всего? Гражданственность, патриотизм, любовь к музе и науке. Зелинский, видевший в Цицероне наиболее сложную и всеобъемлющую личность Римской империи, выделял шесть важнейших сторон деятельности: 1) собственно государственная деятельность Цицерона; 2) Цицерон как личность; 3) Цицерон как писатель; 4) Цицерон как оратор; 5) Цицерон как философ; 6) Цицерон как учитель последующих поколений. Обратимся к очерку Зелинского «Цицерон в истории европейской культуры» (1896). Процитируем те его положения, которые кажутся нам весьма важными. Воспитан Цицерон в правилах «школы Сципионов», то есть старался следовать заветам этих лучших людей Рима. Он выше всего на свете любил обреченную на гибель конституцию Республики, но любил ее такою, как ее воспринимали и понимали Сципионы, как мудрое уравновешенное единение аристократических и демократических начал, проникнутых духом той эллинской образованности. Эта конституция была еще способна к прогрессу, то есть к восприятию новых зиждительных, конструктивных, а не разрушительных идей. Нечего и говорить, что с такими понятиями Цицерон, подобно Сципионам, был осужден оставаться одиноким. Ведь победа революции при Цинне, равно как и победа реакции при Сулле, были для него двумя одинаковыми поражениями, в которых пали его лучшие друзья, кто от меча Цинны, кто от меча Суллы. После торжества Суллы он не имел более покровителей. «И несмотря на то, он – в то время как сильные мира сего теснились под знамена победителя – он, повторяю, осмелился обратить против этого победителя то оружие, которым его наделила природа, – красноречие, заступаясь за тех, кто пострадал от введенного Суллой режима. Начал он скромно – с обиженных на почве гражданских дел с политической подкладкой; затем перешел к спасению намеченных жертв уголовного суда; наконец, ободренный успехом, он решил заступиться за тех, кто более всех потерпели от великой обиды, за покоренные народности. Лелея в своей душе сципионовский идеал римской державы – мирный римский протекторат над объединенными, но свободными народами вселенной, – он имел смелость заклеймить современное ему извращение этого идеала, то есть власть, которой пользовались в провинциях современные ему наместники, – словом «узаконенная неправда», lex injuriae». Таков первый период его жизни – период борьбы против торжествующей неправды, нарушившей законы демократии.

    Марк Туллий Цицерон. Флоренция. Уффици


    На фоне нашей космополитической и продажной эпохи особенно привлекательно выглядит облик Цицерона-гражданина… Твердо и мужественно встал политик на защиту государства, считая Рим-ское государство народным достоянием. Чем сильно государство? Наличием в нем справедливости. Не будь оной, «не возникло бы ни других доблестей, ни самого государства». Хотя «народным» его можно назвать только в том случае, если оно не находится в руках одного человека или одной группы. Как показывает опыт истории, нехороша как власть толпы, так и власть одного. Не может и власть богачей быть наилучшим выходом. Ни в коем случае. Их власть ведет лишь к бесчестью, ибо «нет более уродливой формы правления, чем та, при которой богатейшие люди считаются наилучшими». Государство не имеет право рассчитывать на случайный выбор. Во главе его должны стоять только честнейшие, мудрейшие и волевые люди. Ибо «не прочна судьба народа, когда она, как я… говорил, зависит от воли, вернее, от нрава одного человека». Порочность владык делает дурной государственную власть (царь, запятнанный убийством, вообще не может находиться у руля правления). Надо сказать, что Цицерон, готовя себя к государственной деятельности, желал стать «лучшим человеком, полезным своему государству». Именно он одним из первых заявил о необходимости тщательно готовить и обучать элиту государства, чтобы она могла выполнить свою миссию. Он писал: «Лично я все то, что отдал государству (если я ему вообще что-то отдал), отдал, приступив к государственной деятельности подготовленным и наставленным… учителями и их учениями».

    Цицерон. Работа времен Флавиев


    Цицерон-гражданин (сельский житель, крестьянин, но из сословия всадников) горячо любил отечество. Он изыскивал любой предлог, дабы не оставлять даже на короткое время родную италийскую землю! Хотя в теории и допускал мысль: «Родина – всюду, где хорошо» («Тускулан-ские беседы»), повторяя известный лозунг поэта Аристофана: «Родина – всякая страна, где человеку хорошо» (Patria est, ubicumque est bene). В то время как иные политики (и не только римские) охотно вояжировали по зарубежным странам, завоевывали и покоряли народы, дабы покрасоваться в тоге триумфатора, Цицерон стремился к иному. В книге «Об обязанностях» он воспевал значение научной и умственной деятельности: «Умственная деятельность, никогда не знающая покоя, может сохранить нас верными занятиям по познанию», «все помыслы наши и движения нашей души будут направлены либо на принятие решений о делах нравственно-прекрасных и относящихся к хорошей и счастливой жизни, либо на занятия, связанные с наукой и познанием». Иные критики называют его эклектиком. Полагаю, что это не так. В этих людях говорит зависть… А зависть это не только «сожаление о чужом благе» (Плутарх), но еще и душевная язва, разъедающая нас. «Завистливый человек причиняет огорчение самому себе, словно своему врагу» (Демокрит).

    Цицерон оказал огромное влияние на выработку норм естественного права. Он призвал философию стать помощницей, лоцманом всей правовой деятельности Римского государства. Миром правит высший разум. Он же должен выполнять роль всеобщего закона. В основе этого закона лежат четыре вида добродетели, ведущие к совершенству, – мудрость, мужество, умеренность и справедливость. Тут Цицерон, как мы видим, был очень близок к установкам философа Эпикура. Его иные называют «гением подбора» в том смысле, что сами римляне в плане философского творчества достигли не так уж и многого. Но для человечества важно не только быть первооткрывателем истины, но и ее распространителем в массе народа. Цицерон же как популяризатор философии, как ее интерпретатор был незаменим. Ф. Ф. Зелинский пишет: «Учителя Цицерона, живые и мертвые, принадлежали к самым разнообразным направлениям; сам он привнес в дело философствования свое здравое римское суждение и почерпнутое из непосредственного соприкосновения с жизнью чутье того, что нужно, а что нет». Система Цицерона – самая влиятельная из тех, с которой христианство столкнулось на римской почве. Христиане положили ее в основу своей этики.

    Изображение триумфальной колесницы на чаше


    К примеру, когда Катилина попытался захватить власть в Риме и сокрушить республику, угрожая «погасить» ее под развалинами государства (заговорщики уже назначили и день выступлений, подписав тайный договор с галлами), Цицерон, который был тогда народным консулом, повел себя как истинный патриот и воин (vir bonus). Сенат объявил Катилину «врагом римского народа». После того как заговор уже приобрел явные формы подготовки к мятежу (сбор армии, дата выступления в Риме, с последующей резней, поджогами), он принял меры. Их схватили. И консул Цицерон, после голосования в сенате, приказал задушить их в Туллиануме (тюрьма у подножья Капиталийской крепости), что и было тотчас сделано.

    Затем он вышел к народу и сказал ему, что заговорщики «отжили» (vixerunt). Такое решение вытекало из понятия народной справедливости, из определения государства как достояния народа! Народ – это не толпа, не любое соединение людей, и тем более не одна элита или политическая группка, которые вольны делать все, что им заблагорассудится (отдавать и брать земли и собственность, кому они хотят, или распускать государство). Подобные политики должны быть казнены за то, что посмели возложить на себя правовые функции, лежащие в правовом поле народов. Нет чудовищнее преступления! К ним неприменимы сроки давности. Лучшей формой правления он считал смешанное правление, то есть смесь монархического правления, аристократии, народовластия. Возможно, в том и заключалась сила Рима, что тот долгое время умело сочетал монархию и единоначалие (в различных видах) с элементами демократического централизма и пусть несовершенного, но все же жизнеспособного народовластия («консулы» и «народные трибуны»).

    Портреты римских цезарей: Помпей, Цезарь, Тиберий и Август


    Характерны его отношения с Цезарем. Цицерон ценил его как политика, хотя обижался на то, что тот не слушает его советов. Цицерон был среди членов сената, которые голосовали за присвоение Цезарю чрезвычайных полномочий. Чем дальше, тем очевиднее замысел Цезаря – стать повелителем мира, обойти Черное море, перейти через Кавказские горы, захватить Скифию (юг Украины), Германию и выйти к Океану. Это был план космократа, повелителя Вселенной, нового Александра Македонского. По мере того как Цезарь все отчетливее проявлял монархические настроения, видимо, Цицерон также стал склоняться к идее заговора. Для этой цели и выбрали Брута, в роду которого уже было двое цареубийц. Казнив заговорщика, Цицерон сам стал им. Сложные чувства обуревали его. Похоже, он завидовал Цезарю. В политике чувство благодарности – редкое качество. Порой он часами должен был просиживать в приемной Цезаря. Цицерон с одобрением воспринял заговор (хотя есть сведения, что заговорщики не внесли его в список, как декабристы – Пушкина). В письме Аттику он скажет, что «не смог насытить свой взор зрелищем заслуженной гибели тирана». Вслед за Платоном он писал, что душу тирана может излечить только смерть. «Но при всем том Цицерон бесспорно оставался в их глазах символом и воплощением того государственного устройства, которое они оплакивали, хотя по молодости своей по-настоящему его и не знали. Выкрикивая в курии имя Цицерона, Брут взывал не к соучастнику заговора, а к совести государства». Сенат одобрил действия убийц Цезаря. Подняв окровавленный кинжал, Брут якобы крикнул: «Цицерон». И поздравил его с восстановлением свободы. Убийцы выкрикивали имя Цицерона. Но смерть тирана усилила привязанность толпы к нему. Цицерон воскликнет: «О, всеблагие боги, тиран мертв, но тирания жива!» Хотя заметим, при ближайшем рассмотрении позиция Цицерона выглядит не очень-то красиво.

    Нельзя исключить и того, что Цицерон фактически стал душой заговора и убийства Цезаря. Он был политиком до мозга костей, который всегда шел до конца. Вспомним, как в одном из произведений сам Цицерон признается, что «принес какую-то пользу юношеству», повлияв на их склад ума и образ мыслей. И далее следует фраза, произнесенная Брутом, обращенная им к Цицерону: «Причисли и меня к этому большинству. Теперь, благодаря тебе, я вижу, сколь многое мне еще предстоит прочесть из того, на что я раньше не обращал внимания». Цицерон вел с Брутом долгие беседы, по сути дела провоцируя на убийство Цезаря. Однако после убийства «тирана» Цицерон так и не объявился в стане заговорщиков, одному из них послав записку с довольно туманными словами: «Поздравляю. Радуюсь. Слежу за твоими делами. Хочу, чтобы ты явил мне свое расположение и рассказал, что происходит». Похоже, данная записка скорее должна была доказать, что Цицерон не имеет никакого отношения к заговору.

    Тогда развернулась острейшая схватка за власть в Риме… Вопрос стоял остро: кто будет цезарем, Антоний или племянник Юлия Цезаря – Октавий. Цицерон и оптиматы (все представители олигархов, не будем об этом забывать) встали на сторону Октавиана, увы, не бескорыстно: видимо, они хотели воспользоваться им, чтобы за его спиной затем управлять государством. Пытаясь подмочить репутацию Антония, Цицерон представлял его пьяницей и развратником. Он обрушился на него с речами, полными ненависти (так называемыми «филиппиками»). Антоний, имея ничуть не меньше прав на власть, чем Октавий, прекрасно понял суть интриг. Поэтому, когда он, будучи консулом, созвал сенат перед началом гражданской войны, он объявил Октавиана Спартаком, а Цицерона – вдохновителем, назвав оратора вдобавок и подстрекателем политических убийств и коварной змеей.

    Тип римского щита с ростр колонны Траяна


    Цицерон считал, что союз граждан и государства надо сохранить во что бы то ни стало. В шкале древнеримских добродетелей уважение к отечеству всегда стояло на первом месте. При всех его антидиктаторских и антимонархистских чувствах Цицерон прекрасно понял необходимость укрепления в Риме твердой власти. Поэтому иные даже называют его провозвестником империи. Видимо, в этом есть зерно истины. Он мечтал о могучей крепкой республике, управляемой законами, достойными правителями и если надо, то и крепкой рукой. Известно, что он прочил Октавиана на роль кормчего республики (за это, собственно, он и боролся). Когда он пал от рук солдат Антония, Секстилий Эна скажет: «Смерть Цицерона оплачем, безмолвие речи латинской». Финал этого преданного делу республики и идее humanitas (гуманизма) человека трагичен. Он пал жертвой политических интриг (скажем прямо: в том числе и собственных). Август включил Цицерона в списки обреченных на смерть. Правда, увидев затем в руках своего внука его речи, сказал: «Красноречивый был человек, красноречивый, преданный родине».

    Через 20 лет после его смерти сенат поднесет Августу щит. На нем выписаны были названные великим Цицероном идеи и правила (гражданская добродетель, справедливость на основе права, верность мудрости, национальной идее). Затем уже благодарные римляне присвоят ему титул «отца отечества» (Pater Patriae), а декабристы увидят в нем символ исторического величия Рима. Рылеев скажет так: «И в Цицероне мной не консул – сам он чтим за то, что им спасен от Катилины Рим». Наследникам другой могучей республики, увы, не хватило воли и мужества, чтобы защитить ее от власти узурпатора. Где были они, русские бруты и цицероны!

    Сосуд. Музей Флоренции


    Цицерон превосходный оратор… Первым оратором у римлян считался Гальба (II в. до н. э.). Он первым, по словам Цицерона, «стал применять в речи особые, свойственные ораторам, приемы: отступал ради красоты от главной темы, очаровывал слушателей, волновал их, вдавался в распространения, вызывал сострадание, использовал общие места». Но довел это искусство до совершенства и науки именно Цицерон. Чтобы стать прекрасным оратором, ведь недостаточно свободно и красиво болтать. Нужно еще быть человеком высокой культуры, всестороннего образования – и очень много знать. Источник классического красноречия (в идеале) состоит в знании целого ряда наук: истории, политики, литературы, географии, гражданского права, философии, математики, физики, медицины, военного дела и т. д. Философия идет на первом месте, ибо она – «мать всего, что хорошо сделано и сказано». Она дает оратору сырой материал для красноречия. Если риторика оттачивает язык, то философия и история оттачивают ум. И все же ритора создают не риторские школы, но практическая деятельность на поприще реальной жизни. В битвах на политических ристалищах, в отстаивании прав народа, истины, справедливости рождается оратор, как рождается, закаляется в горниле пламени разящий булат. Для римлян такой школой считался форум. Школой, вспоминал Цицерон, и был форум, учителем – установления римского народа, законы, обычаи предков и, конечно, опыт. Красноречие – искусство не только говорить, но и думать. Сила красноречия в том, что оно «постигает начало, сущность и развитие всех вещей, достоинств, обязанностей, всех законов природы, управляющей человеческими нравами, мышлением и жизнью». С его помощью определяются и уточняются обычаи, законы, права. Благодаря ему вожди могут привлечь внимание народа.

    Впоследствии, сопоставляя Демосфена и Цицерона, известный римский ритор Квинтилиан говорил, что у первого «ничего нельзя сократить», а ко второму «нельзя ничего прибавить» (I в. н. э.). Как оратор он, бесспорно, был человеком высокой культуры и обширнейших познаний, сторонником волнующей, яркой и образной речи. О том, какое впечатление производили его речи и произведения на людей, говорит и признание Блаженного Августина. Когда тот в 372/373 г. н. э., в возрасте восемнадцати лет, впервые прочел «Гортензия» Цицерона, его охватил восторг, огромное воодушевление. Позже в «Исповеди» он признался: «Эта вот книга изменила состояние мое… Мне вдруг опротивели все пустые надежды; бессмертной мудрости желал я в своем невероятном сердечном смятении… Не для того, чтобы отточить язык, взялся я за эту книгу: она учила меня не тому, как говорить, а тому, что говорить… Она увещевала меня любить не ту или другую философскую школу, а самое мудрость, какова бы она ни была: поощряла любить ее, искать, добиваться, овладеть ею и крепко прильнуть к ней. Эта речь зажгла меня, я весь горел». Будьте уверены, Августин был не одинок в своем восхищении.

    Разумеется, Цицерон был неоднозначной личностью. При всех его словесных поклонах и хвале республиканизму, он и сам «имел склонность к цезаризму». Эта очевидная двойственность его натуры объясняется как врожденными качествами, так и условиями, в которых ему приходилось действовать, бороться и работать. С другой стороны, возможно, именно противоречивый и очень неоднозначный характер личности Цицерона и делает личность столь привлекательной. Зелинский пишет: «Именно эта двойственность, лишавшая Цицерона при его жизни той импульсивной силы, которая свойственна простым и цельным натурам, сделала его интересным предметом изучения и упрочила его влияние после смерти. Возможность исправлять путем самовоспитания природные недостатки и создавать в себе по собственному выбору иную, лучшую природу – вот мораль, которую выводили, иногда сознательно, иногда нет, из изучения личности Цицерона, и эта мораль, важная и драгоценная для совершенствования человеческой личности, всегда манила и будет манить людей к ее изучению».

    Все же дабы не стать жертвой очередных иллюзий, читатель должен понимать, что представлял собой Цицерон как политик и чьи интересы он выражал. Разумеется, он не мог быть защитником народа. Являясь представителем всадничества, он стоял на стороне богачей. Он был человеком из Арпина, переселенцем (inquilinus), то есть тем, кого римляне называли «новые люди» (homines novi). Понятно, такой человек хотел возвыситься любым способом. Великие люди типа Цицерона стремились к благосостоянию и власти. Вот и Цицерон купил дом на Палатине в древнем историческом центре Рима, как наша плебейская буружуазия покупает нынче дома в центре белокаменной – желательно с видом на Кремль. Детали: он называл себя «врагом дорогих обедов», но павлины (а это очень дорогое блюдо) появлялись у него на столе регулярно; писал, как о чем-то само собой разумеющемся, что он, дескать, отказался «от устриц и мурен». Цицерон готов был с мечом в руках отстаивать против новых претендентов богатство, добытое его кланом в смутные времена. Цицерон говорил сенаторам, что их противники – в первую очередь популяры. Их наш славный Цицерон и называет «mali cives» (дурные граждане)… Понятно, что новое сенаторство, настроив себе особняков, составив за эти годы огромные состояния, живя в роскоши, изобилии и неге, пуще смерти боялось прихода к власти мелких земледельцев, людей бедных. Он – приверженец республики, но консервативного типа. Он борется против старой партии аристократов, но сам стоит на позициях богачей. В этом, если угодно, «историческая обреченность» Цицерона (политика, отстаивавшего интересы горстки римской знати и элиты).

    Страница книги Цицерона «Об обязанностях»


    Конечно, он много и красиво говорил о пользе отечества и об обязанностях (Катулл назвал его «языкастейшим в Ромуловых внуках»), но что ни говори, это было отечество и правление богатеев… Люди, действительно желавшие нового государственного порядка, выходили не из этой обеспеченной общественной группы. Их порождала либо среда разоряющихся нобилей, как Катилину или Цезаря, либо они являлись из низов, людей безродных и нечиновных. В своих выступлениях они опирались на армию и на городской плебс («vulgus»), – как скажет Грабарь-Пассек. Эти новаторы, грубые и жесткие, были более чутки к ходу исторического процесса. Они скорее нюхом, чем разумом, понимали, что республика старого типа идет к своей гибели, и видели опору в людях хватких, деятельных, оторвавшихся от спокойной жизни и мирного бытия, являвшихся вполне подходящим горючим материалом. «Поэтому и неудачливый Катилина и удачливый Цезарь баловали и задаривали городскую бедноту и армию. Тем новым, к чему неудержимо шло рим-ское государство, была диктатура, принципат, империя, и это «новое» было тем, против чего всю жизнь упорно и последовательно выступал homo novus, Цицерон». По крайней мере на словах.

    Мосты и акведуки Рима


    Сам он был абсолютно честен, ни разу не посягнув на имущество государства! Когда процессами «о подкупе» (de ambitu) и «о вымогательстве» (de pecuniis repetundis) были завалены суды, на Цицерона не только никогда не было подано обвинения, но и не возникло даже подозрения в его честности. Плутарх пишет: «Цицерон же, которого посылали квестором в Сицилию, проконсулом в Киликию и Каппадокию, в ту пору, когда корыстолюбие процветало, когда военачальники и наместники не просто воровали, но прямо-таки грабили провинции, когда брать взятки не считалось зазорным и уже тот заслуживал любви и восхищения, кто делал это умеренно, – Цицерон дал ясные доказательства своего равнодушия к наживе, своей человечности и добропорядочности. А в самом Риме, избранный формально консулом, но по существу получив неограниченные, диктаторские полномочия для борьбы с Катилиной и его сообщниками, он подтвердил вещие слова Платона о том, что лишь тогда избавятся государства от зла, когда волею благого случая сойдутся воедино власть, мудрость и справедливость». Плутарх им восхищался и, конечно же, не без основания.

    Монумент Юлиев в Гланоне


    Таланты, которыми обладал Цицерон, никого не могли оставить равнодушным. Однако утверждать, что соблазны власти, денег и славы ему абсолютно чужды, мы бы не стали. Напротив, он и сам отдал им дань, о чем говорят неумеренные бурные восторги в адрес откупщиков, финансистов, названных им «украшением государства» и «столпом республики». Его стремление к богатству, его дружба с финансовой элитой говорят о многом и позволяют более трезво взглянуть и на эту значительную фигуру. Особый интерес представляют письма Цицерона к Аттику, раскрывающие личность политика и оратора зачастую полнее, чем самые замечательные труды. Аттик был крупный финансовый делец, близкий друг и издатель его произведений. Почти во всех жизненных ситуациях он являлся неизменным советчиком Цицерона. Значение имело и то, что письма эти не были предназначены к опубликованию. Римский историк Корнелий Непот так сказал о его письмах: «Кто их прочтет, тому не понадобится историческое повествование о тех временах (о последних годах Республики); в них так подробно описаны политические страсти вождей, развращенность военачальников и перемены, происходившие в государстве, что все становится ясным». Письма ныне стали редкостью и анахронизмом.

    Форум Цезаря


    Читатель сам определит, с кем он – с отечеством homo novus (новых людей) или же с народом. Плебс, а это и есть по сути дела народ, все же хотел перемен, хотел законного куска хлеба, хотел благополучия. Возможно, Цицерон, будучи сильным оратором, смелым политиком и ярким писателем, сумел создать «величественный миф» о римской республике, но плебеев он этим не убедил, хотя те и верят в мифы.

    Римские ростры на Форуме


    О том, что собой представлял Рим в то время, красноречиво свидетельствует и Утченко в книге о Цицероне. Когда же триумвиры (Антоний, Октавиан, Лепид) вступили в Рим в ноябре 43 г. до н. э., началась вакханалия проскрипционных убийств и конфискаций. За голову каждого осужденного давалась крупная награда. Раб, сдавший своего господина, кроме денег получал еще и свободу. Поощрялись даже доносы родственников друг на друга. Дети доносили на родителей, рабы – на господ, жены – на мужей (надо заметить, что жены выказывали наибольшую преданность мужьям). Предоставление убежища лицам, намеченным в жертву, наказывалось смертью. Говорили, что преследования, имевшие место во времена Суллы, выглядели просто «детской игрой». Первыми в списке алчущих смерти родителей стояли сыновья, затем – рабы, и затем – отпущенники. Инициаторами погромов выступили, конечно же, сами триумвиры. Лепид приговорил к смерти брата Павла, а Антоний – своего дядю Луция (Луций и Павел, правда, в свое время высказывались за объявление Антония и Лепида «врагами отечества»). В числе первых 17 человек был объявлен вне закона и сам Цицерон. Его убили 7 декабря 43 г. до н. э. (ему шел 64-й год). Раб по прозвищу Филолог, которого он учил и воспитывал (неисповедимы пути науки, как неисповедимы и пути тех, кого мы учим), указал солдатам путь его бегства, а центурион Геренний, которого он когда-то спас от обвинений в отцеубийстве, хладнокровно убил великого старика, отрубив ему голову и руки. Убийцы доставили голову и отрубленную руку в тот момент, когда Антоний проводил народное собрание. Тот был в восторге и тут же выплатил обещанную награду в десятикратном размере. По слухам (явно надуманным), он поставил голову на свой обеденный стол, дабы насладиться этим зрелищем. А его жена Фульвия исступленно колола язык мертвого оратора булавками. Затем голова и рука Цицерона были водружены для всеобщего обозрения около ростр. Плутарх говорит, что римляне отнеслись к зрелищу с ужасом, а Аппиан пишет, что «посмотреть на это стекалось народу больше, чем некогда послушать его». На таких вот уроках и воспитан Запад, обожествивший Рим.

    Цицерону

    Не ты ль учил: любовью жизнь богата;
    Не роскошь нас, а дружба приютит;
    Мудрец Филону предпочтет Сократа,
    А Фидия – забавам Афродит?!
    Но где ж тот Рим?
    Какой была награда?!
    Глава твоя – у римских ростр торчит…

    В. Б. Миронов

    Цицерон – блестящий ум, «Аристотель Цезаря». Появление в Риме такой личности (при всех ее минусах) было триумфом римской интеллектуальной «демократии» (хотя Рим скорее аристократичен, чем демократичен). Г. Ферреро писал о нем так: «В римском обществе, где в течение столетий лишь знатное происхождение, богатство или военные таланты открывали дорогу к политической власти, Цицерон первый, несмотря на то что не был ни знатным, ни богатым, ни военным, вступил в правящий класс, занимал высшие должности и управлял республикой вместе со знатными, миллионерами и полководцами лишь потому, что был удивительным литератором и оратором, умевшим очень ясно объяснить широкой публике сложные и глубокие идеи греческой философии. В римской истории, а следовательно, и в истории европейской цивилизации, началом которой был Рим, Цицерон был первым государственным человеком, принадлежавшим к интеллигентному классу, и, следовательно, – главой династии, если угодно, подкупной, порочной и злонамеренной, но которую историк, даже ее презирая, должен признать продолжающейся дольше династии Цезарей, ибо от Цицерона до наших дней она никогда не переставала управлять Европой в продолжение двадцати столетий. Цицерон был первым из тех людей пера, которые во всей истории нашей цивилизации были то поддержкой государства, то творцами революции, риторами, юрисконсультами, публицистами в языческой империи… апологетами и отцами церкви; монахами, легистами, теологами, докторами и читателями – в Средние века; гуманистами – в эпоху Возрождения; энциклопедистами – во Франции XVIII века, а в наши дни – адвокатами, политическими писателями и профессорами. Цицерон мог совершать крупные политические ошибки, но его политическая роль тем не менее приравнивается к роли Цезаря и лишь немного уступает роли св. Павла или Блаженного Августина». Цицерон – это тип платоновского философа на троне.

    Последнее прощание. Лувр


    Он имел право сказать: «Жил я так, что считаю себя родившимся не напрасно». Конечно, и в последующие века влияние Цицерона было поистине огромным. О нем говорят как о родоначальнике новой, специфически римской философии, с ее ориентацией на практичность и сугубый рационализм (Г. Буасье). Другие его характеризовали как одного из крупнейших римских и европейских гуманистов-просветителей (М. Покровский), третьи особо отмечали его дар популяризатора, говоря, что «чтобы научиться истинной популярности, нужно читать древних, например философские сочинения Цицерона» (Кант). Им восхищались Дидро, Лютер, Боссюэ. В последующие века влияние его идей не уменьшилось, но еще и возросло. Видимо, по этой причине в поздние времена образованных людей порой стали называть цицеронами. С пиететом и восторгом воспринимали эту личность в эпоху Просвещения и в годы Великой француз-ской революции. Это из его речей «сковал себе кинжал оратор-якобинец». Идеалы римского оратора были во многом созвучны их просветительско-республиканским идеалам. Как и гуманистам Ренессанса, идеологам Просвещения импонировало это цицероново стремление соединить мудрость с красотой и пользой и создать «популярную» – то есть понятную всем образованным людям, красноречивую и применимую в гражданской практике – философию. И для Рима он стал примерно тем, чем были «Пушкин для России, Гёте для Германии, Данте для Италии» (Г. Кнабе).

    В конце XIX века, когда еще в расцвете сил были учителя русских гимназий (философы, историки, юристы), Зелинский, ставивший весьма высоко планку, с которой можно постичь мудрость и глубину познаний великого римлянина, говорил: «Понять Цицерона может только тот, кто с юридическими познаниями соединяет философский взгляд и риторико-эстетическое чутье». Он просил не путать живую греко-римскую реторику с презренной «риторикой» новейших времен, которой ныне так забавляются иные малообразованные политики. Уже тогда видна была опасность того, что в России кладезь общеобразовательных мыслей «приходит все более и более в запущение». Очевидно, что не зря волновался Ф. Зелинский: «далеко ли время, когда Цицерон будет совсем изгнан из школ». И вот мы стали свидетелями того, как в ХХ—XXI вв. из школ изгоняется история.

    Хотелось бы, чтобы в отношении Цицерона восторжествовал исторический реализм. Тем более, похоже, вновь настают переходные времена и уже ясно «обрисовывается новая точка зрения, которая обусловит изучение античности в наступающем столетии: развитие естественных наук выдвинуло принцип эволюционизма, античность стала нам вдвойне дорога, как родоначальница всех без исключения идей, которыми мы живем поныне» (Ф. Зелинский). Для этого будущего российского министра образования и науки следовало бы повенчать не с математикой, а с историей, философией, культурой. В новой России, полагаю, уже нельзя будет стоять во главе наук, образования, культуры, не будучи энциклопедистом. И вообще без поколения энциклопедистов власть и беспомощна, и бесплодна.

    Императоры и поэты: Август, Вергилий, Овидий

    О нравах того времени, пожалуй, красноречиво свидетельствует эпоха божественного Августа, первого римского императора («По августейшему гаданью основан был Рим знаменитый»). Эпоха, которую в историографии называют «эпохой ранней империи», крайне противоречива, чем-то напоминая времена нынешние. Жестокие гражданские войны сопровождались гибелью огромных масс людей, открытым грабежом имуществ, принудительным набором в армию, тяжкими налогами, господством тирании и плутократии. Как скажет Сенека, от гнева рабов людей тогда погибало не меньше, чем от гнева царей. Это измучило народ. В то же время в памяти людей были еще свежи деяния Помпея и Цезаря, покоривших часть мира. В памяти жив героический век. Помпей освободил море от пиратов, сверг царя Митридата, реорганизовывал хаотичный Восток под эгидой Рима. Цезарь вторгся в Британию. Жил еще блистательный Цицерон. Однако Риму предстояло многое совершить: не были окончательно покорены галлы, не завоеваны земли Европы, еще самостоятельным оставался и Египет в руках Птолемеев. Одним словом, пред честолюбивым юношей простиралось необъятное поле будущей великой славы.

    Рим в эпоху Августа


    В доме великого Цезаря рос и воспитывался мальчик, которому предстояло изменить облик Рима, – его внучатый племянник Октавиан Август (63 г. до н. э. – 14 г. н. э.). Выходец из плебейского рода, он прежде чем стать императором (в 27 г. до н. э.), должен был «выбиться в люди» и «сделать карьеру». Ему в этом помогло состояние семьи Октавиев, римских буржуа, Цезарь, ну и, разумеется, собственная энергия и воля. К тому же ему благоприятствовала сама судьба. Дело в том, что у Цезаря не было детей и внуков. Его дочь Юлия умерла еще при родах. Жизнь ребенка спасти не удалось. Если бы у последней жены Цезаря Кальпурнии родился сын, он и стал бы наследником. Меняя завещание в пользу племянника Октавия, Цезарь втайне все же надеялся, что жена родит ему сына. Тогда он смог бы изменить завещание. Но вскоре Цезарь был убит, и перед Октавием открылся путь к власти. Кинжал Брута сделал его императором. Как бы там ни было, а путь к власти был расчищен. Удача, без которой у политиков нет счастья в политической карьере, не раз будет благоприятствовать Октавию.

    Август в молодости. Эрмитаж


    Смерть Цезаря не только не вернула Республики, напротив – ускорила приход монархии. Рождению будущего Августа сопутствовали предзнаменования. Хотя все они были сочинены уже после прихода его к власти. Так, Нигидий Фигул, пифагореец и знаток астрологии, заявил, что было знамение, возвестившее, что Август станет властелином вселенной. Официальный летописец империи Юлий Мараф также утверждал, что ему было знамение, возвестившее, что природа даст римскому народу царя. Кстати, появление царской власти в Риме было подготовлено тем же Цезарем, выразившим желание короноваться. Он заявлял, что Республика стала пустым звуком, требуя, чтобы его официально величали царем. Цезарь мечтал о царской власти, желая, подобно восточному владыке, облачиться в багряницу.

    Август в молодости. Эрмитаж


    После эпохи гражданских войн и убийства Цезаря народ жаждал спокойствия и гражданского мира. В умах людей прежние времена представлялись «золотым веком», когда у власти были благочестивые и мудрые предки. Тогда и возникла идея Pax Romana (римского мира). Бесконечные интриги, свары, подлости, уловки, схватки и разборки меж политиками различных политических мастей, направлений донельзя опротивели и армии, и народу Рима. Ведь политики жили не в безвоздушном пространстве, вовлекая в противостояния огромные массы людей, сталкивая их и стравливая. Это было учтено и прочувствовано Октавианом. Боязнь единовластия привела к тому, что власть в Риме разделили триумвиры – Антоний, Лепид и Октавий. В памяти римлян еще были живы воспоминания о Республике. Поэтому триумвиры решили не назначать диктатора. Ходили легенды, что тогда разом завыли собаки, в городе объявились волки – необычное животное для города, которые бегали по форуму; статуи богов покрылись потом, другие – кровавым потом; стал падать каменный дождь, молнии поражали изображения богов; солнце померкло. Эти предзнаменования предшествовали грядущим событиям.

    Битва Октавиана против Антония при мысе Акций


    О том, какие настроения стали распространяться в обществе, писал один из авторов: «Новый Цезарь высадился в Италии с усталыми, потрепанными войной легионами. Ему едва исполнилось двадцать, однако на нем лежала задача переустройства мира, и он отдавал себе в этом отчет. Все они вернулись… с ощущением, что мир устроен неправильно и его следует переделать. Римский мир испытывал такое чувство уже много лет назад, однако всегда находилась какая-нибудь неот-ложная задача, которая мешала людям заняться этим переустройством. Теперь последняя из неотложных задач выполнена, основание расчищено, пора браться за дело. Можно было все спокойно обдумать. Среди пленных, захваченных в этой войне, был и Гораций Флакк, более известный как Гораций. Этот человек больше, чем другие, передает основные черты римского характера: здравый смысл, способность к строительной деятельности, чувственность, любовь к хорошему вину и красивым девушкам, чувство справедливости, простота и гуманность – это были качества, общие для большинства сограждан того времени. Никто на свете не мог бы лучше рассказать об ощущениях человека, вернувшегося с полей сражения при Филиппах (где цезарианцы Антоний и Октавиан в жестоком сражении одолели войска Брута, который предпочел смерть плену. – В. М.), – усталости от войны и борьбы, тоске по мирной жизни с мечтой о собственном участке земли – не для того, чтобы жить на доходы с него, но просто чтобы иметь дом, где усталый воин мог бы прикорнуть после обеда в тени плодовых деревьев, слушая звуки, доносящиеся с реки. За такую жизнь они сражались. Город Рим никогда не был так многолюден, как во времена Августа, и в то время римляне устали от городской жизни… Пусть здесь суетятся правители, деловые люди и лавочники вместе с рабами; серьезный римлянин со всем этим покончил и соскучился по сельской жизни. Воины, вернувшиеся после Филипп, и не мечтали об огромных наделах (с огромной за них ответственностью). Маленькая ферма, которую можно обойти за полчаса, полдюжины рабов, которые могли за ней ухаживать, – вот, собственно, все, чего они хотели. На одного человека, подобного Горацию, который мог выразить свою мечту в прекрасных стихах, приходились десятки тысяч, которые мечтали о том же, но не могли этого выразить». Это и должен был сделать Октавиан для воинов-ветеранов, что предполагало экспроприацию собственности в 18 италийских городах, а также выплату всем им компенсаций.

    Есть в истории какая-то загадка, головоломка. Посудите: Цезарь, блестящий полководец, яркий политик, дипломат, неплохой писатель, пылкий любовник, погибает от кинжала заговорщиков. И к власти приходит тот, кто не обладает и десятой долей его талантов. Октавиан не отличался особой эрудицией, был слаб и хил, не разбирался в военном деле и тем не менее именно он пришел к власти. Что ему помогло? Участвуя в пяти гражданских войнах, он понял: люди устали от постоянных неурядиц и смут. И по возвращении в Италию он дал понять: наступают времена мира и возвращения к традициям старого Рима. Октавиан вернул Египет в лоно Римской империи. Ради увеличения поставок хлеба Риму он уничтожил Клеопатру, положил конец пьянству, распутству властителей Египта, расчистил не только покрытые илом каналы Египта, но и политическую почву в Риме. Им была уничтожена часть демократов-антицезарианцев. Иным вырвал их поганый язык, иные поприжали его сами. Часть из них разбежалась, как крысы, другая их часть затаилась. Правда и то, что Октавиан не гнушался убийств. Но как бы там ни было, его приход знаменовал собою конец одной эпохи римской истории (период Республики) и начало другой (период Империи, режим Принципата). Октавий не лишен был достоинств. С юных лет увлекался красноречием и благородными науками. Находил время декламировать, читать и писать. В Риме он посещал уроки Марка Эпидия, среди учеников которого были Марк Антоний и даже сам великий Вергилий. Занимался с частным ритором Аполлодором Дамасским, этике обучался у Афинодора, ставшего наставником. Написал немало сочинений, включая «Поощрение к философии». Писал так, как говорил. Прекрасно знал поэзию и литературу. Избегал в речи громких и пустых фраз, ибо самым важным качеством политика считал умение ясно и четко выражать свои мысли (без слов, попахивающих стариной, и всяких эффектных завитушек).

    После представления в цирке


    Став Августом, оказывал покровительство талантам и был совершенно лишен чувства социального снобизма. Начать с того, что он решительно воспротивился тому, чтобы его награждали званием цезаря, царя, диктатора или императора. Всем громким званиям он предпочел звание принцепса (первого гражданина). Несомненно, перед его глазами стояла печальная судьба его приемного отца – Цезаря… Он раздавал гражданам хлеб по самой малой цене или даром, удвоил денежные вы-платы. Поддерживал бедных (200 тысяч нуждающихся ежемесячно получали бесплатно зерно, малоимущим гражданам он неоднократно раздавал и деньги). Немалые суммы шли колониям, городам, пострадавшим от землетрясения или пожара муниципиям. Октавиан не жалел денег на зрелища и гладиаторские игры.

    Он был осторожен, хитер, осмотрителен, терпелив и жесток. Убивал беспощадно всех, кто вставал на его пути к власти. Римляне, бесконечно уставшие от гражданских войн и неразберихи, удостоили его неслыханного триумфа. Когда в 29 г. до н. э. после битвы при Акциуме Октавиан вернулся в Рим, там ему устроили пышный триумф, продолжавшийся три дня. Солдатам и народу были розданы громадные деньги. Его имя включили в сакральные песнопения наряду с именами богов, а одна из триб была названа Юлиевой. День его вступления в Рим был объявлен праздником на все времена. Он мог сам пополнять коллегию жрецов и стал пожизненным трибуном, избран консулом, цензором, первым среди сенаторов.

    Фигурный сосуд для вина из некрополя Черветери


    Уже в эпоху поздней республики дальновидные политики стали понимать: народ должен быть сыт и занят, чтобы он не вмешивался в политику и слишком рьяно не выражал своего недовольства. Поэтому зерно римлянам предоставили (с 62 г. до н. э.) по цене менее половины от рыночной (320 тысячам граждан). Публий Клодий, соперник Цицерона, вообще отдал зерно бесплатно. Это обошлось ему в половину тех средств, что были получены от завоеваний Помпея на Востоке. Так власть осуществляла подкуп обывателей, как она делает порой и сегодня. Август не стеснялся подобных мер, и даже увековечил память о них. На стенах храма в Анкире (Анкара) сохранилась такая его надпись: «Населению Рима я дал триста сестерциев на человека, выполняя волю моего отца (приемного отца Цезаря. – В. М.) и от своего имени, во время моего пятого консульства я пожаловал четыреста сестерциев каждому, выделив из военной добычи; второй раз, более того, во время моего десятого консульства я выплатил за счет моего собственного наследственного имущества четыреста сестерциев каждому в виде подарка, а во время моего одиннадцатого консульства я двенадцать раз устраивал раздачу мучных продуктов за свой счет, а на двенадцатый год моего пребывания на посту трибуна я третий раз пожаловал четыреста сестерциев каждому. Мои щедрые дары получили не менее 250 000 человек. На восемнадцатый год моего пребывания на посту трибуна, будучи консулом в двенадцатый раз, я одарил 320 000 человек из числа городского населения – по шестьдесят денариев…» Далее он говорит, сколько раз от своего имени и даже от имени сыновей и внуков он устраивал гладиаторские бои, в которых сражалось 10 000 человек. Трижды устраивал он представления атлетов со всех концов света, четыре раза устраивал игры своего имени и двадцать три раза – игры имени других правителей. Двадцать шесть раз организовывал травлю африканских диких животных, в ходе которой 3500 животных убиты. Он также показал народу ранее невиданный спектакль – морское сражение на Тибре. И все это делал только с одной целью – снискать к себе расположение римского народа, и чтобы народ, требуя «хлеба и зрелищ», кричал: «Голосуй за цезаря, а то проиграешь!»

    Вместе с тем он решительно воспрепятствовал тому, чтобы римляне спивались. Сам император Август с юношеских лет пил очень мало, и не более трех кубков за время одной трапезы. «В обществе, привыкшем искать забвения своих тревог в обжорстве и пьянстве, – пишет Ж. Неродо, – подобная сдержанность выглядела особенно примечательно. С одной стороны, это качество выгодно отличало Августа от Марка Антония, а позже и от Тиберия, но с другой – оно же вредило ему, поскольку у него не было отдушины, необходимой после тяжелых переживаний. Он не знал также состояния легкого опьянения, которое, как говорит Платон, освобождает и возвышает душу». Когда толпа, потребовав от него выпивки (а она всегда требует вина и зрелищ), пожаловалась на недостаток вина и дороговизну, он сказал: у вас достаточно водопроводов, утоляйте жажду водой. В нашей столице получается все наоборот: один старейший водопровод и тысячи водочных.

    Он приступил к реставрации старых храмов, до которых властям не было дела и где, по словам Проперция, «паук ткал свою паутину». Обращение к прошлому, возрождение ряда храмов и законов Республики – символизировало наступление «нового и справедливого века». Юридической основой власти Цезаря Августа стало совмещение им высшей военной и трибунской властей. Когда же в 27 г. до н. э. Август стал первым лицом государства с неограниченными полномочиями, он неожиданно для всех заявил, что хочет отдохнуть и уйти в частную жизнь, на покой.

    Октавия, добродетельная жена Марка Антония. Лувр


    В дальнейшем его нарекут «отцом отечества»… Сам Август был убежден, что основой его власти стал его авторитет: «Я превосходил всех своим авторитетом (auctoritas), власти же я имел не больше, чем другие…» При нем собирались народные собрания, избирались магистраты. Видя, сколь ненавистен народу новый «порядок» (все говорили об упадке нравов – mores majorum, исчезновении традиционной верности – fides, благочестия – pietas), он осуществил «поворот к прошлому»: принял ряд законов, укрепляющих общественную нравственность. Приняты были меры по поддержке римской семьи и росту народонаселения, суровые и жесткие законы против разврата (leges Juliae de adulteriis coercendis). Установлены определенные преимущества для лиц, имеющих детей. В духе староримской традиции Август провел закон, ограничивающий роскошь. Он стал сурово преследовать проявления похабства и «порнографию» (применив закон о прелюбодеянии сначала к дочери, а затем даже к собственной внучке).

    Богачи и развратная молодежь тут же подняли вопль на всю Италию, но мудрый Август законами смирил дикие инстинкты. Конечно, ему приходилось опираться на диктатуру! Иного и быть не могло в условиях смуты и анархии! Или бери в руки власть и, опираясь на поддержку низов, среднего класса и консерваторов-патрициев, сверни голову гидре знати (олигархам), устанавливай диктаторские порядки, или продолжай катиться вместе со страной и «новыми итальянцами» к гибели. Без его разрешения никто из сенаторов не мог покинуть страну. Это вызывало у них страх, однако заставляло действовать с оглядкой. Несмотря на то что именно при нем в Германии были разгромлены римские легионы Вара (германцы уничтожили их полностью; тогда он произнес фразу: «Квинтилий Вар, верни мне мои легионы»), Август сумел завоевать уважение других народов. Скифы, лишь понаслышке знавшие о нем, через послов стали просить дружбы Августа и римского народа. При нем Рим из кирпичного града стал мраморным. Город быстро отстраивался. После богов Август более всех чтил тех из вождей, кто вознес державу римского народа «из ничтожества к величию».

    Статуя императора Августа


    Главное при решении государственных вопросов – результаты, а те во многом говорят в пользу Августа. Гражданские войны прекратились. Упорядочивается управление провинциями. Намечается серьезный экономический подъем. На западе делает успехи политика романизации. В восточных областях укрепляется господство Рима. Политический режим, пришедший на смену плутократическо-патрицианскому правлению, в немалой степени способствовал консолидации общества. Мудрость Августа заключается в том, что он не побоялся упреков в «возвращении к прошлому», но открыто заявил: «Да, я – консерватор, и намерен восстановить все лучшее, все справедливое, что было и есть в старых, отеческих порядках!» Он очистил сенат и от так называемых «замогильных сенаторов», попавших в римский парламент за взятку или в результате личного знакомства с былым главой государства. Он содействовал тому, чтоб больше народа приняло участие в управлении государством! Отмечал он заслуги выдающихся военных, получивших «свои звезды» в сражениях, а не протиравших тоги и задницы в банях и лупанариях. Он заставил каждого всадника (члена старой элиты) «дать отчет о своей жизни». Все, кто запятнал себя подлостью, взятками и т. д., были наказаны бесчестием, взысканием с них штрафов. Особенно важным он считал, чтобы «римский народ оставался неиспорчен и чист от примеси чужеземной или рабской крови». Поэтому римское гражданство жаловал скупо и в Рим чужеземцев (даже из ближнего зарубежья) не пускал на постоянное местожительство. Август заложил основы более разумной провинциальной (региональной) политики, в результате которой римские провинции из придатка к столице-государству, из поместий римского народа (praedia populi Romani) превратились в законные и равноправные части единого целого. При этом жестко пресекал все попытки сепаратизма. При Августе был завершен переход и к постоянной наемной армии. На Востоке он старался действовать скорее с помощью дипломатии, нежели оружия. Обладая почти монархической властью, старался всячески ее завуалировать и не показывать. Одним словом, это был довольно искусный политик.

    Дж. Б. Тьеполо. Меценат представляет Августу искусства


    При нем Рим стал подлинной столицей мировой империи. Город отстраивается как бы заново. Храмы обновляются, украшаются мрамором, драгоценными рельефами и колоннами. Как говорит устами Овидия древнейший римский бог Янус: «Нам золотые нужны святилища, хоть и милее древние храмы: богам ведь величавость идет». В «Деяниях Августа» сказано об этой стороне деятельности императора (о реставрации): «В шестой год моего консульства, по поручению сената, я восстановил 82 храма в городе и не оставил ни одного заброшенным». По его приказу создано знаменитое святилище Аполлона Палатинского. Август после победы над армией Клеопатры и Антония у Акциума считал его своим покровителем. Храм сей поражал своей роскошью: Аполлон выступал тут в роли кифареда, на дверях – рельефы, изображавшие изгнание галлов из дельфийского святилища Аполлона. Над фронтоном был изображен бог Солнца, летящий на квадриге, а под ним внизу распростерто божество Нила. Аполлону приданы черты самого Августа. Стоящий перед храмом алтарь окружали статуи быков работы знаменитого грека, скульптора Мирона, воспроизведенные римскими мастерами. Портики наполняли другие знаменитые статуи. Показательно, что при храме было две библиотеки – греческая и римская. Говорят, Август любил проводить заседания сената в зале библиотеки, украшенном изображениями греческих мудрецов. Тут же хранилось богатейшее собрание гемм, канделябр самого Александра Македонского, серебряные треножники, на одном из коих изображена сцена ослепления Одиссем опьяневшего циклопа Полифема. Сцена носит назидательный характер, показывая государственным мужам, как опасно злоупотреблять вином, и намекая, видимо, на судьбу Антония, любившего пиры без всякой меры. Храм стал своеобразным музеем, куда стекались восхищенные толпы зрителей. В Риме сооружается и прославленный Алтарь Мира (13—9 гг. до н. э.), куда входит комплекс величественных сооружений: мавзолей в виде колоссального холма, украшенного статуей Правителя мира. Тут же парк для народа и солнечные часы с египетским обелиском вместо стрелки, сооруженные эллинистическими и египетскими мастерами. Они показывали не только время дня и ночи, но и сезоны. Весь город расстраивается и становится мраморным, символизируя «золотой век». Вечный город при Августе напоминал Флоренцию времен Лоренцо Медичи.

    Пракситель. Афродита Книдская


    В портике Октавии стояла Афродита – копия творения Фидия. Портик создал греческий архитектор Гермадор. Римляне завладели Юпитером Праксителя (из слоновой кости), умирающим львом Лисиппа, Зевсом, Дианой Леохара. Агриппа вывез из Греции 400 мраморных колонн, 300 бронзовых и мраморных статуй. Домитий Тулл в один день украсил свой парк 50 мраморными статуями. Подлинники и копии знаменитых творений Скопаса, Кефисидота, Тимофея, Апеллеса, Лаокоона и иных знаменитостей превратили город Рим в один огромный музей под небом.

    Правда, при Августе уродливо развился бюрократический аппарат, что стало своеобразной приметой времени… На высшие должности при нем назначались лица из «узкого круга». Из сенаторов избирали и префекта Рима. Особую власть обрела преторианская когорта, ответственная за охрану царственной особы Августа. Ее командир наблюдал за порядком в Риме и Италии. Для управления провинциями посылались прокураторы (в их числе и прокуратор Иудеи Понтий Пилат). Под их началом были провинции, где сосредоточена основная масса войск. Имея в руках власть над 25 пограничными легионами и преторианскими когортами, дворцовой гвардией, что была расквартирована в Риме и Италии, он мог быть спокоен за свою власть, что по сути становилась монархической. «Таким образом, сенаторы оказались безоружными и неспособными воевать, а он – имел оружие и содержал солдат». Это позволило спокойно заниматься устройством империи, поскольку Август – фактически первый триумфальный император в истории Рима!

    Смерть Клеопатры


    Однако судьба Цезаря не выходила у него из головы. Потому Август вел себя скромно: как простой гражданин голосовал в своей трибе, обходил граждан с кандидатами, коих поддерживал, ища благосклонности сыновьям, обращался к народу с просьбой предоставить ее лишь в том случае, если они того заслужат, и не вмешивался в отправление правосудия, даже когда речь шла о его друзьях.

    В жизни Августа были и мрачные эпизоды, которые позднейшие критики ему не простили. Обретя политический вес («став тяжеловесом»), Август «начал подменять собою сенат, магистратов и законы, не встречая в этом противодействия, так как наиболее непримиримые пали в сражениях и от проскрипций». Правда, пустая болтовня сенаторов порой выводила его из себя. Однажды он не выдержал и хотел даже покинуть собрание сената. Те возмутились, крича с мест, что нельзя запрещать им спорить о государственных делах. С годами он все меньше внимания стал обращать на их речи, да и на них самих. Теперь даже законы, нарушаемые насилием властей, происками и подкупом, перестали быть в Риме надежной защитой. Другим неблаговидным шагом Августа можно считать смерть Клеопатры и преследование поэта Овидия. И что бы ни было реальной причиной ссылки поэта, решение императора трудно оправдать. Хотя ссылки дело обычное в Риме.

    Статуя Августа в тоге


    Ссылка «на край земли», что обрушилась на известного поэта, баловня общества и самого императора, была для того как снег на голову. О ее причинах в римских кругах говорили разное: участие в политической оппозиции, подглядывание за голой супругой цезаря в бассейне или что-то иное… Приятели словно забыли о его существовании. Книги его были изъяты из библиотек. Овидию пришлось бросить в огонь почти законченные «Метаморфозы». Чувство печали охватило поэта. Он пишет в «Скорбных элегиях»: все, чего он добился стихами, это ненависти:

    Горе! Зачем я учен,
    зачем родители дали
    Образование мне, буквы зачем я узнал!
    Я ненавистен тебе моей
    сладострастной «Наукой».

    Даже не зная обстоятельств дела, кажется странным такое поведение Августа. Есть основание думать, что Август руководствовался скорее государственными намерениями. Ведь Овидий в «Науке любви» вовспевал не только и не столько любовь, сколько пьянство, частично оправдывая такое поведение толпы. «Истое пьянство вредит, но мнимое даже полезно: / Пусть заплетется язык, пусть залепечется речь, – / Что бы ты теперь ни сказал и ни сделал не в меру ретиво – / Все для тебя не упрек: скажут, виновно вино». В России Овидия по этой «статье» оправдали бы. Подлинная причина ссылки поэта не ясна. Хотя за пять веков догадки на эту тему составят толстую книгу, где приведено 111 мнений. Сам Овидий туманно писал: «Два преступленья сгубили меня: стихи и проступок» (carmen et error).

    Г. Феррари. Статуя Овидия


    К тому же и император Август был не лишен некоторых пороков. Один из неизвестных авторов, живших на рубеже IV и V вв. н. э., писал о нем: «…он был немного нетерпелив, несколько раздражителен, втайне завистлив, явно властолюбив, до неприличия откровенно рвался к единовластию; был страстным игроком в кости. Хотя он был весьма умерен в отношении еды и вина, а до известной степени – и сна, однако своей похотливости угождал до такой степени, что был опозорен в общественном мнении. Ведь он имел обыкновение возлежать с дюжиной любимчиков и таким же числом молоденьких наложниц. Оставив Скрибонию из-за любви к чужой жене, он стал обладать Ливией, как бы уступленной ему мужем, и женился на ней. У этой Ливии уже были сыновья Тиберий и Друз. Поклонник разнузданности, он, однако, был суровейшим гонителем этого самого порока – по обыкновению людей, упорствующих в преследовании тех же пороков, которым они весьма подвержены сами. Так, он осудил на изгнание поэта Овидия… за то, что тот написал три книжечки об искусстве любви».

    Покои Ливии на Палатине


    Гонимый и отчаявшийся Овидий едва не покончил с собой. Возникли денежные проблемы. Когда он покидал Рим (декабрь 8 г. н. э.), в Средиземном море разыгралась буря. Он едва не утонул. Зиму пришлось переждать в Греции и затем направляться во Фракию. Овидий нашел пристанище на берегу Черного моря, в городе Томи. Город сей существовал и рос много столетий как крупный греческий город; в римское время Томи стал столицей провинции Мёзия. Этот город, как и Одесос, имел внутреннее самоуправление, тут были храмы, хорошие дома, рынок, бани. До сих пор жители Констанцы, древнего Томи, почитают великого поэта Рима.

    Дом Ливии


    Все же все эти известные стороны деятельности Августа не исчерпывают его натуру. Остается ощущение чего-то недосказанного, забытого, пропущенного… Даже критик Овидий не мог не видеть, что искусства процветали в эту эпоху. Люди искусства – поэты, историки, художники, ремесленники – главные герои и излюбленные персонажи его «Метаморфоз». Паллада летит на Геликон, где находится храм Аполлона и роща муз. Поэт и сам ставит себя выше Юпитера. Напомним, что в послании «К Овидию» А. С. Пушкин писал о причинах ссылки поэта. Он оспаривает распространенное мнение, что Овидий был наказан за интимные отношения с «развратной Юлией». Поэт резонно заметил, что Юлия была выслана из Рима за десять лет до высылки Овидия. Послание Пушкина, конечно, навеяно параллелями, ибо и Пушкина сослал император. Поэт говорит, что он в отличие от Овидия никогда не унижался и не может быть обвинен в лести. Пример же римлянина послужил ему фоном для уточнения его взглядов:

    В стране, где Юлией венчанный
    И хитрым Августом изгнанный
    Овидий мрачны дни влачил,
    Где элегическую лиру
    Глухому своему кумиру
    Он малодушно посвятил.
    ……………………………
    Все тот же я – как был и прежде;
    С поклоном не хожу к невежде,
    Октавию – в слепой надежде
    Молебнов лести не пою.

    Тем не менее русский поэт протягивает через века руку дружбы римскому поэту, отмечая его благородство, простоту, мужество. А. С. Пушкина отличали глубокая симпатия и заинтересованность в поэтической судьбе того, в чьем творчестве он видел схожие мотивы. В чем-то можно считать похожими даже их судьбы. В библиотеке Пушкина имелось несколько изданий прославленного римлянина: пятитомное на латинском языке 1822 года с гравированным портретом дочери Августа Юлии, три перевода поэм Овидия на французский язык, десятитомное 1835 года, семитомное издание 1799 года и перевод «Метаморфоз» 1827 года. Во французском справочнике «Полная библиотека римских авторов» (1776 года) поэтом заложены все страницы, где говорится об «изгнанниках Августова двора», а в философском словаре Вольтера отмечены статьи об Овидии и Августе. Два поэта, пусть разделенные «дымом столетий», словно связаны братским союзом.

    Август и Ливия. Две камеи

    Женские прихоти


    Их гораздо большее сближало, чем разделяло. Они поклонялись одному и тому божеству – Женщине… В лице Овидия и Пушкина мы имеем двух величайших певцов любви. Главная тема стихов Овидия – эротика и сексуальные отношения между мужчиной и женщиной. Желание найти вожделенный предмет страсти – естественный и вечный инстинкт, которым движимы почти все люди. Одни – в большей степени, другие – в меньшей. Одни это готовы честно признать, другие же – нет. Скажем, вот как Овидий описывает в «Любовных элегиях» волнующий акт любви:

    …Вот и Коринна вошла
    в распоясанной легкой рубашке,
    По белоснежным плечам пряди
    спадали волос.
    В спальню входила такой,
    по преданию, Семирамида
    Или Лаида, любовь знавшая
    многих мужей…
    Легкую ткань я сорвал, хоть,
    тонкая, мало мешала, —
    Скромница из-за нее все же
    боролась со мной.
    Только, сражаясь, как те,
    кто своей не желает победы,
    Вскоре, себе изменив, другу
    сдалась без труда.
    И показалась она перед взором
    моим обнаженной…
    Мне в безупречной красе тело
    явилось ее.
    Что я за плечи ласкал!
    К каким я рукам прикасался!
    Как были груди полны —
    только б их страстно сжимать!
    Как был гладок живот под ее
    совершенною грудью!
    Стан так пышен и прям,
    юное крепко бедро!
    Стоит ли перечислять?..
    Всё было восторга достойно.
    Тело нагое ее я к своему прижимал…
    Прочее знает любой…
    Уснули усталые вместе…
    О, проходили бы так чаще полудни мои!

    Гораздо более удачливой и внешне безусловно благополучной была судьба другого поэта Рима – Вергилия. Поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) известен сборником песен «Буколики», дидактической поэмой «Георгики», но более всего его прославила «Энеида». Эпос рассказывает о странствиях троянца Энея. Это общепризнанная вершина римской классической поэзии… Детство Вергилия проходило в эпоху досто-славного Цезаря. Отец его (зажиточный владелец собственности, имевший земли и мастерские) послал его учиться сначала в Кремону, а затем в Милан, где были знаменитые педагоги. Приехав в 15 лет в Рим, тот поступил в школу к известному ритору Эпидию, где тогда получали образование представители знатнейших фамилий (там же обучался и племянник Цезаря Октавиан, будущий Август). Возникшая дружба с будущим императором-сверстником стала важной вехой в жизни поэта. Когда же Октавиан стал преемником Цезаря, Вергилий вошел в фавор при его дворе. Октавиан на протяжении жизни будет оказывать поэту покровительство.

    Вергилий. Мозаика


    Удачливая и благосклонная фортуна! В 45 г. до н. э. Вергилий в возрасте 25 лет переезжает в окрестности Неаполя к философу-эпикурейцу Сирону, где бывал и Гораций. Став обладателем небольшого поместья, он до конца своих дней станет здесь заниматься литературным трудом. Император Август (его иногда еще называли божественным) сумел распознать в юноше волшебный дар. Кроме того, и Риму потребовался собственный Гомер, который бы воспел славные деяния не столь уж далеких предков. Более десяти лет Вергилий работал над «Энеидой». Поэма эта начинается с описания героев и их трудов, положивших начало Риму:

    Битвы и мужа пою, кто в Италию
    первым из Трои —
    Роком ведомый беглец —
    к берегам приплыл Лавинийским.
    Долго его по морям и далеким
    землям бросала
    Воля богов, злопамятный гнев
    жестокой Юноны.
    Долго и войны он вел, – до того,
    как, город построив,
    В Лаций богов перенес,
    где возникло племя латинян,
    Города Альбы отцы и стены
    высокого Рима…

    Римские камеи


    В Италии Эней считался мифическим родоначальником римлян. Цезарь и его приемный сын Август (Октавиан) считали, что ведут происхождение от Энея и Венеры (ибо и род Юлиев берет свое название от сына Энея – Юла). И когда в шестой книге поэмы Вергилий описывает сцену приближения Энея (так сказать «прапрадеда» Августа) к пещере, где обитает пророчица Сивилла, и слышен ее голос: «Время судьбу вопрошать! Вот бог! Вот бог!», – можно понять то чувство удовольствия и, видимо, признательности, которое испытывал Август к поэту.

    …………………И давно мечтала богиня,
    Если позволит судьба, средь
    народов то царство возвысить.
    Только слыхала она, что возникнет
    от крови троянской
    Род, который во прах ниспровергнет
    тирийцев твердыни.
    Царственный этот народ, победной
    гордый войною,
    Ливии гибель неся, придет:
    так Парки судили.
    Страх пред грядущим томил богиню
    и память о битвах
    Прежних, в которых она защищала
    любезных аргивян.
    Ненависть злая ее питалась
    давней обидой,
    Скрытой глубоко в душе: Сатурна
    дочь не забыла
    Суд Париса, к своей красоте
    оскорбленной презренье,
    И Ганимеда почет, и царский род
    ненавистный.
    Гнев ее не слабел; по морям
    бросаемых тевкров,
    Что от данайцев спаслись
    и от ярости грозной Ахилла,
    Долго в Лаций она не пускала,
    и многие годы,
    Роком гонимы, они по волнам
    соленым блуждали.
    Вот сколь огромны труды,
    положившие Риму начало…

    А. Кауффман. Вергилий читает «Энеиду» Октавии и Августу


    Конечно, в этой поэме слишком чувствуется и подражание «Илиаде», и явное стремление возвысить Энея до уровня Гектора, Ахилла и Агамемнона, ибо Эней у греков занимает второстепенное место в общей панораме событий. В поэме больше битв, чем логической связи событий, больше великих планов, чем сцен художественного мастерства. Можно согласиться с оценкой, что дал поэме Вергилия итальянский историк Г. Ферреро в труде «Величие и падение Рима»: «План поэмы гигантский; он настолько выше плана «Илиады», насколько больше были дела Рима в политике и цивилизации и насколько они превосходили деяния Греции. «Энеида» не просто человеческая драма, подобно ссоре Агамемнона и Ахилла; Вергилий хотел изложить в ней всю философию длинной истории великого народа, вывести в сумеречном видении будущность святого города, властвующего над миром; вдохновленный эпическим величием, его труд старался собрать и оживить в полном жизни рассказе все предания древней умирающей религии. Если бы выполнение соответствовало величию замысла, Вергилий написал бы шедевр всемирной литературы; он превзошел бы Гомера, и Данте не мог бы равняться с ним. К несчастью, как все римские творения, и это, план которого был столь грандиозен, осталось незаконченным. Вергилий сам первый это сознавал и, умирая, завещал сжечь свою рукопись». Он не знал, что с течением времени его труд будет высоко оценен будущими поколениями. Мир увидит пророческую ясность в этом туманном видении Рима как святого города, которое он рисовал, созерцая прошлое. В поэме он воспевал мощь римского оружия, силу рода, прославляя Рим. Вначале он описал все могущество Карфагена, города, в котором «из Тира выходцы жили», что «богат и в битвах бесстрашен», но тут же сказал, что возникнет от крови троянской «род, который во прах ниспровергнет тирийцев твердыни».

    Римская арка и крепость. Тарагон


    Народ глубоко его почитал и обожал… Римляне и италийцы видели в нем своего Гомера. Говорят, когда он входил в театр читать произведения, граждане оказывали ему почести, подобные тем, что оказывали императору. Он жил и работал с 45 г. до н. э. в небольшом поместье под Неаполем. Там же обитал философ-эпикуреец Сирон. Бывал там и поэт Гораций. В тишине, на природе он и создавал вышеупомянутую поэму «Энеида», которая должна была олицетворять собой славу, величие Рима. Труд Вергилия стал великолепной аркой, ведущей к так и не выстроенному им Форуму римской эпической поэзии. Тем не менее многие шли к его могиле, как пишет Плиний Младший, с благоговением, «как к храму» (Силий Италик). Его любовь к природе Италии была столь велика, что на могиле, следуя его личному завещанию, позднее появится эпитафия: «Воспел пастбища, села и вождей».

    Впоследствии влияние римской поэзии скажется и в провинциях, где имелись свои знаменитости. Особенно это справедливо в отношении Испании, что дала Риму не только великих императоров (Марк Аврелий), но и великих поэтов (Лукана). Испанский просветитель, энциклопедист Фейхо-и-Монтенегро (1676–1764) имел все основания заявить о значительном вкладе испанцев в культуру: «Мы безбоязненно можем заявить о себе: Est Deus in nobis («Бог в нас»). Отсюда следует: во время расцвета латинского языка все страны, подвластные Римской империи, повторяю – все вместе, не дали миру столько поэтов, сколько одна Испания. При этом не просто поэтов, а именно выдающихся, которые если и не превосходят, то по крайней мере равняются и могут соперничать с лучшими поэтами Италии. Это: Силий Италик, Лукан, Марциал, Сенека-трагик, Колумела, Латрониано и другие. Нужно заметить, что среди вышеназванных есть один, несравненный в сфере веселого и остроумного, и другой, оспаривающий по общему мнению пальму первенства у самого знаменитого в сфере героического. Первый – Марциал, чье совершенство в пикантности и веселых шутках неоспоримо; второй – Лукан, которого Стаций и Марциал (а их мнение мы высоко ставим) ставят выше Вергилия. Того же мнения придерживается… и эрудированный французский историк… Приоло».

    Статуя Августа в образе Юпитера. Эрмитаж


    Все же завершим эру Августа… Говорят, что он – правитель, носивший маску. Пусть так. Но автор его биографии Жан-Пьер Неродо справедливо замечает: «И античные, и новейшие историки, определяя характер Августа, привычно говорят о его двуличии и наперегонки стараются ее изобличить. Но разве не является эта черта общей для всех без исключения правителей? Август обладал ею не больше, чем любой другой деятель его уровня, а может быть, и меньше. И предполагать, что власть бывает прозрачной, а властитель – искренним и открытым, значит находится в плену иллюзий, наивность которых доказана всей историей человечества. Впрочем, складывается впечатление, что Август довел искусство маскировки до совершенства». Мы не будем срывать маску с почившего в бозе императора, обвиняя его в политическом лицемерии, ибо лишь хотели показать, сколь одинок любой великий правитель, и уж тем более одинок, одинок трижды (у власти, народа и семьи) тот, кто правит достойно.

    Август представляет удачную фигуру для анализа. Во-первых, вспомним, что он был сиротой, ибо его отец умер, когда ему исполнилось четыре года. А тогда существовала теория, что мальчик, растущий без отца, по сути дела остается без воспитания. Мать, вторично выйдя замуж, поручила заботу о сыне бабке Юлии. Да, большой удачей для будущего политика и императора было то, что он попал в дом великого Цезаря, который и сделал его своим наследником. Но стал ли он в результате перехода в чужой дом счастливым ребенком? Какие фурии терзали душу мальчика, которого в детстве и прозвали «Фуриец»? Безусловно, в доме том он прошел великую школу. Живя в политике и в семье политика, нельзя не стать лицемером. К тому же у Октавиана были все задатки прекрасного актера. Ведь он сумел обмануть даже Цицерона. Тот видел в нем мечтательного юношу, казалось бы, преданного идеалам свободы и Республики. За это заблуждение Цицерон и заплатил головой. Когда в Рим вошли триумвиры (Август, Антоний, Лепид), начались преследования и казни. Триумвир Марк Антоний потребовал головы Цицерона. Август легко отдал ему ее в обмен на голову ненавистого дяди Антония. «Нет и не было, на мой взгляд, ничего ужаснее этого обмена! – писал Плутарх. – За смерть они платили смертью!» И продолжает: «Они забыли обо всем человеческом, – или, говоря вернее, показали, что нет зверя свирепее человека, если к страстям его присоединится власть». Может, за те преступления молодых лет он и наказан судьбой – смертью внуков. «Так злая судьба лишила меня моих сыновей Гая и Луция», – скажет он, делая своим преемником Тиберия.

    Римский император. Петербург


    Август удивительным образом сочетал качества, которые в идеале могли быть присущи трем-четырем совершенно различным людям, вдобавок ко всему еще и несхожим между собой. Его было бы крайне трудно подогнать под некий уже сформировавшийся образ римского императора. Поэтому не стоит и пытаться создавать обобщенный образ Августа. На это указал еще Монтень, подчеркивая, что с Августом такой фокус не вышел бы, ибо «у этого человека было такое явное, неожиданное и постоянное сочетание самых разнообразных поступков в течение всей его жизни, что даже самые смелые судьи вынуждены были признать его лишенным цельности, неодинаковым и неопределенным». Если сравнивать Августа с Катоном Младшим, о котором тот же Монтень сказал, что тут «тронь одну клавишу – и уже знаешь весь инструмент», то чтобы понять характер Августа, пришлось бы перебрать «все клавиши рояля», да и то в ответ может зазвучать отнюдь не та мелодия, которую вроде бы ожидаешь услышать.

    Август был честолюбив. Незадолго перед смертью он создал краткий вариант мемуаров. Их он завещал вырезать на медных досках и установить у входа в свой мавзолей. Так и было сделано: надписи на латинском и греческом языках воспроизводят отчет Августа своему народу. Доски распространят по империи. Умирая, он все допытывался от окружавших его: достаточно ли хорошо сыграл комедию жизни. И добавлял: «Если мы сыграли хорошо, тогда похлопайте и все нас проводите с благодарностью». Последние слова обратил к своей супруге. И хотя ему не повезло в оценках со стороны таких авторитетов, как Монтескье и Вольтер (последний однажды назвал его «человеком без сердца, веры и чести»), в нем, пожалуй, было не менее достоинств, мудрости и чести, чем у некоторых деятелей нынешних времен. Думаем, он заслужил, чтоб его проводили добрым напутствием. И уж безусловно заслужил той доброй смерти, о которой мечтал. В какой-то мере итоги эпохе Августа можно подвести словами Вековой песни Горация, где тот торжественно говорит: Август и Рим правят миром на гибель врагам, прощая падшим свои обиды… «Море и суша в деснице его». Его боятся мидийцы, «скифы надменные ждут приговоров», индийцы «молят о мире». Август умел внушить уважение.

    Надо ведь понимать то, что Август был и оставался самым последовательным проводником политики подчинения всей доступной Риму ойкумены. Никакого отступления от традиционных, воинственных принципов римской политики при нем не было и быть не могло. Попытки иных авторов сделать из него мироносца смешны. «По существу, дело Августа было делом мира» (Г. Бенгтсон). По сути дела, его декларация осталась такой же декларацией, как и нынешние заявления мирового гегемона (США) о том, что их последние войны якобы ставят целью обеспечение мира во всем мире. Ложь совершенно очевидная, и оттого глупая и бессмысленная. Новорожденная империя, полная мощи и военной силы, играла мускулами и называла это оборонительной политикой (мы об Августе). При ближайшем рассмотрении окажется, что и знаменитый pax Augustana правильнее было бы назвать «кровавым миром». Подтверждением тому, как уже сказано, было и то, что в самые мирные годы принципата Августа не закрывались ворота храма Януса Квирина. Орозий упоминает о том, что Август, «соединив все народы единым миром, лично закрыл тогда ворота Януса в третий раз». И это за 56 лет практически бесконтрольной его власти! Три – и пятьдесят шесть! Правы те ученые, которые совершенно иначе оценивают его внешнюю политику: «В течение принципата Августа Рим под прикрытием красивых заявлений о мире начал продуманную и длительную политику завоеваний в Европе» (Р. Сайм). Ну а то, что сам Август считал, что все народы, населявшие Альпы, да и Европу, были покорены им «по справедливости», вряд ли кого-то может ввести в заблуждение.

    Торжество Августа. Гемма Августа. Вена


    И все же с точки зрения римских интересов Август стал важнейшим звеном переходной эры, гениальным образом сумев сопрячь, казалось бы, невозможные вещи – демократическую Республику и Диктатуру. Его принципат был могуч и грозен благодаря его преторианской гвардии и тому, что он как проконсул стал главнокомандующим. Август прекрасно осознавал политическую роль войск. Хотя обычно он искусно скрывал мотивы своих поступков, а заодно и средства, с помощью которых добивался успеха. В составленной им автобиографии цезарь писал: «Девятнадцати лет от роду я по своему собственному решению и на свои част-ные средства собрал войско, с помощью которого вернул свободу государству, подавленному господством банды заговорщиков». Однако войска бывали и у других. Август же в своей политике опирался не только на силу, но и на мнение народное и уважение сенаторов… Он стал первым среди сенаторов (первоприсутствующим), что символизировало авторитет и уважение к нему со стороны аристократов. При этом он затем получил титул «Отца отечества», формально передав всю власть народу. Это обеспечивало ему поддержку всей общины и означало, что Август (фактически) получал право распоряжаться тем самым не только судьбой империи, но и имуществом гражданина, и его жизнью.

    Вдобавок ко всему он получил еще и трибунскую власть. Казалось, она немногое прибавляла в дополнение к имевшимся у него полномочиям и прерогативам. Но благодаря ей можно было наложить вето на любые решения сената. Сакральная власть позволяла ему защищать любого гражданина от приговора, который был вынесен магистратом. Иначе говоря, Август становился высшим судьей – почти непререкаемым богом. Эту связь описал Г. С. Кнабе в очерке «Рим Тита Ливия». В условиях нового строя ни одно из этих прав не имело реального значения, ибо принцепс пользовался каждым из них де-факто или на основе полномочий. Но Август, неоднократно отказывавшийся от консульства, с этой, казалось бы, декоративной трибунской властью не расставался никогда. Объяснение этому может быть только одно: введенный на заре Республики народный трибунат символизировал собой сопряжение в рамках государства и в служении ему всех сословий, в него входящих. Он не только делал народ в идеале равноправным со старой знатью, но и объявлял их союз священным. Без трибуната государство утрачивало симметрию, а народ – правозащиту. В эмпирической реальности симметрия эта давным-давно не существовала, ибо большинство народа было оттеснено от управления государством. Правозащита осуществлялась другими путями. Но историческая, общественная реальность, по-видимому, эмпирией не исчерпывалась. Потребность народа ощущать себя защищенным от произвола богачей и знати, почти не находя себе удовлетворения в практической жизни, оставалась тем не менее столь мощным регулятором общественного поведения, а отношение к трибунату – тем оселком, на котором проверялась верность правительства традиционным интересам народа, что Август, при всех своих магистратурах и всех своих легионах, не мог себе позволить хотя бы на год остаться без опоры. Поэтому он и принял в 23 г. до н. э. пожизненную власть трибуна.

    Алтарь Мира Августа


    Имперская политика Августа (время от конца I в. н. э. до падения Рима в V в. н. э. носит название периода империи) получила свое отражение в архитектуре. В это время идет поиск новых средств художественной выразительности, что отвечали бы духу и букве принципата. В архитектуре и скульптуре преобладали торжественные тона при строгой сдержанности форм, характерные для греков классической поры. Заметным сооружением той эпохи стал форум Августа, предназначенный для праздничных собраний и шествий. Огороженная площадь форума имела портики, а в конце нее возвышался величественный храм Марса Ультора (Мстителя). Храм был пышно украшен коринфским ордером, красиво и тщательно отделан камнем, богато оформлен скульптурами. В постройке храма, который считают одним из лучших памятников храмовой архитектуры первой половины I в. н. э., приняли участие видные греческие мастера. Интересен и так называемый «Квадратный дом» в Ниме (южная Франция). Пропорции храма отличаются изяществом и близки к золотому сечению. Важно и то, что храм, воздвигнутый в первые годы новой эры, прекрасно сохранился до наших дней.

    Фрагмент рельефа Алтаря Мира


    Среди других важных построек эпохи Августа стоит отметить ряд арок, театр Марцелла, вмещавший несколько тысяч человек, а также знаменитый Алтарь Мира, сооруженный им в Риме – на Марсовом поле (13—9 гг. до н. э.). Данное прямоугольное сооружение (11,6 ґ 10,55 м, высотой в 6 м) представляет собой обнесенную стенами площадку, в центре которой высится Алтарь Мира. Стены покрыты орнаментом, изображающим торжественную процессию, включавшую самого Августа, членов его семьи, приближенных, сенаторов и жрецов. Все эти изображения имеют портретное сходство с их прототипами. На торцовой стене – аллегория благоденствия государства в правление Августа (богиня земли Теллус, ветры – Ауры, тучные стада и т. д.). Дополнительное представление об эпохе Августа дают портретные статуи императора, его сподвижников (Агриппы, Германика).

    Сказанное выше частично объясняет то, почему у Августа оказалось столько сторонников и поклонников в истории и почему многие восклицали (не только в Риме, но и в других городах) после его смерти: «О, если бы он или не рождался, или не умирал!» Хотя каждый приводит разные причины и основания. Ученый и мыслитель прежде подчеркнет то, что Август умел ценить таланты (Вергилий, Гораций, Тит Ливий). Писатель скажет, что язык писателей и поэтов «Августова века» назовут «золотой латынью». Народ вспомнит, что при нем все население Италии было включено в список римских граждан. Пусть бы нынешние цари России сделали то же самое хотя бы для для русских былой империи! Их век благословят потомки. Может, Август потому и остался в памяти народной, что выполнял в каком-то смысле важнейшую роль гаранта уже не существовавшей Республики (и видимо, выполнял неплохо). Такая роль в принципе должна быть выполнена нынешним президентом России, если он окажется на высоте задач, которые поставила перед нами история. Республики нет, но она живет в сердце.

    Римские матроны: достоинства и пороки

    История Рима – это, конечно же, прежде всего история мужчин… Однако и римские женщины играли в ней немаловажную роль. Как мы знаем, история страны началась с похищения сабинянок. Описать все стороны бытия и воспитания женщин невозможно в этом труде. Поэтому бросим мимолетный взор на прелестниц, на «волчиц», помня, что основатели Рима, Ромул и Рем, согласно легенде были вскормлены волчицей. Утверждают, что до конца V в. до н. э. подавляющее большинство римских женщин сохраняло свою невинность до замужества, а после женитьбы оставались столь же целомудренными и скромными. Этому можно верить, если учесть, что римляне были первоначально народом скотоводческим и горным, а у горянок нравы простые и строгие. Жизнь их протекала в непрерывном труде, поэтому дамам были свойственны такие качества, как трудолюбие, дисциплина, ответственность, милосердие, долг, верность обычаям предков (mores maiorum).

    Они придерживались древних инстинктов, согласно котоорым земля и семья были частной собственностью. Отсюда, естественно, проистекали общие нравы, требовавшие от обоих членов семейства (жены и мужа) верности и преданности в семейных отношениях. Законы Рима также способствовали упрочению таких порядков. Если муж заставал жену прямо на месте преступления (во время полового акта с кем-то еще), он мог по закону ее убить. Измена мужу считалась преступлением. Женщина не могла позволить себе никаких вольностей. Ей строго запрещалось прикасаться к вину (разве только символически). За такую дерзость мужчина мог тут же требовать от нее развода. Развод грозил даже за проявление того, что мужу казалось «упрямством или отвратительным поведением», не говоря уже о бесплодии. Подобные строгие порядки существуют вплоть до конца I в. до н. э.

    Существовали у римлян свои представления о том, когда лучше брать девушку в жены; не рекомендовалось заключать брак в мае (на этот месяц приходились погребальные обряды). Сами женщины избегали брака в ту пору. Овидий писал:

    Девы и вдовы равно избегают
    брачных союзов
    Этой поры. В мае брак ранней
    смертью грозит.
    Вот что известной тебе выражает
    народ поговоркой:
    Только злую жену в мае бери за себя…

    Кстати, в те времена существовали три вида брака… Первые два напоминали собой современный официальный брак, а вот третья форма (usus) предполагала, что любовная пара заключала брак только после года совместной жизни. Иначе говоря, обе стороны соглашались на прохождение некоторого испытательного срока. При этом считалось, что если женщина уходила из дома своего будущего мужа больше, чем на три дня и три ночи, испытательный срок следовало в этом случае отсчитывать заново. Видимо, такой способ испытания был удобен и выгоден всем сторонам. В руках отца семейства, имевшего дочь на выданье, сохранялся более длительное время контроль над ее имуществом. Женщина же могла присмотреться к своему будущему мужу и вообще убедиться, подходит ли он ей как мужчина и партнер по жизни. В свою очередь, и муж получал такие же шансы, ибо мог увидеть: какова его избранница как хозяйка, какова в постели, и не ведьма ли. Женщины обладали значительными правами, имея право выбирать мужа, иметь собственность и рабов, дарить или передавать их, строить церкви и т. д. и т. п.

    П. Рубенс. Похищение дочерей Левкиппа


    Женщине принадлежит заметная роль в мифах и легендах римского народа. Такова история Кориолана, которого мать воспитала в любви и строгости после смерти отца. Он рос отважным и смелым воином. Но так как он презирал плебс, народ провалил его на выборах консула. Он покинул город, перейдя на сторону врагов (вольсков). Под его предводительством те стали одерживать одну победу за другой и подступили к стенам Рима. Напрасно римские послы умоляли его о мире и прощении. Он не слушал ни послов, ни жрецов. Тогда к нему послали его мать… Увидев ее, Кориолан раскаялся и увел вражеское войско от родного города. Враги убили его, но город был спасен. Римляне в честь неожиданного спасения выстроили храм, который посвятили Женской Удаче. Однако с годами и тут влияние женщин стало все более выходить за границы разумной и мудрой гармонии. Мужчины воевали, а без них дома оказались заброшены. Дети росли без призора мужчин (трагедия). «Все народы, – говорил Катон, – господствуют над женщинами, мы же, господствуя над всеми народами, являемся рабами женщин». Труд становился уделом рабов. Женщины все чаще проводили время в любовных играх, пересудах или болтовне. «Речью владеют все, ум же достался немногим» (Катон).

    Дж. Б. Тьеполо. Кориолан перед стенами Рима


    Разумеется, все это произошло не сразу. Когда Рим стал мощной империей, он очень изменился. Добытое неправедным путем богатство и роскошь (войны и грабежи) в корне изменило философию народа, и особенно знати! Так же в нынешней России богатство превратило многих нуворишей в мерзких скотов. Когда в Рим потекли деньги и золото, римские мужчины, женщины и даже дети знати естественно, стали тратить эти бешеные деньги. Мужчины тратили их на вино, масло, янтарь, полотно, папирус, скульптуры, книги, оружие, вкусные вещи, специи, но более всего – на женщин (или мужчин). Женщины расточали злато на наряды, обувь, ленты, украшения, драгоценности, духи и на мужчин. Принятие в 215 г. до н. э., в самый критический момент войны с Ганнибалом, Оппианова закона (по этому закону им запрещалось носить яркие одежды, ездить в повозках по улицам Рима и было позволено владеть лишь половиной унции золота) вызвало бурю протеста со стороны женщин. В 195 г. до н. э. сенат сделал было попытку отменить сей закон.

    Римлянка


    И тогда Рим наводнили толпы женщин (буквально со всей страны). Ревнитель старины Катон «краснел от стыда», пробивая себе дорогу в сенат сквозь толпы древних суфражисток. В гневе он даже сравнивал тех женщин с «тупоголовым и неуправляемым животным», которому ни в коем случае нельзя вручать в руки поводья, ибо оно непременно перевернет колесницу. Видимо, он понимал, что женщина стремится к полной свободе и полноправию. Напрасно Катон взывал к разуму мужчин, угрожая им, что, если те уступят, наступит «век соперничества в одеждах». Ведь тогда дамы захотят покупать вновь и вновь – и этому никогда не будет конца. Хорошо, если на все это у мужа есть деньги. Ну а если их нет?!

    Римские бронзовые обереги и амулеты в виде фаллоса


    Тогда найдется другой мужчина, у которого найдутся денежки. Ему возражал трибун Валерий. Защищая богатых рим-ских матрон, он говорил: чужеземки одеваются роскошно, они носят всякие украшения, а почему римлянки не могут себе того же позволить? В конце концов, изящество, украшения и красота – «это достоинства, которыми награждена женщина». И в конечном счете мнение последних возобладало. Против большей свободы нравов и дамских прихотей не возражали прежде всего те мужчины, у которых, видимо, появились значительные источники богатства: из побежденных стран, городов они тащили горы украшений и злата.

    Знак римского публичного дома («К сестрам»)


    В итоге уже в I в. н. э., по словам Плиния, римская торговля с Азией стала убыточной, так как отток капиталов из Рим-ской империи примерно в 4–5 раз превысил годовые поступления, что получал Рим от завоеванных им областей Средиземноморья, Галлии, Испании и Западной Азии в период республики. Рим пал, когда женщины и мужчины полностью подчинили страну низким страстям и прихотям. Хотя, разумеется, процесс падения и загнивания Рима длился не одно столетие.

    Вообще же римские матроны пользовались гораздо большей свободой, чем гречанки. Рим в любви хотя и делал все то же самое, что и греки или азиаты, но был необузданнее, циничнее, развратнее, откровеннее в своих эротических фантазиях. Об этом недвусмысленно писал Гораций в «Сатирах», приводя типичную сцену:

    Когда же ты весь разгорелся и если
    Есть под рукою рабыня иль отрок,
    на коих тотчас же
    Можешь напасть, ужель
    предпочтешь ты от похоти лопнуть?
    Я не таков: я люблю, что недорого
    лишь и доступно…

    Достаточно обратиться и к «Сатирикону» («Книге сатир») Петрония, который описал в ней эпоху Нерона и распространившиеся в обществе нравы, чтобы в полной мере понять всю порочность римской цивилизации. Утверждают, что он «описал безобразные оргии принцепса, назвав поименно участвующих в них распутников и распутниц». Он отметил новшества, вносимые ими в каждый вид блуда, отправив послание самому Нерону. Но тут даже официальное звание «законодателя вкуса» не помогло Петронию: пришлось вскрыть себе вены (в наказание за смелость).

    О. Бердслей. Мессалина. Иллюстрация к сатире Ювенала


    Римские матроны, типа Мессалины, оставили после себя скандальную память. Ювенал выражал бурное негодование тем, что даже императрица торгует телом в публичном доме. Петроний не жалел красок, описывая их сексуальные забавы: «Женщинам то и подавай, что погрязнее: сладострастие в них просыпается только при виде раба или вестового с подобранными полами. Других распаляет вид гладиатора, или покрытого пылью погонщика мулов, или, наконец, актера, выставляющего себя на сцене напоказ». Гораций называл римские лупанарии «дурнопахнущими», что говорит о том, что там, вероятно, не всегда сохраняли чистоту и должную гигиену. Сенека отмечал (видимо, зная из собственного опыта), что посетитель публичных домов уносил их запах на себе. Однако ни запах, ни необходимость нести там немалые расходы, делая дамам подарки, не останавливали мужчин. В «дома радости» толпами устремлялись солдаты, офицеры, торговцы, студенты, гладиаторы, знатные матроны и даже почтенные господа сенаторы. Овидий в знаменитых «Метаморфозах» описывает картину любви дочери Мирры к отцу Киниру. Дочь, словно в безумии, хочет отдаться отцу и уже готова покончить жизнь самоубийством, когда ее кормилица решается удовлетворить ее похоть:

    Деву уже подвела и вручает, —
    «Бери ее! – молвит, —
    Стала твоею, Кинир!» – и позорно
    тела сопрягает.
    Плоть принимает свою
    на постыдной постели родитель,
    Гонит девический стыд,
    уговорами страх умеряет,
    Милую, может быть, он называет
    по возрасту «дочка»,
    Та же «отец» говорит, —
    с именами страшнее злодейство!
    Полной выходит она от отца;
    безбожное семя —
    В горькой утробе ее, преступленье
    зародышем носит.
    Грех грядущая ночь умножает,
    его не покончив.
    И лишь когда наконец пожелал,
    после стольких соитий,
    Милую он распознать, и при свете
    внесенном увидел
    Сразу и грех свой и дочь, разразился
    он возгласом муки
    И из висящих ножен исторг
    блистающий меч свой.
    Мирра спаслась; темнота
    беспросветная ночи убийство
    Предотвратила. И вот, побродив
    по широким равнинам,
    Пальмы арабов она и Панхаи
    поля покидает.
    Девять блуждает потом
    завершающих круг полнолуний…

    Далее девушка умоляет богов отказать ей в жизни и смерти. Боги откликаются на ее просьбу и превращают ее в драгоценное древо, источающее благовонные капли. Мирра навсегда входит в пантеон героев – «и века про нее не забудут». История могла бы быть воспринята как литературный прием, в мифологическом духе, если бы не примеры из жизни самого Августа. Вспомним, что Калигула, по словам Светония, обвинял свою мать Агриппину (дочь Агриппы) в том, что та появилась на свет в результате инцеста Октавиана Августа с его дочерью Юлией. И пусть последняя история является, вероятно, следствием искаженного пересказа чьей-то шутки (прах матери Калигулы ясно указывает на то, что она дочка Марка Агриппы и внучка Божественного Августа), ее появление говорит о многом. Развратные нравы прочно вошли в плоть и кровь Римской империи. Прибежищем порока (ирония судьбы) стал даже дом первого лица государства – самого Августа.

    Юлия, дочь императора Августа


    Веллей Патеркул, близкий друг и доверенное лицо Тиберия, писал… Буря, рассказ о которой ввергает в стыд, а воспоминание внушает ужас, разразилась в собственном доме Августа. Дочь Юлия, презрев волю отца и мужа, окунулась в жуткое распутство и разврат, не упустив ничего из того, что (только) может испробовать женщина. Высоту ее положения она измеряла свободой делать всё, что только ей вздумается, и «полагала, что имеет право удовлетворять любые свои прихоти». Сенека, вспоминая о событиях, имевших место в Риме за 50 лет до него, писал: «Божественный Август отправил в ссылку дочь, бесстыдство которой превзошло всякое порицание, и таким образом обнаружил перед всеми позор императорского дома, обнаружил, как целыми толпами допускались любовники, как во время ночных похождений блуждали по всему городу, как во время ежедневных сборищ при Марсиевой статуе его дочери, после того как она, превратившись из прелюбодейки в публичную женщину, с неизвестными любовниками нарушала законы всякого приличия, нравилось избирать местом для своих позорных действий тот самый форум и ростры, с которой отец ее объявлял законы о прелюбодеяниях». Так дочери и сыновья губят то дело, которому служили их родители. Они первыми и ниспровергают законы. Поэтому дети правителей, наследники империй являются самыми опасными их врагами.

    Похищение женщины богом Зевсом


    О похождениях и связях скандального толка дочерей и жен императоров все говорили вслух. Распутничая самым безобразнейшим образом, те являли собой весьма дурной пример, хотя и, увы, заразительный. Тщетно ученые, писатели и поэты пытались наставить такого рода женщин на путь добродетели. Плутарх, не очень надеясь на успех, обращался к его аудитории с отчаянным призывом: «Заводить собственных друзей жена не должна; хватит с нее и друзей мужа».

    Увы, то был глас вопиющего в пустыне. Похотливые похождения становились предметом похвал со стороны псевдоэпикурейцев. Красавцы и красавицы часто прогуливались по Аппиевой дороге, этому «Бродвею античного мира» (точнее, они возлежали в носилках или проезжали в своих обитых шелком экипажах). Самые красивые экипажи были запряжены четверкой. Куртизанка или матрона усаживалась в носилках в позах наиболее привлекательных, опираясь рукой на подушку, показывая те из своих прелестей, что, по ее мнению, стоило показать достойной публике. Рядом шли две рабыни, одна с зонтиком, другая с веером из павлиньих перьев. Впереди спешили скороходы индийского или африканского происхождения. Всю процессию замыкали рабы. Эти прогулки были не только приятным зрелищем или способом завлечь «жертву» в сети любви, но и важным социальным действом. Только бывая в обществе, можно было напомнить ему о вашем существовании и нуждах. Любители приключений находили дорогу к местам дурной славы, каков был квартал Суммений, изобиловавший публичными домами. Тут было полно «волчиц», «ночных бабочек», которые «работали» даже на кладбищах. Тут ежедневно разыгрывались сцены подобные Камасутре. Но даже такой моралист, как Катон Старший, «хранитель веры отцов», патриархальных нравов, узрев юношу в публичном доме, заметил:

    Славно, славно, – крикнул Катон,
    изрекая великое слово, —
    Если гнусная похоть бушует в жилах,
    то лучше
    Юношам спускаться сюда,
    не вводя в искушенье жен чужих.

    Сказанное объясняет то, почему Рим воспринимался пророками как блудница. Град сей является Иоанну Богослову в виде «матери всех блудниц и мерзостям земным». Ангел говорит Иоанну: «…подойди, я покажу тебе суд над великою блудницею, сидящею на водах многих; с нею блудодействовали цари земные, и вином ее блудодеяния упивались живущие на земле. И повел меня в духе в пустыню; и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами. И жена была облечена в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее; и на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным. Я видел, что жена упоена была кровью святых и кровью свидетелей Иисусовых» (Иоанн. Откр. 17: 1–6). Рим в глазах иных народов казался всемирной блудницей, гнездом всяческих пороков.

    Камасутра. Любовные сцены на Востоке


    Сравните это с тем, что у древних алеманнов надо было заплатить штраф за то, если женщина обнажала не только ножку, но и голову. А у других «варваров» свободнорожденная женщина, отдавшаяся женатому человеку, тут же предоставлялась в полное распоряжение его супруги. Законы вестготов обязывали рабов связать и привести к мужу женщину, застигнутую ими во время прелюбодеяния. Более того, даже детям разрешалось обвинять свою мать, если та изменила их отцу.

    Рибера. Битвы женщин


    Нет возможности говорить о всех бесчисленных интригах, кознях и заговорах, в которых римлянки участвовали самым деятельным образом. Не случайно они даже имели организации, вполне независимые от мужских (коллегия весталок была самой влиятельной). Слишком часто руками своих отцов, мужей, братьев, любовников они вершили то, что называют реальной политикой. Но при этом всячески препятствовали тому, чтобы их облагали налогами. Когда для начала военных действий триумвирам нужно было 800 миллионов сестерциев, от дам потребовали вернуть собственность, чтобы обложить ее налогом. И 1400 самых богатых женщин Рима получили уведомления на сей счет. Но тут вспыхнул бунт, схожий с бунтом Лисистраты, описанный в комедии Аристофана. Правда, римлянки не стали говорить глупостей, что, мол, мы не ляжем с вами в постель, не будем «давать» даже под пыткой и т. д. Поднимать шум из-за такой мелочи было бы нелепо. Они просто решили не давать денег и собственности. Вот как описал этот бунт римлянок Дж. Бейкер: «Они отказываются платить, потому что не получают, как мужчины, привилегий и должностей и не участвуют в общественной жизни. Причина, по которой их облагают налогами, – ведение войны – также не может быть принята всерьез, поскольку войны велись всегда, но с женщин никогда не брали налогов. Если в прошлом женщины вносили свой вклад в войну, они это делали добровольно, из своей личной собственности, но не со своих поместий и приданого, которые необходимы им для достойного существования. Никакая опасность не грозит сейчас их государству. Если галлы или парфяне придут, женщины последуют примеру своих матерей, но они не желают добровольно оплачивать гражданскую войну. Ни Марий, ни Сулла, ни Цинна, ни Помпей и ни Цезарь никогда не облагали женщин налогом, это сделал лишь нынешний комитет, обещавший реорганизовать государство». Такой ответ дали женщины сенату.

    Овидий. Гравюра XVII в. ГМИИ


    Овидий без всяких стеснений пишет о вожделении, что испытывают мужчины и женщины Рима. Он так натуралистично описывает состояние тех, кто пылает любовной истомой и жаждет удовлетворить страсть, или «сорвать розу», что иные готовы видеть в этом «мастерство адвоката-профессионала». Хотя он выступает скорее как опытный донжуан и советчик в любви, учащий искусству соблазна:

    Скорее птицы перестанут петь весной,
    сверчки
    Умолкнут летом и собаки станут
    бояться зайцев,
    Чем женщины будут избегать
    учтивых поклонников.
    Хотя они кажутся неприступными,
    все-таки они…
    Тогда иди, наберись мужества,
    ты покоришь всех женщин,
    Вряд ли даже одна из десяти тысяч
    откажет тебе.
    Отказывает она или нет, ты ей
    нравишься уже за предложение…

    Похищение Елены. Иллюстрация к «Метаморфозам» Овидия


    Овидий блестяще показал женские уловки и хитрости… Елена у него вначале отказывает Парису, говоря, что ей – нельзя, она замужем, «теперь другой – хозяин моей судьбы». Но уж очень хочется полюбить и быть любимой таким красавцем. Он не ее муж? Ну и что?! В этом своя привлекательность и прелесть. Запретный плод почему-то особенно сладок. Поэтому дама советует Парису: «Не подавай виду, лицемерь», «…я разрешаю тебе любить, если ты сможешь это скрывать». «Люби тайно: отсутствие моего повелителя предоставляет свободу». «Покидая меня, он просил всех заботиться обо мне, включая и тебя. Вот и позаботься…» И далее прекрасная Елена дает Парису совет, который могли бы принять и другие:

    Ты ищешь моего расположения
    с помощью слов, в то время
    как тебе нужно применить силу.
    Принуждение необходимо для
    стыдливого удовольствия.
    Если думать о том, какое наказание
    нас ждет,
    Наши отношения могут пострадать
    от нашей нерешительности.
    Что же я говорю! Для нас обоих
    было бы лучше,
    Если каждый из нас гасил бы
    пламя возбуждения.
    Обещания, данные странниками,
    слишком легко нарушаются,
    А их изменчивые страсти блуждают
    так же, как и они сами.
    Но такие страхи не должны
    тревожить мои мысли;
    Я – обычная жена, как и многие
    женщины.
    Но время и ты можете возбудить
    во мне более дерзкие мысли,
    И я, возможно, смогу уступить
    твоей страсти.
    Последний раз о тайной встрече
    ты просил,
    По крайней мере, таковы твои слова.
    Но я догадываюсь, что ты имел в виду.
    Твои смутные надежды должны
    увенчаться успехом.
    Доверься мне, и время может стать
    твоим другом…

    Антонио Канова. Елена Прекрасная


    Женщины в принципе (в теории) согласны со словами Плутарха, писавшего, что «украшает женщину то, что делает ее более красивой, но делает ее таковою не золото, изумруды и пурпур, а скромность, благопристойность и стыдливость». Однако такова голая теория, которая далека от жизни, хотя она справедлива для эпох строгих и простых. Когда же речь идет о избранных кругах, у них иные правила. Овидий прекрасно понимал женскую психологию. Женщины живут любовью, всем, что так или иначе связано с ней. Послушайте любую молодую девушку разных веков и у всех народов – если вы когда-нибудь сопоставите их первые и самые сокровенные пожелания, вас, вероятно, удивит, насколько в них много общего. Кажется, что все они написаны под одну копирку – хочу встретить любимого человека, быть с ним вместе, иметь от него детей. Все это вполне естественно. Так запрограммировала нас матушка-природа. А коль это так, они хотят мужчину, стараясь это не демонстрировать. Скромность, тайный кодекс поведения мешают ей прямо откликнуться на мужской зов. И правы те, кто шутят: «Если женщина говорит – «Нет!», это означает: «Да, но позже, если будете настойчивы и убедительны!»» Не всегда для убеждения женщины нужно красноречие. Не только в нашу эпоху, когда без денег к красивой даме не стоит и подходить, но и ранее деньги выступали в качестве «аргумента убеждения».

    О. Бердслей. В излюбленной позе. К сатире Ювенала


    Однако женщина не была бы женщиной, если бы не использовала все орудия искушения и соблазна, которые были выдуманы для того, чтобы завлекать в ее сети мужчин и держать их в ее власти столько, сколько возможно. Если одежда мужчин (тоги, плащи, туники) временами и была роскошной, то мужчины всё ж ценились не украшениями или ароматом духов, но своей статью, силой и умом. Что же касается женщин, они больше прибегали к услугам материи, духов, кож или драгоценностей. Духи делались из ароматических веществ и привозились из Египта, Аравии, Индии. В ход шли и растения из Италии (лилия, ирис, нарцисс, майоран, розы и т. д.). Духами опрыскивали всё, что только можно, – постели, комнаты, ванны, прихожие, разве что не конюшни… Духи добавляли в ценные вина и лампады, в воду для омовения, даже в погребальные костры, на которых сжигали покойников. Так как женщины боялись седины больше смерти (это у мужчин седина означала благородство, смешон был тот, кто в старости стал бы краситься, как увядшая дама), у них на вооружении были средства, с помощью которых они отдаляли старость.

    Женские украшения римлянок


    Волосы чернили дикой лебедой, чечевицей, миртовым вином, кипарисовыми листьями, лесным шалфеем, отваренной кожицей порея, а чтобы те не седели, мазали смесью масла и пепла земляного червяка. Для роста волос использовали медвежий жир и пепел кожи гиппопотама, а чтобы сделать волосы белокурыми, использовали уксусные дрожжи, масло из мастикового дерева или же сок айвы, смешанный с соком бирючины. Брови чернили муравьиными яйцами или более простым способом – иголкой, закопченной в дыму. Если мужчину лысина даже украшает, то лысая женщина, говорили римляне, подобна голому заду. Поэтому в ходу у римлянок были парики и фальшивые волосы. Когда одна из молодых женщин, имевшая ранее прекрасные каштановые волосы, испортила их в ходе эксперимента с красками, Овидий попытался утешить ее: «Германия пришлет тебе волосы рабынь, подвластное племя позаботится о твоей прическе». Страх перед старостью и увяданием толкает женщин на безумства вот уже тысячи лет. Сколько глупых гусынь, которым бог не дал ума и воли смолоду следить за собой, тратят и поныне силы, здоровье, время, деньги на разного рода пластические операции, подтягивания и т. п.

    А. Дюрер. Четыре ведьмы


    Поэт Марциал частенько упоминает о фальшивых и крашеных волосах в своих эпиграммах. Существовало множество снадобий и для сохранения цвета лица и нежности кожи. Наиболее ценным из таких средств считалось ослиное молоко. Поэтому злые мужские языки часто ехидничали в их адрес, говоря: «Женщинам нужно ослиное молоко, чтобы их внешний вид соответствовал их внутреннему содержанию». Поэты также не упускали случая уязвить дам за столь безумное стремление любым способом сохранить и удержать ускользающую молодость и красу. Сами женщины давали материал для таких шуток, ибо готовили румяна и белила не только из меда или злаков, но и, просим прощенья, из разного рода экскрементов (бычий навоз, экскременты крокодила и т. д. и т. п.). Петроний, описывая одну такую римскую «красавицу», заметил: «По ее челу, покрытому потом, текут ручьи румян и белил, а в морщинах ее щек так много мелу, что их можно принять за старую полуразвалившуюся стену, изборожденную дождем». Эти женщины, похожие на грубо размалеванные куклы с накладными волосами, порой напоминали собой искусственных болванчиков. И не зря Марциал сказал, обращаясь к одной из светских львиц: «В то время, когда ты сидишь дома, твои волосы отсутствуют – их завивают в лавочке в субурском квартале; ночью ты снимаешь свои зубы так же легко, как и свое шелковое платье; твое лицо, составные части которого помещаются в сотне баночек с помадой, не спит с тобой». Ложась в постель с такой дамой, боишься, что во время поцелуя ее челюсть вдруг вывалится, или же в любовном экстазе ты невольно сорвешь ее накладные волосы (вместе с пустым скальпом), восхищавшая тебя грудь может на деле оказаться накладной и дутой. И вообще она может оказаться даже не женщиной.

    Мать с младенцем («Матер Матута»). V в. до н.э.


    В эпоху Возрождения в моду вошли пышные формы. Считалось, что женщина должна быть одновременно Юноной и Венерой. Больше всего ценилась пышная грудь и крупный зад. Преклонялись перед величественными дамами с большой грудью, широкими бедрами, крепкими ягодицами, полными руками и ногами, «способными задушить гиганта». Стоит вам взглянуть на рубенсовских граций, чтобы воочию представить себе его женский идеал. Понятно, что Возрождение любило крупные формы. Брантом так объяснял это предпочтение: «Вот почему полные женщины заслуживают предпочтения хотя бы ради только их красоты и величия, ибо за эти последние, как и за другие их совершенства, их ценят. Так, гораздо приятнее управлять высоким и красивым боевым конем, и последний доставляет всаднику гораздо большее удовольствие, чем маленькая кляча». И все ж это дело вкуса. Что же до римлян, те с большим удовольствием отдавали сердце и руку грациозным и хрупким дамам, нежели этаким женщинам-преторианцам. Хотя логически понятна тяга мужчин и к женщинам-тяжеловозам (они могут тянуть любой груз).

    Прекрасная женщина с ребенком


    Любили женщин всяких, но преимущественно более стройных и гибких. Если позволить себе сравнения, то в дамах они желали видеть уж конечно не боевого коня или же «клячу», но гибкую «кошку» и «пантеру». Поэты вроде Катулла и Овидия создали целую науку о любви, чем вообще-то не могли похвастаться и богоподобные греки. Катулл даже имел прозвище «Катулл-влюбленный». Это не мешало ему быть весьма просвещенным человеком (его называли «ученый веронец»). Несмотря на то что позже влюбленный Микеланджело восклицал в своем сонете: «Бегите прочь, юнцы, от искушенья! Огонь опасен и смертельно жжет», древние римляне не боялись этого огня и не стеснялись своей любви. Напротив, стремились к ней.

    Жить, любя, моя Лесбия, да будем,
    все досужие стариков сварливых
    ни во грош не оценивая сплетни!
    Восходить и закатываться солнцам, —
    нам, закатится только день короткий,
    ночь – одна непрерывная дремота.
    Тыщу дай лобзаний мне и сотню,
    следом тыщу других, вторую сотню,
    и до тыщи ещё, и после сотню.
    А как тыщ принакопится порядком,
    их смешаем, чтоб сами мы не знали
    и чтоб кто-нибудь злой не мог бы
    сглазить,
    разузнав, сколько было лобзаний.

    Барельеф «Здесь живет счастье». Помпеи


    Конечно, наряду с развратницами среди римлянок были приличные женщины. Даже среди высших слоев римского женского общества имелось изрядное число верных жен. О том, что несмотря на всеобщее падение общественных нравов таковые в Риме были, говорят посвященные им могильные эпитафии. Фридлендер в «Истории римской морали» приводит ряд трогательных надписей. Одна из таких надписей периода республики гласит: «Коротки мои слова, путник: остановись и прочти их. Под этим бедным камнем лежит прекрасная женщина… Она неизменно любила своего мужа и родила (ему) двоих сыновей. Одного она оставила на земле, другого погребла на груди земли. Ее слова были добрыми, а походка гордой. Она заботилась о своем доме и своей пряже. Я закончил; можешь идти». Или вот другая надпись, относящаяся уже к имперскому времени: «…Она была духом-хранителем моего дома, моей надеждой и моей единственной любовью. Чего я желал, желала и она, чего я избегал, избегала и она. Ни одна из самых сокровенных ее мыслей не была тайной для меня. Она не знала небрежения в прядении, была экономна, но и благородна в своей любви к мужу. Без меня она не пробовала ни еды, ни питья. Разумным был ее совет, живым ее ум, благородной ее репутация». И таких памятников в Риме можно увидеть немало.

    Сцена римской свадьбы


    Ведь даже цезарям попадались хорошие жены. Плиний Младший в «Панегирике» Траяну пишет о Плотине, жене императора, умной и достойной женщине, которая в народе пользовалась всеобщим уважением: «Многим славным людям служило к позору то, что они или слишком опрометчиво выбрали себе супругу, или слишком снисходительно терпели ее в своем доме. Таким образом, людей, прославившихся вне дома, позорили неурядицы личной семейной жизни, и не позволяло им стать действительно великими гражданами то, что они были слишком слабыми супругами. Твоя же, цезарь, жена хорошо подходит к твоей славе и служит тебе украшением. Можно ли быть чище и целомудреннее ее? Или более достойно вечности? Если бы великий понтифик должен был выбрать себе супругу, разве не на ней остановился бы его взор или на какой-нибудь другой, но во всем ей подобной, если бы только можно было найти такую? Ведь твоя жена из всей твоей судьбы и славы берет на свою долю только личное счастье! Она с удивительным постоянством любит и уважает тебя самого…»В конце концов каждый мужчина своего рода цезарь, и от него самого в первую очередь зависит то, что будет украшать его голову – корона или же нечто иное.

    Супружеская чета. Надгробная стела


    При этом «первая леди» Рима, да еще обладавшая такими качествами, конечно, оказывала немалое влияние на политическую жизнь страны (что характерно для такого рода империй – Рима или России). Первая дама великой державы должна стоить короны! Такова и была жена Траяна – Плотина… Аврелий Плотин писал: «Кажется совершенно невероятным, насколько Помпея Плотина содействовала славе Траяна. Когда его прокураторы (финансовые чиновники) стали допускать притеснения в провинциях и клевету, так что, как говорили, имея дело с зажиточными людьми, один начинал с вопроса: «На каком основании это у тебя?» Другой – с вопроса: «Откуда ты это взял?» Третий со слов: «Выкладывай, что у тебя есть!» – она упрекала за это мужа, ругая его, что он не заботится о своем добром имени, и так на него воздействовала, что он впоследствии не допускал незаконных изъятий и стал называть фиск (императорскую казну) лианой, от процветания которой хиреют остальные растения». Но подобное вмешательство в политику жены первого человека в государстве, конечно же, заслуживало бы куда большей признательности, если бы та с большим рвением защищала не тех, у кого все уже есть (богачей), но свой заметно обнищавший народ.

    Крышка саркофага из Вульчи


    Немалое число женщин становилось и на стезю христианского учения. Дамы эти вели очень благопристойный, даже строгий образ жизни. Некоторые из них внимали словам Тертуллиана, который учил их быть более скромными и простыми: «Женская внешность включает в себя два понятия: убранство и украшательство. Убранством я называю то, что зовут женской опрятностью, а украшательством – то, что следовало бы назвать женским позором. Первое заключается в уходе за волосами, кожей и открытыми частями тела; второе – в золоте, серебре, драгоценных камнях и нарядах. Первое осуждаю, как тщеславие, а второе – как настоящее распутство. Представляю рассудить христианским женам, служительницам Божьим, могут ли они найти тут что-либо похожее на смирение и целомудрие, которое обязались блюсти нерушимо» («О женском убранстве»). Хотя некоторые его советы, конечно, не вызвали у них восторгов. Так, он предлагал женщинам, потерявшим мужей, не вступать во второй брак и в качестве утешения обещал им, что после смерти они «видом и святостью уподобятся ангелам». Слабое утешение! Любовные чувства, страсть мужчин и женщин подавалась им как «постыдное удовольствие» и «суетное блаженство».

    Л. дю Нуи. Икбал (Счастливая)


    Церковь вновь обращается к древнему моральному принципу «стыдливости», который должен стать ключевым при определении поведения дамы. Приличная женщина всегда должна выглядеть скромной и сдержанной. Во главу морального кодекса поведения женщин ставят скромность, покорность, воздержание, трепет, молчание. Идеал женщины – двигаться тихо, незаметно, с глазами опущенными долу (так обычно вели себя женщины Востока). «Слишком любопытный взгляд всегда непристоен, избегайте его, и вы спасетесь от порока». Девушкам следует, по словам Мефодия Олимпийского, «закрыть на замок» уши и нос, подкрасить свои губы молчанием, и если изредка и улыбаться, то лишь «тенью улыбки». Походка должна быть медленной, размеренной и исполненной достоинства. Никакой игривой поступи, никаких покачиваний бедрами, что, конечно, сразу же указывает на женщину легкого поведения. Лучше сидеть дома и не выходить оттуда без лишней надобности. Гордость женщине не возбраняется, но гордость ее состоит в том, чтобы «краснеть от похвал мужчин» (Г. Назианзин). Только таким образом удастся ей уберечь себя от тлетворного влияния внешнего мира. Она может иметь свой круг интересов, хотя это, как заявит церковь, не приветствуется.

    Таков был Рим… Пожалуй, можно сказать, не боясь совершить ошибки: таков был и остается и поныне мир. Эта полная энергии, фантазии, изобретательности, иронии, сатиры, страсти любовь к женщине кажется нам одним из главных достоинств римлян и греков. Хотя даже горячая любовь к дамам не спасет Рим от гибели.

    Безумство власти – Тиберий, Калигула, Нерон

    Особенный интерес для анализа всегда представляет порубежная эпоха, то есть время каких-то очень глубоких и решающих перемен. Таким временем для Рима было окончание эпохи Республики и начало эры принципата. Если же вдобавок ко всему меняются не только политика и идеология, но еще и религия, можно себе представить, какие сдвиги происходят в обществе и в сознании человека! Поэтому и начало новой эры, сопровождавшейся разрушением остатков республиканских столпов, явлением христианства, разумеется, стало своего рода шоком для всех. Бывают в судьбах народов некие трагические рубиконы, когда словно сами небеса начинают гневаться на ту или иную землю, тот или иной народ. Конец Республики, начало новой эры, гражданские войны и массовый террор против богатого и влиятельного населения и стали для Рима пограничным роковым знаком.

    Смерть Лаокоона


    Рассказ о правлении Тиберия нам придется предварить событиями частично уже описанными… Тогда (смерть Цезаря, борьба за власть между триумвирами, Брутом и Кассием, затем между Антонием и Октавианом) в Риме, как отмечают, явились многочисленные грозные чудеса и знамения. Вдруг завыли все собаки, словно волки, а волки, обезумев, носились по Форуму, что, конечно же, явилось зловещим предзнаменованием. Из статуй богов одни покрылись потом, другие – кровавым потом. Напуганный сенат вызвал из Этрурии прорицателей. Один из них заявил, что старинная власть возвратится вновь, и вскоре все станут рабами. Затем он прикрыл рот, задержал дыхание, пока не скончался на месте. Европа и Италия были разорены войнами и налогами. Триумвиры нуждались в деньгах и составили списки будущих жертв. Наступала пора кровавого террора «тройки».

    Сенаторы. Рельеф алтаря Мира Августа. I в. до н.э.


    В воздухе ощущался запах Смерти…Пусть об этом расскажет александрий-ским слогом Аппиан. В течение трех дней триумвиры вступили в Рим один за другим во главе своих вооруженных отрядов. Ночью во многих местах ими были выставлены проскрипционные списки с именами примерно 300 человек. В эти списки заносили даже тех, кого убивали по ошибке, чтобы казалось, что все они погибли на законном основании. Сюда попали не только сторонники Брута и Кассия (то есть убийц Цезаря), но многие сенаторы, политики и собственники, владельцы крупных состояний, домов, вилл, земель. Последовал приказ, чтобы головы всех казненных доставлялись триумвирам (за определенную награду). За «добычу» свободнорожденный получал деньги, раб же – деньги и свободу. Все должны были в обязательном порядке открыть дома и помещения для обыска. Тот, кто скрывал осужденного, давал ему приют или убежище в своем доме, тотчас же подвергался суровому наказанию – смерти. Таким образом, любой желавший этого мог сделать в эти страшные дни донос на гражданина и получить вознаграждение.

    Пользуясь именем покойного Цезаря как предлогом для мести и обогащения, триумвиры, разумеется, преследовали сугубо личные, корыстные цели. Правда, в документе, который опубликовали узурпаторы, говорилось, что они будут воздерживаться от насилия по отношению к невиновным. Однако службам было приказано «уничтожить немедленно» всех их политических противников. Триумвиры потребовали, чтобы головы убитых приносили к ним за вознаграждение: в 25 тысяч драхм за каждую (если приносящий свободнорожденный) и 10 тысяч аттических драхм и гражданские права своего господина (если это был раб и слуга убитого). Можно лишь представить, какие чувства пробудил сей указ в сердцах завистников и рабов. Тем более триумвиры пообещали хранить в тайне имена доносчиков и убийц. После сего «манифеста вольницы» Рим должен был бы прекратить свое существование как цельное, единое, сплоченное государство. Великий Рим стал отныне державой с идеологией подонков, убийц, грабителей, доносчиков и иуд.

    Иероним Босх. Омерзительная толпа


    Показательно и то, кто первым попал в списки осужденных на смерть. Первым из приговаривавших к смерти был Лепид, а первым из приговоренных – брат Лепида, Павел. Вторым из приговаривавших к смерти был Антоний, а вторым из приговоренных – дядя Антония, Луций. Надо заметить, впрочем, что к этим лицам вернулись их же собственные греховные деяния (Павел и Луций первыми высказались за объявление Лепида и Антония «врагами отечества»). Третьим и четвертым были родственники вывешенных в другом списке и намеченных консулами на следующий год Плотий, брат Планка, и Квинт, тесть Азиния. В списке осужденных оказался и Тораний, бывший опекуном Цезаря. Так что имя Цезаря, как мы говорили, было лишь прикрытием массового разбоя, как лозунг демократизации и перестройки в СССР стал прикрытием действий внутренних бандитов и их зарубежных пособников по разрушению нашей великой державы.

    Так началась охота за людьми. Обыск центурионы производили одновременно по всему городу. И вот тотчас же (как во всей стране, так и в Риме) начались неожиданные многочисленные аресты. Палачи убивали своих жертв, кто как мог. Несчастным отсекали головы, чтоб затем представить оные для получения награды. Кто-то пытался спастись: одни переодевались, спускались в колодцы, другие – в клоаки для стока нечистот, третьи – в полные копоти дымовые трубы под кровлей. Иные прятались под грудой черепиц на крышах и отсиживались там, затаив дыхание. Не меньше убийц боялись: одни – жен и детей, враждебно к ним настроенных, другие – вольноотпущенников и рабов, третьи – должников и соседей, жаждущих получить их поместья. Вдруг прорвалось наружу всё то, что до сих пор таилось внутри… В обществе произошла удивительная перемена с сенаторами, консулами, преторами, трибунами, кандидатами на магистратуры. Случилась разительная и, казалось, совершенно немыслимая ранее перемена в поведении высших чиновников и начальников. Все эти господа (что в Риме, что в России), ставившие ни во грош простого человека, а уж тем более рабов, теперь «бросались к ногам своих рабов с рыданьями, называли слугу спасителем и господином». Естественно, что рабы и слуги, ранее видя по отношению к себе всего лишь презрение и грубое насилие, не имели ни капли сострадания к своим господам. Видимо, так же вели себя восставшие массы после 1917 года и в России.

    Всюду происходили всевозможные злодеяния, гораздо более страшные, чем это бывает во время восстаний или завоеваний городов. Ибо в последнем случае люди боятся политического врага и военного противника, но при этом доверяют своим домашним. Теперь же последних, продолжает Аппиан, боялись больше, чем убийц. Многие были потрясены, увидев, как их домашние становились врагами либо вследствие скрытой до сих пор вражды, либо из-за обещанных им наград, либо ради того, чтобы поскорее заполучить хранящееся в доме золото и серебро. Не каждый становился предателем по отношению к своим домашним. Но многие личную выгоду ставили выше сострадания, даже если шла речь о близком человеке. Все подлые люди, а таких оказалось все же довольно много, в погоне за выгодой вдруг стали преследовать «врагов народа». Толпа же грабила дома убитых. Жажда наживы отвлекала ее сознание от бедствий переживаемого времени. Честные и порядочные люди (а они были), видя этот ужас, цепенели от страха и замыкались в себе. Прежние раздоры правителей довели государство до гибели, а теперь все наблюдали за тем, как разлагаются сами граждане, став доносчиками, палачами, предателями или грабителями. Одни умирали, защищаясь от убийц, другие умерщвляли себя добровольным голодом, прибегали к петле, бросались в воду, кидались в огонь, бросались с крыш или же сами отдавали себя в руки убийц.

    Молодой Тиберий. Эрмитаж


    Головы проскрибированных и убитых выставляли на Форуме перед рострами. Там доставлявшие их и получали вознаграждения. Среди этих голов оказалась и голова великого Цицерона. Его предал сапожник, клиент Клодия, который был злейшим врагом оратора. Центурион Ленат догнал носилки, в которых был Цицерон, и «отрубил ему голову, или, скорее, по неопытности отпилил ее, так как он три раза ударил по шее». Отрезал он ему и руку, которой тот писал свои речи против Антония как тирана. Когда голову и руку оратора принесли на Форум, где председательствовал Антоний, тот чрезвычайно обрадовался, одарил центуриона щедрым даром и сверх назначенной награды подарил ему 250 000 драхм за уничтожение величайшего и самого непримиримого из своих противников.

    Голова и рука Цицерона долгое время висели на Форуме перед трибуной, с которой он обычно обращался к народу с великолепными речами. Взглянуть на кровавое зрелище стекалось больше народу, чем прежде приходило послушать его. Говорили, что Антоний, не удовлетворившись этим, ставил отрубленную голову Цицерона на свой обеденный стол и долго ею любовался. Убили и брата Цицерона с сыном. И все это происходило не в каком-то малом городе, не в «варварской» Азии, – в центре «культурной» Европы, столице мировой империи! Палачи заставляли людей праздновать триумф в храмах, и все вынуждены были участвовать в процессии «в праздничной одежде, но с ненавистью в душе». И ведь один из главных преступников впоследствии стал Августом Октавианом. Таков был великий Рим!

    Император Тиберий. Бронза. Геркуланум


    В этом плане фигура императора Тиберия (14–37 гг. н. э.) как нельзя более верно отражает характерные взгляды и установки времени. Если Август все же духовно и интеллектуально еще был детищем Республики, то Тиберий – уже порождение нового века, совсем иной эпохи. Принадлежавший к знатному роду Клавдиев, он родился в 42 г. до н. э. А все Клавдии в отношении к народу были не только непримиримы и надменны, но еще и враждебны. Будучи патрициями, они постоянно вступали в настоящие схватки с трибунами, отличались в борьбе против Гракхов, защитников народа. Младенчество и детство Тиберия прошло в тревожных переживаниях, ибо его родители, которых он повсюду сопровождал, находились в бегстве. Став взрослым, он имел возможность наблюдать то, что назовут «веком Августа». Век этот лично для него обернулся триумфом – ведь в 4 г. н. э. Август, хотя и неохотно, но все ж усыновил его, признав первым своим преемником. Практика усыновлять наследника была введена Римом как важный элемент укрепления государства (по сути, той же дорогой пошла, кажется, новая Россия).

    Фактор наследования стал со временем играть все большую роль в истории. Дж. Бейкер отмечает исключительное значение этого фактора для судеб стран и народов: «Вся политическая история европейских государств в ближайшие две тысячи лет переплеталась с проблемой наследования поста главы государства. Дом остгота Теодориха не мог соответствовать этому условию, и остготское королевство в Италии погибло; вестготы Испании также не могли с этим справиться, и готское королевство пало; франки прорвались к власти в результате родовой доблести Меровингов и Арнулфингов; англичане, когда утратил значение сильный дом англов в Мерсии, едва сохранились из-за более слабой линии правящего дома Уэссекса. Нет большего заблуждения, чем полагать, что проблема престолонаследия – вопрос искусственный и неважный. От этого зависит постоянство созидательного управления государством, и в этом состоит сущность самого государства. Впервые это показал нам Рим, когда пытался воссоздать себя с помощью активной творческой деятельности интеллигенции, мы видим на примере Гая Гракха, отречения Суллы, убийства Гая Юлия Цезаря, как эти попытки постоянно терпели поражение и постепенно сходили на нет. Мы видели, как безуспешно бился над этой проблемой Август, стремясь продолжить систему принципата, и в полной мере мы могли наблюдать это на примере проблем Тиберия и борьбы, которую он постоянно вел. Жизнь и благополучие сотен миллионов людей, возникновение и исчезновение целых государств зависят от разрешения этой проблемы. Ибо, кроме всего прочего, проблема включает в себя власть, которая в состоянии управлять или, напротив, утрачивает контроль над могуществом различных партий и их интересами». Считаю что эту оценку можно приложить и к нынешнему времени, и к нашей с вами стране… Россия, будучи страной крайностей, очень чувствительна к личности вождя. В руках гения, творца, мудреца страна станет могучей, свободной, богатой и счастливой, в руках негодяя, вора и глупца страна подобна чудовищу, под властью которого все вокруг рушится и кровоточит, а среди людей правят горе, страдания, нищета и смерть.

    Г. Семирадский. Римская оргия времен цезаризма


    Тиберий рос и мужал в характерной римской обстановке тех лет. Мужественно воевал, получал заслуженные овации и триумфы, участвовал в ряде судебных процессов, выполнял поручения императора и выступал как госчиновник… В личной жизни он не был счастлив, ибо власть наложила тяжелый отпечаток на его личную жизнь. Женившись на Агриппине, дочери Марка Агриппы, он жил с ней в согласии и имел от нее сына. Ждал и еще одного ребенка. К жене он был привязан всем сердцем, но ему пришлось с ней расстаться. Так приказал император Август.

    После расставания с женой, которую выдали замуж за другого, он должен был немедленно жениться на дочери Августа, Юлии. Юлия, как упоминалось, была известна как редкостная шлюха… Представьте себе, как «обрадовался» Тиберий, глядя на подобное «благодеяние» Августа. Но в Риме власть всегда стоила не то что одной жены (пусть и развратницы), а дюжины жен и кучи детей в придачу. Вскоре Тиберий узнал, что новая жена осуждена за разврат и прелюбодеяния, и Август от его имени сам же и дал ей развод. Считая себя «посаженным отцом» Юлии, он был свято убежден, что вправе приказывать, кого брать в жены, а кого нет (тем более когда речь шла о близких). Как говорится, Август дал – и Август взял.

    Образовательный и культурный уровень Тиберия был не очень высок. Тот не был большим поклонником науки и культуры. Правда, одно время он оказался постоянным посетителем философских школ и чтений. Но однажды вдруг ему пришло в голову вмешаться в жаркий спор философов. В горячке спора кто-то, не обратив внимания на звание и чин, осыпал его бранью, послав куда подальше. Тиберий незаметно ушел, а затем вернулся с ликторами и приказал бросить обидчика в тюрьму. Мораль проста: если ты император, не ходи к философам, а если уж пошел, то смири гордыню и терпи все их наскоки и дерзкие словечки. Если же ты философ и историк, то старайся попридержать свой язык. Если это тебе не по нраву и ветер свободы вскружил тебе голову, если того требуют интересы родины, что ж, тогда будь готов заплатить свою цену – жди, когда к тебе «придут ликторы».

    Голова Тиберия. Бюст из Фаюма


    В результате не столько лавирования, сколь тщательного выполнения своих служебных обязанностей, Тиберий получил то, что хотел. Сказать, что он особо рвался к власти, нельзя, зная, что он даже стремился отойти от дел (и до своего утверждения императором и после). Тем не менее для многих были очевидны и его достоинства – скромность, расчетливость, отвага, ум и т. д. Не исключено, что некоторые из этих качеств были как бы его маской, но все это вполне в духе Рима. Конечно, интересно знать, почему в наследники цезаря попадают те, а не другие. На эту тему даже можно было бы написать целое сочинение. В случае с Тиберием произошло следующее… Хотя Август и осуждал его жестокий нрав и будто бы даже однажды заявил: «Бедный римский народ, в какие он попадает медленные челюсти!», тем не менее цезарь прекрасно видел и очевидные его достоинства. Главное же, что его заботило, – найти человека, который бы привел Рим к славе и благоденствию (по-римским канонам и представлениям). Светоний справедливо сказал об этом решении Августа (о его наследнике): «И все-таки я не могу поверить, чтобы такой осторожнейший и предусмотрительнейший правитель в таком ответственном деле поступил столь безрассудно. Нет, я полагаю, что он взвесил все достоинства и недостатки Тиберия и нашел, что его достоинства перевешивают, – тем более что и перед народом он давал клятву усыновить Тиберия для блага государства, и в письмах несколько раз отзывается о нем как о самом опытном полководце и единственном оплоте римского народа». Есть и строки Августа к Тиберию, где он высказывается о нем словами стихов Энния и Гомера, в первом случае называя его тем, кто «один неусыпностью выправил дело», а во втором приводя стих из Гомера: «Если сопутник мой он, из огня мы горящего оба с ним возвратимся: так в нем обилен на вымыслы разум».

    Понятно, что нравы и поведение цезаря меняются по мере того, как укрепляется его власть. Редко кто настолько мудр и демократичен из сильных мира, чтобы пребывать в одном и том же состоянии вне зависимости от того, что на нем – тога ли цезаря или рубище нищего и плебея. Тиберий терпеть не мог лесть, он сразу же ее обрывал, а льстецов бранил и поправлял, да и вообще старался не подпускать их к себе. Когда его однажды назвали «государь», он попросил, чтобы его не оскорбляли. Он стойко, спокойно и терпеливо сносил злословие и оскорбительные стишки, говоря, что в свободном государстве должны быть свободны и мысль, и язык.

    Вилла Тиберия на Капри


    Долгое время его действия шли в русле государственности и законности. Он интересовался всеми делами, заботился о государственном благе, следил за тем, чтобы чиновники не запускали руку в казну, наместникам в провинциях старался внушить, что хороший пастух стрижет овец, а не сдирает с них шкуры. Тиберий был скромен в получении почестей (запрещал посвящать ему храмы, отверг звание императора и прозвище отца отечества, за-претил называть месяц «Тиберием», вел себя крайне скромно с сенаторами). Но истории был знаком и другой Тиберий… Видимо, на него повлияли сами условия политической жизни и борьбы. Вспыхнули два мятежа (в Иллирике и Германии). Войска предъявили немало чрезвычайных требований, германцы не желали признавать его, хотели, чтобы императором стал Германик. В основе недовольства войск были скорее социальные причины (они требовали почетной отставки после 16 лет службы, оплаты по одному денарию в день, немедленного выхода на пенсию ветеранов и т. д.). Но когда стало известно, что солдаты убивают офицеров (центурионов), Тиберий заволновался. Он стал угрюм и недоверчив, говоря: «я держу волка за уши». Мятеж армейских масс – самое серьезное, что может случиться в военном государстве, каковым являлся Рим (и каковым долгое время была и, видимо, все еще остается Россия). Полагаю, что эти события, а также разного рода интриги, равно как и потеря двух сыновей (Германик скончался в Сирии, Друз – в Риме), резко изменили характер, поведение императора. Он стал более подозрителен, окружил себе преторианцами и стал сурово расправляться с недовольными.

    Когда толпа потребовала от наследников умершего центуриона немалых денег на гладиаторские игры (в Полленции), он подвез туда два легиона и бросил большую часть черни и зачинщиков «в вечное заточение». Он всегда был скуп и бережлив, но тем не менее давал деньги на шпионов. Возникла целая система доносительства. Храмов он не строил, ни разу не устроил игр для римлян! Любимейшим его занятием с течением времени стало отбирание денег у самых богатых людей. В Галлии, Испании, Сирии, Греции, Риме он отбирал их имущества по самым пустым и бесстыдным поводам и наговорам. У парфянского царя Вонона, что был изгнан соплеменниками и надумал отсидеться в Антиохии под защитой римской власти, он вероломно отобрал его казну, а его самого умертвил. Думаю, в нем и раньше жила эта жестокость. Ведь обучавший его красноречию Феодор Гадар-ский как-то сказал о нем, что Тиберий – это «грязь, замешанная кровью».

    Арка Тиберия в Оранже


    Рядом с ним все время ходила смерть… Все привыкли жить в этой атмосфере страха. Автор биографии Тиберия подмечает эту странную и зловещую особенность его правления… Разногласия между Друзом и Сеяном закончились на девятом году правления Тиберия смертью Друза, последовавшей после краткой болезни. Рим тому не удивился, ибо знал нравы властителя. За два года до своей смерти тот был консулом вместе со своим отцом. Не надо было быть и пророком, чтобы предсказать: грядет неминуемое несчастье. Все помнили: ранее Публий Квинтилий Вар исполнял консульские обязанности вместе с Тиберием в 13 г. до н. э., и все знали, что случилось с Варом. И Гней Пизон был консулом в 7 г. до н. э. вместе с Тиберием, все знали, что случилось с Пизоном. И Германик был консулом вместе с Тиберием в 18 г., все помнили, что случилось с Германиком. Когда четвертый человек, бывший консулом вместе с Тиберием, умер два года спустя, предсказатели только качали головами. Быть консулом в паре с Тиберием – зловещий знак. Кто будет пятым? В Риме вокруг Тиберия постоянно витали интриги. Тогда он оставил ненавистную столицу и поселился на Капри. Мужи Рима любили путешествовать, делая это за счет порабощенных народов. Сенаторы не утруждали себя общественной работой, проводя время в веселых забавах, занимаясь интригами и добыванием денег.

    Позже произошло то, о чем говорилось. Со времен императора Тиберия власть в Риме претерпела большие изменения. Пожизненный император низвел все магистраты на уровень обычных пешек. Он поручил выборы магистратур сенату. Народ стали созывать только для сообщения результатов выборов. Все сосредоточилось в руках лиц, назначенных императором (легаты, прокураторы, префекты). Сенат при выборах стал смотреть в рот главе государства. Если тот рекомендовал кого-то в консулы и преторы (губернаторы), их беспрекословно выбирали. Со времен Нерона эти должности стали «даром императора». Короче говоря, от демократии и республиканской формы правления осталась одна лишь фикция. Большая политика все более походила на откровенный разбой или грабеж (впрочем, и раньше она была ничуть не лучше). Политические мужи готовы были удавить, зарезать, ограбить конкурента. Сенаторы, люто ненавидя друг друга, только и мечтали при первом удобном случае разделаться с соперником. Охота за состояниями стала главной работой. Римские цезари показывали всем пример, приговорив богатых римлян к смерти (в том числе сенаторов), дабы завладеть их деньгами. Цицерон знал, когда говорил: «Сенаторы, здесь, среди нас, …есть люди, помышляющие о нашем поголовном избиении…», и далее: «Шире, чем это думают, рассеяны семена зла; оно не только охватило Италию, но уже и проникает за Альпы, уже, незаметно распространяясь, образовало гнезда во многих провинциях».

    Калигула перед императором Тиберием и Ливией


    Умирал Тиберий всеми ненавидимый и покинутый, зная, что его смерти ждут не дождутся. Вряд ли его утешала мысль, которую он же часто высказывал сам: «Принцепсы смертны, государство вечно!» Это было крайне слабое утешение для человека, который увидел крах всех своих надежд (и смерть преемников). Умирал он на вилле Лукулла в Мизене, все никак не решаясь отдать консулу Гаю Понтию Нигрину перстень с печатью (знак власти), и даже вновь надел его себе на палец. Гай, полагая, что тот мертв, во время обморока старика сорвал кольцо. Возможно, умирающего Тиберия переполняли те же чувства, что и у другого властителя. Тот валялся несколько часов кряду на полу дачи в ледяном безмолвии. Консулы в страхе трепетали, когда им показалось, что «хозяин» все еще жив. Знакомая нам по недавней истории картина! Полагаю, наибольшим наказанием Тиберию стало то, что после него власть попала в руки Калигулы, который станет «Немезидой Рима».

    Наряду с этим нельзя не сказать и о том, что, пожалуй, ни одному принцепсу в Риме не сопутствовал такой поток клеветы, как Тиберию. Тацит и особенно Светоний не пожалели самых темных красок, описывая различные пороки, что будто бы сопровождали жизнь императора на о-ве Капри. Светоний уверяет, что на Капри тот «завел особые постельные комнаты, гнезда потаенного разврата», где толпы девок и мальчишек совокуплялись по трое, изобретая тут самые сладострастные способы, «возбуждая этим зрелищем его угасающую плоть». Тиберий якобы украсил свои спальни картинами и статуями «самого непристойного свойства» и разложил в них книги Элефантиды в качестве наглядного пособия, чтобы «всякий в своих трудах имел под рукою предписанный образец». В лесах и рощах он повсюду устроил «Венерины местечки», где в гротах и между скал молодежь спокойно могла предаваться любви, за что его и стали называть «козлищем» или «старым козлом» (что было созвучно и названию острова Капри – «caprineus»). Светоний обвиняет его в том, что Тиберий склонен был забавляться с мальчиками «самого нежного возраста, которых называл своими рыбками и с которыми забавлялся в постели». Эти и другие случаи он, и сам бывший любителем пикантных сцен и историй, описывает с видимым удовольствием. Тут возникают растленные мальчики и погубленные несовершеннолетние девственницы, которых по приказу Тиберия перед казнью (прежде чем удавить) растлевал палач, и многочисленные казненные люди, приговоренные к смерти без каких бы на то оснований. Говорилось о месте, откуда по его приказу после долгих и изощренных пыток якобы сбрасывали в море людей прямо у него на глазах. Однако уже Вольтер подверг сомнению все эти слухи и исторические сплетни. Известные историки XIX в. Л. Ранке и Т. Моммзен также не разделяли «праведного гнева» Светония. Причин для этого более чем достаточно. Во-первых, никто из современников Светония ничего не сообщал о такого рода оргиях. Во-вторых, разыскания показали, что за время правления Тиберия, правившего 23 года, римский сенат выносил в среднем по два смертных приговора в год. Откуда же тогда эти нелепые слухи о чрезмерной жестокости Тиберия?! В-третьих, записанные Светонием россказни возникли только через восемь десятилетий после смерти Тиберия. А можно ли верить на слово всем слухам, рассказываемым, скажем, об ужасах советской тоталитарной системы?! Возможно, правы те, кто, подобно А. Мунте, сочли возможным вступиться за «оклеветанного императора»: «Даже падкий на сплетни Ювенал говорит о «спокойной старости» императора, проведенной на острове в окружении друзей и звездочетов. Строгий моралист Плутарх с уважением отзывается об уединенной жизни, которую старый император вел в последнее десятилетие своего земного пути… Даже его злейшие враги никогда не сомневались, что он был человеком очень строгих правил». Реальный Тиберий совсем не похож на персонажа Светония или Тацита. В его лице видим скорее умного, справедливого, честного римлянина довольно строгих правил. Это – «разочарованный идеалист». Кстати, и Светоний писал, что принцепс осудил на изгнание развратных матрон и юношей, да бесстыдных проституток, среди которых были дети из высших сословий, пожелавшие уйти от наказания. Зачинщиков раздоров и междоусобиц он сразу отправлял в ссылку. Запретил он чужеземные священнодействия, а молодых иудеев, чтобы те попусту не болтались в Риме, отправил служить в армию (в провинции). Не исключено, что именно недовольная политикой «элита» и обливала грязью мудрого Тиберия. А вот если бы наш принцепс принял самые строгие законы против измены, коррупции, воровства и неправедного богатства, полученного ими в итоге великой кражи в России, и вдобавок еще и добился их выполнения, думаете, на него не обрушилась бы волна клеветы и ненависти со стороны ущемленных нуворишей?! Хотя народ бы благословил его!

    Бюст Калигулы. Копенгаген


    Не имея возможности говорить много и детально о личностях, коснусь вкратце этой фигуры, ибо она очень колоритна. Калигула, сын Германика и Агриппины Старшей, родился в 12 г. н. э. в Германии. Свое прозвище он получил от солдат за то, что любил носить маленькие солдат-ские сапожки – «калигула» (сапожок). Он довольно рано потерял отца, мать и двух старших братьев. Это, безусловно, наложило отпечаток на всю его жизнь. Он стал черствым, холодным и жестоким. Заболевание едва не привело его к смерти. С тех пор вокруг него разгуливала Смерть. Чтобы получить наследство из рук мрачного и жестокого Тиберия, ему пришлось отправиться на Капри, где жил стареющий тиран, и добиваться власти путем невероятного притворства. Такая жизнь кого угодно превратит в негодяя или чудовище. Уже тогда сформировались и основные черты его характера. Многие так говорили: «Не было на свете лучшего раба и худшего государя». С удовольствием присутствовал он при пытках и казнях истязаемых, а по ночам отводил душу в кабаках и притонах, одетый в длинное платье и парик. Любопытно, что проницательный Тиберий прекрасно видел, что представляет собой его наследник (он признался, что «в нем вскармливает ехидну для римского народа»). Это его не остановило. Ехидна действительно оправдала свое прозвище. Обольствив жену главы преторианских когорт Макрона и даже пообещав на ней жениться, он сделал того своим союзником. Старика Тиберия он, как говорили, извел отравой, затем снял с живого деда перстень и задушил его подушкой.

    В первый год правления Калигула, правда, старался выглядеть пристойно. Толпа, которая всегда готова льстить власти, называла его «светиком», «голубчиком», «дитятком», «куколкой». Этот лицемер проливал крокодиловы слезы на могиле убиенного им Тиберия, привез прах матери и братьев, назначил бабке Антонии все почести, усыновил брата Тиберия, сделал дядю Клавдия сотоварищем по консульству, поддержал сестер. Он миловал осужденных и сосланных, объявил прощение по давним обвинениям прошлых времен, сжег на форуме доносы, заявив, что для них его слух закрыт. Он стал публиковать отчеты о состоянии державы и попытался восстановить народные собрания. Италию он освободил от полупроцентного налога на распродажи, многим пострадавшим от пожаров возместил убытки. Иным царям возвращал не только их царство, но и подати и доходы за прошедшее время. Иным аристократам он вернул отобранное у них. Так, Антиох Коммагенский получил отобранные сто миллионов сестерциев.

    Недолго длился медовый месяц его царствования! Надежды римлян на то, что прямой потомок Августа, коим был Калигула, вернется к мудрой политике выдающегося предка, увы, не оправдались. Его наделили всей полнотой власти. Ничего глупее нельзя было себе вообразить, учитывая, что «сапожок» еще с детства страдал падучей, а позже регулярно ощущал помраченность ума. Очень скоро из этой «куколки» вылупился дракон… Трудно наверняка сказать, что подтолкнуло его к безумию и преступлениям: то ли то, что его якобы опоила жена любовным зельем, то ли то, что его любовные похождения наградили его болезнью, то ли постоянная бессонница и преследовавшие ужасные кошмары, во всяком случае, его характеру никто бы не позавидовал. Если он даже не был эпилептиком, шизофреником и алкоголиком, то явно больным человеком Калигула был вне всяких сомнений.

    Вот как охарактеризовал его римский историк Гай Саллюстий Крисп: «Луций Катилина происходил из знатного рода и отличался большою силою духа и тела, нравом же скверным и развращенным. Еще мальчишкою он полюбил междоусобицы, резню, грабежи, гражданские смуты, в них и закалял себя смолоду. Телом был невероятно терпелив к голоду, стуже, к бессоннице. Духом – дерзок, коварен, переменчив, лицемер и притворщик, готовый на любой обман, жадный до чужого, расточитель своего; в страстях необуздан, красноречия отменного, мудрости невеликой. Неуемный, он всегда рвался к чему-то чрезмерному, невероятному, слишком высокому. После единовластия Луция Суллы его охватило неистовое желание стать хозяином государства; каким образом достигнет он своей цели, ему было все равно – лишь бы добраться до власти». К власти его подталкивали алчность, нужда в деньгах, тяга к роскоши.

    Представьте себе, что происходит с человеком, вынужденным пресмыкаться и находиться в страхе за свою жизнь долгое время, когда вдруг на него сваливается безграничная власть. Таким человеком овладевает мания величия. Сей болезнью был поражен и Калигула. Будучи весьма образован, имея очевидный ораторский и писательский дар, он был непредсказуем и тяжел в общении. Завистливый, как все неудачники, он испытывал удовольствие от оскорблений и преследований талантливых людей. Начинавшему тогда карьеру писателя и оратора Сенеке он сказал, что его труды есть «школярство чистой воды» и «песок без извести».

    Безглазый Калигула


    Тупость власти в этом поступке просто очевидна… Власть должна по крайней мере хотя бы чувствовать тех, с кем обручилось бессмертие. Ведь это из их уст, в их образах они предстанут перед миром. Сенека не преминул воздать должное Калигуле после смерти императора. Однако Нерон не повторил сей ошибки и убил Сенеку при жизни. Калигула обвинил евреев в том, что они не едят свинину. В упрек сенаторам сказал, что конь его мог бы быть лучшим консулом, чем иные сенаторы, хотя вначале проявлял к ним уважение и готовность сотрудничать. Он иногда сражался на цирковой арене вместе с гладиаторами, но потом его охватил страх за бесценную жизнь. Поэтому его всегда и всюду окружали преторианцы.

    Надгробный алтарь с изображением свадебного обряда


    Страх его со временем усилился, ибо садистические наклонности императора не могли не породить множества заклятых врагов. Калигула вынудил совершить самоубийство Тиберия Гемелла, внука императора Тиберия. Тот должен был стать соправителем. Убил Макрона и жену Эннию, казнил своего двоюродного брата и наследника Марка Лепида, уничтожил любящую его бабку, Антонию, не раз спасавшую ему жизнь. В тайных бумагах хранил две тетради – «Кинжал» и «Меч», куда вносил имена своих жертв. Он предал смерти многие известные фамилии. Особенно любил пытать и казнить сыновей на глазах отцов. Когда же один из них попросил избавить его от мук, он отрубил бедняге голову. Во время пышных пиршеств, за заваленными различными яствами столами, император порой устраивал развлечения, подобные тем, что описаны в романе Е. Санина «Гость из Кесарии»… Однажды на пиру сенатору Фалькону подали блюдо из мурен, которое было приготовлено специально для него. А перед тем накануне Калигула казнил единственного сына сенатора (не за какие-то прегрешения, но за изысканные манеры и умение с достоинством держаться в обществе). Отцу было приказано присутствовать при этой казни. И вот на пиру, поглядывая с усмешкой на убитого горем отца, все еще сохранявшего выдержку, Калигула обратился к нему с вопросом: мол, известно ли тому, чем были накормлены поданные ему на стол мурены. Тот, недоумевая, ответил, что, видимо, рыбой. И тогда Калигула, выдержав эффектную паузу, воскликнул: «Эта рыба вчера утром называлась Публием Фальконом-младшим! Ты сожрал своего сына! Вчера, после казни, я приказал разрезать его на куски и накормить ими мурен, которых мои повара запекли специально для тебя!» Довольный этой страшной «шуткой», Калигула долго хохотал… Женам, любовницам и консулам во время совместных пирушек он частенько повторял: «Стоит мне только кивнуть, и вам перережут глотки!» Он не оставлял в покое ни одной знаменитой и красивой женщины. Особенно он любил овладеть чьей-то женой на глазах мужа, после возвращения из спальни обсуждая с ним интимные достоинства и недостатки, рассказывая всем о том, какова она была в постели, чем хороша. Он не пощадил своих сестер, находясь со всеми тремя в преступной кровосмесительной связи. Это было порочное чудовище!

    Акведук Клавдия


    Марк Аврелий заметил: «Несправедливый, делая себя злым, себе же делает зло». Понятно, его многие ненавидели. Чашу терепения сенаторов переполнило его решение возобновить дела о государственной измене. Калигула становился тираном редким даже для Рима. Но сенаторы, возможно, стерпели бы и эти выходки. Заявили же из страха, что поставят ему на Капитолии золотую статую. Но казна не беспредельна. Забавы и причуды Калигулы требовали все новых и новых расходов. Однажды он приказал ради минутной причуды перегородить часть Неаполитанского залива мостом длиною в две-три мили, используя для этого корабли. Облачился в нагрудник Александра Македонского, специально привезенный для него из мавзолея царя-завоевателя в Александрии. Устроил там гулянье при свете факелов. Затея эта стоила Риму немалых денег. Пришлось облагать налогом торговцев, носильщиков, сводников и проституток. Но власти обычной ему казалось мало – и он принял решение объявить себя при жизни богом. Евреям приказал поместить в храме Иерусалима статую в обличье Зевса и ей поклоняться. С трудом удалось его отговорить от безумной затеи, которая могла вызвать восстание.

    Император Клавдий


    Вместе с тем нельзя представлять Калигулу, опираясь только на сенсационные факты шокирующего характера. Хотя, как справедливо заметил Э. Баррет, «если отбросить все неправдоподобные истории, рассказываемые про Калигулу, то и биографии никакой не останется». Сказки и легенды порой забавны, но все же не дают всей полноты картины. К заслугам императора можно отнести строительную деятельность. Римляне вообще любили и умели строить. Октавиан гордился тем, что принял Рим кирпичным, а оставил мраморным. Калигула насытил вечный город предметами искусства. Он «прочесал весь мир» в поисках тех предметов, которые могли бы украсить Рим, свозя сюда многие произведения искусства.

    По свидетельству современников, он проявлял себя как большой эстет и знаток искусств. Хотя, разумеется, грабеж не может считаться признаком любви к искусству… Он присвоил знаменитого Купидона Феспийского и предполагал привезти статую Зевса работы Фидия. Калигула продолжил линию Октавиана, который лично взялся следить за состоянием дорог в Италии и реорганизовал «совет дорожных комиссаров». Так вот, Калигула не только приказал тем, кто строит дороги, чинить их за свой счет, но и стал отстранять от власти нерадивых дорожников, даже отдавал под суд тех, кто мошенничал, воруя государственные средства. Он возобновил работу и над проектом Коринфского канала. По его приказу сооружен маяк в Булони для облегчения мореходства, простоявший до XVI века. Он вел крупное строительство в Альпах, планируя построить там город. К числу его заслуг отнесем начало возведения новых акведуков, в дополнение к тем семи, что уже к тому времени снабжали водой Рим. Большое внимание уделял император и ремонту порта в Регии. Тот должен был облегчить перевозку зерна из Египта.

    Гавань, созданная Клавдием в Остии


    Позже, уже в двадцатом веке, со дна озера Неми итальянцы подняли «барки Калигулы», уникальные сооружения, видимо, использовавшиеся как плавучие дворцы. На них были созданы мраморные постройки, галереи, зеленые террасы с живыми деревьями и виноградом. Борта судов были защищены от действия морской воды просмоленной шерстью и тройной свинцовой оболочкой. Многие металлические части судов оказались позолоченными. Там же были изделия из бронзы, железа (статуя сестры Калигулы, голова льва, голова волчицы Ромула). Восстановительные и строительные работы велись им по всей Италии. Города получали на стройки щедрые ассигнования из казны. Он восстановил театр Помпея, выстроил грандиозный цирк для любимых гонок на колесницах. Тут же высился вывезенный Калигулой из Египта обелиск, украшающий плошадь Св. Петра. Сказанное нами никак не позволяет представлять его лишь сумасбродом и безумцем. И даже строительство моста в Неаполитанском проливе, где он намеревался, по словам Светония, «переплюнуть» Ксеркса, имело свои рациональные объяснения. И все же наш вердикт однозначен: развращенный Рим получил в его лице то, что за-служивал. Его лозунг с успехом унаследовало наше время: «Надо украсть очень много, чтобы преступление стало добродетелью». Погиб Калигула от меча в 41 г. н. э.

    Чуть дольше длилось правление императора Клавдия (41–54 гг. н. э.), который был назван «Божественным». Его родили на третьем месяце после того, как его мать Ливия вышла замуж за Августа. Народ пустил стишок: «Везучие родят на третьем месяце». Он действительно был везучим. Хотя бы уже потому, что его учеба и воспитание шли в библиотеке под руководством знаменитого историка Тита Ливия… Напомню, что Ливий, начиная свою «Историю Рима от основания города», говорил: «В том и состоит главная польза и лучший плод знакомства с событиями минувшего, что видишь всякого рода поучительные примеры в обрамленье величественного целого; здесь и для себя, и для государства ты найдешь, чему подражать, здесь же – чего избегать: бесславные начала, бесславные концы». Трудно лучше и четче сформулировать миссию историка, которая была возложена на него. Клавдий хотел опубликовать историю гражданских войн. Мать и бабка возражали, видимо, понимая, сколь горяча и небезопасна эта тема. Клавдий был ученый император, что во все времена большая редкость. Во всяком случае, Плиний Старший в «Естественной истории» не только на него ссылается, но ставит его в один ряд со ста наиболее видными учеными мужами. Он – автор работы по истории Рима, истории этрусков и истории Карфагена, а также автобиографии. Увы, ни одна из упомянутых книг до нас так и не дошла.

    Ему очень не повезло с матерью и родней… Если абсолютное большинство матерей в полном восторге от своих детей, то его мать бросилась в другую крайность, говоря, что нет никого «глупее моего Клавдия». Таково же было отношение к нему и его бабки, да и другие относились к нему с едва скрытым презрением. То его называли «поврежденным телом и душой», то «неполноценным», то чуть ли не явным идиотом. В сенате он подавал голос последним, его спрашивали позже всех о том или ином мнении. Его третировали и преследовали, кто только мог. Однако когда убили Калигулу, армия выбрала именно его. Видимо, ей сей человек был ближе, чем чванливая сенатская публика. Клавдий пообещал каждому воину по 15 тысяч сестерциев, первым среди цезарей купив за деньги преданность своих войск.

    Гавань, созданная Клавдием в Остии


    Личность Клавдия представляет один из многих парадоксов римской истории. Его отличала скромность во всем. Даже став высшим лицом государства, он держался как простой гражданин. Титул императора он отклонил, непомерные почести отверг, помолвку дочери и рождение внука отпраздновал в семейном кругу, тихо и без шума. Выражая почтение к сенату, он испрашивал одобрения своих решений. В судах он говорил: «Я поддерживаю тех, кто говорит правду». Благоустройство и снабжение города было для него предметом особой заботы и внимания. Он создал водопровод, провел воду из свежих источников. Построил и гавань в Остии, украсив ее маяком типа александрийского Фароса. Торговцам он обеспечивал прибыль. Немало добрых дел совершил он и для римского народа. Тем не менее заговоров ему избежать не удалось. Причина этого проста: по своему характеру он был слабым, безвольным человеком. Все его правление, по словам Светония, «по большей части направлялось не им, а волею жен и вольноотпущенников, и он почти всегда и во всем вел себя так, как было им угодно или выгодно». Мы слишком часто видим, как свита становится властью.

    Как и многие, он любил сам наблюдать за казнями, что свидетельствует о его жестокости. Был чревоугодником. Страдал от какого-то паралича. Наибольшим параличом стали его жены-распутницы: любя женщин, он стал игрушкой в их руках. Будучи стариком, он в 48 лет женился на девочке, которая вполне могла быть его внучкой. Мессалине было тогда всего 19–20 лет. Она была внучатой племянницей Августа. Как отмечалось, в Риме ее считали символом распутства. Ее постоянно окружали любовники. Ей доставляли наслаждение всевозможные извращения. По свидетельству Диона Кассия, она заставляла жен отдаваться своим любовникам в императорском дворце на глазах мужей. Для такого рода оргий Нарцисс даже оборудовал целое крыло во дворце. Сам Клавдий туда редко допускался. Эта дама соблазнила множество мужчин. Вскоре обычные встречи перестали ее удовлетворять. Она вызывала профессиональных проституток, с которыми любила состязаться в выносливости. Однажды между ней и одной из опытнейших шлюх состоялся поединок, память о котором сохранил Плиний Старший. В этом соревновании победу одержала Мессалина, в течение одного дня и ночи выдержавшая 25 совокуплений. По словам Ювенала, она особенно любила ночью тайком сбежать из виллы в публичный дом, где и отдавалась первому встречному – в жалкой каморке и за деньги, «голая, с грудью в золоте».

    Но и этого ей показалось мало, и она вышла замуж за Гая Силия, красивого и богатого аристократа (при живом муже). Они стали думать о том, как половчее свергнуть императора. Несчастный Клавдий в сердцах воскликнул, что все его жены были безнравственны, но не все безнаказанны. В конце концов Мессалину казнили. Но Клавдия отравила грибами или ядом другая жена, Агриппина. 14 лет стоял он у власти. От него пострадали 35 сенаторов и 200–300 всадников. После его смерти к власти пришел сын Агриппины Нерон, обрученный с дочерью Клавдия.

    Император Нерон


    Смена власти произошла тихо и без особого шума… Народ проглотил и это, хотя у Клавдия был законный наследник. Нерон (37–68 гг. н. э.) взошел на трон с помощью преторианцев. Личность эта явно неоднозначная. Пришел к власти в 17 лет, т. е. ранее, чем кто-либо из его предшественников. Мать была дочерью знаменитого полководца, сестрой одного императора, женой другого и матерью третьего. А кроме того, она была «чудовищем»… По словам Кассия, она стала «управлять за Нерона всеми делами империи». Вначале, следуя мудрым советам Сенеки и Бурра, Нерон проявлял такт, осторожность и благоразумие. Но когда Агриппина вздумала угрожать отобрать у него власть, он уничтожил мать. При этом изобразил на лице всемирную скорбь. Впрочем, он убивал многих – жен, друзей, нещадно грабил богачей, собирал вокруг себя темную и бессовестную тварь. Он и привел к гибели весь дом Юлиев-Клавдиев, что властвовали в Риме почти сто лет. Историки его крепко невзлюбили. Плиний Старший назвал его «истребителем рода человеческого» и «ядом мира». Дион обозвал «учителем тирании». Комментируя это почти единодушное мнение об императоре Нероне античных авторов, Ч. Меривейл писал: «С некоторой поправкой на преувеличенность оттенков, мы должны в главном признать достоверность изображения этого архитирана, которое они оставили нам, этого последнего и наиболее отвратительного из рода Цезарей». Многие имели основание его ненавидеть: христиане, несправедливо обвиненные им в поджоге Рима, восставшие против алчности и жестокости прокураторов иудеи, видевшие в нем антихриста отцы церкви и т. д. Обелить его не желал почти никто, кроме Наполеона, который как-то сказал, что Нерона любил народ. Впрочем, тот пытался отменить пошлины, открыл в Остии порт (построенный еще Клавдием), отстроил уничтоженные пожаром храмы и заново создал в Риме прекрасный продуктовый рынок (Macellum).

    Агриппина


    Однако замечу, что Нерон не сразу вступил на путь произвола. Возможно, сдерживающее влияние на него оказал Сенека. Мать пригласила его в наставники принцепса. Нерон, став императором, избрал философа-стоика Сенеку в советники (consilium principis). В этот период Сенека постепенно становится одним из главных действующих лиц в Риме. Он проводил активную внешнюю и внутреннюю политику. Похоже, он был противником военных авантюр, считая Александра Македонского головорезом, вся власть которого зижделась лишь на страхе. Подобно Цицерону он считал: «Война не может быть предпринята с иной целью, кроме обеспечения мира». Мира и границ Империи. Сенека-политик следовал политическому завещанию Августа – не менять границ Империи и сохранять их. (В России не нашлось ни одного волевого политика, который бы выступил примерно с тех же позиций в 1991 г.)

    Сенека


    В первые годы своего правления Нерон следовал мирной политике, ибо, пишет Грималь, «делами Империи, по общему мнению, заправлял тогда Сенека». Он яростно критиковал (на словах) тех, кто ради удовлетворения собственных прихотей высасывают соки из целых провинций и не знают чувства меры. Он осуждал римских богачей, высшую знать, что окружает себя армиями рабов, на пропитание которых уходит «плодородие заморских стран». По его словам, Рим превратился в пожирателя провинций. Но слова эти падали в пустоту и должны были, полагаю, скорее служить своего рода посмертной индульгенцией Сенеке и Римской империи. Грималь говорит, что Сенека не был «империалистом». Однако Рим им был – наипервейшим и наинаглейшим империалистом! Как можно охарактеризовать политика, который в теории провозглашает одни принципы, а в жизни укрепляет совсем иные, способствуя победе противоположных начал?! Как явного демагога!

    Вскоре убийства людей стали массовыми, в городе не было конца похоронным процессиям. Нерон умертвил мать, запретив ее похоронить по-человечески (не было даже могильного холма, место погребения ее осталось неогражденным до его смерти). Возможно, по его приказу подожгли Рим. Распространился слух, что во время пожара Нерон поднялся на дворцовую стену и стал с нее петь о гибели Трои, как бы сравнив постигшее Рим несчастье с бедствиями давних времен. Пытаясь обелить себя, ибо народная молва его не щадила и повсюду говорили, что он «истребил столько славных и ни в чем не повинных мужей исключительно из зависти и страха», Нерон издал специальный указ, приложив к нему собранные в отдельную книгу показания и признания осужденных. Тем самым он положил начало прецеденту фабрикации поддельных приговоров, признаний и самооговоров. Еще при Тиберии был принят закон об оскорблении величия. Ранее закон был направлен против лиц, виновных в государственной измене, и применялся редко. Теперь же он был направлен против всех, кто по той или иной причине дерзнул выступить против особы принцепса. Сей закон преследовал цель вытравить последние ее ростки. Вскоре доносительство и преследования свободы слова и мысли заразили решительно всех и вся. Хотя в Риме еще и сохранялись, по словам Тацита, «следы умирающей свободы»…

    В экономическом отношении Рим представлял собой общество неравенства. Среднего класса практически не было. Как и у нас в России, оставались только сверхбогачи или бедняки. Элита же Рима жила на широкую ногу. Сенека был не только премьером, но и спичрайтером Нерона. Он писал для императора речи в духе скромности и стоицизма, говоря: «Блажен не тот… к кому стекается много денег, но тот, чье благо все внутри». На деле он поступал вопреки тому, о чем разглагольствовал. От императора он получал в дар огромные деньги и богатства. Был консулом, жил на широкую ногу, уча стоицизму. Одних столов из драгоценного дерева в его поместьях было 500 штук. Сенека владел большим количеством рабов. Дома у него было полно драгоценных камней, золотых и серебряных вещей. Любопытно, что занятие столь важного политического поста ничуть не помешало ему тайно заниматься спекуляцией и пускать деньги в рост под бешеные проценты в Британии… Точно как иные наши премьеры (которые, правда, не писали столь глубоких умных писем). Закон против ростовщичества он ловко обошел. «Нет никого без пороков» (Гораций). Сенека для отвода глаз одаривал народ эпиграммами, где ярко и красочно расписывал им все прелести простой жизни («О простой жизни»):

    «Дружбы царей избегай», —
    поучал ты в речении кратком:
    Эта большая беда все же была
    не одной.
    Дружбы еще избегай, что блистает
    чрезмерным величьем,
    И сторонись от всего,
    что восхваляют за блеск!
    Так, и могучих владык, прославляемых
    громкой молвою,
    Знатных домов, что тяжки
    происхожденьем своим,
    Ты избегай; безопасный, их чти
    издалека, и парус
    Свой убери: к берегам пусть тебя
    лодка несет.
    Пусть на равнине фортуна твоя
    пребывает и с равным
    Знайся всегда: с высоты грозный
    несется обвал!

    Портрет Сенеки


    Один из противников Сенеки иронично заметил: «Благодаря какой мудрости, каким наставлениям философов Сенека за какие-нибудь четыре года близости к Нерону нажил триста миллионов сестерциев? В Риме он, словно ищейка, выслеживает завещания бездетных граждан, Италию и провинции обирает непомерной ставкой роста». Но собственных граждан ограбить ему показалось мало, и он принялся за британцев. Он одолжил им 40 миллионов сестерциев в надежде получить за это высокий процент, а затем «стал настаивать на срочной выплате долга, прибегнув к насилию» (Дион Кассий). Правда, в своей книге о Сенеке П. Грималь уверял, что Сенека тут вовсе не виноват. Будучи стоиком, он якобы осуждал всевластие денег, не испытывал радости от сообщений о сумме прибыли от его египетских владений, сам предложил вернуть Нерону все свое состояние. Он приводит и его фразу: «Эта вещь, которая держит в плену такое множество начальников и судей, которая и делает их начальниками и судьями, эта вещь – деньги. С той поры как деньги стали предметом культа, истинная ценность вещей пришла в забвение; поочередно становясь то торговцами, то товаром, мы интересуемся не тем, что есть та или иная вещь, а тем, сколько она стоит». Слова верные, но они ничего не доказывают, кроме констатации факта влияния денег на всю общественную и политическую жизнь Рима. Поэтому нет оснований считать, что то, что ему инкриминировали, «обычная клевета» со стороны недоброжелателей. В бескорыстие Сенеки не верится. Чтобы знатный римлянин, фактически занявший пост премьер-министра, вдруг взял и выложил столь крупную сумму «в интересах политики мирной романизации» Британии?!

    Рубенс. Смерть Сенеки. Прадо


    А он знал, что император Нерон одно время вообще подумывал о том, а не отказаться ли ему от сей провинции. На это умный, умеющий считать сестерции Сенека никогда бы не решился. Ведь не безумец же он… Это все равно как если бы предположить, что наши олигархи вывозят деньги за рубеж только с одной целью – подарить их тем банкам, странам или правительствам, где они осели; или считать, что известный дефолт в России был устроен так, что премьер не нагрел (вместе с президентом, избравшим его с этой целью) на этом руки; или наивно предполагать, что ворюги в центре, в столице, выделяя деньги на «восстановление Чечни» (при этом сотни миллионов бесследно исчезают), не прикарманивают их. Вот и наши олигархи, оказавшись в тюрьме, вдруг начинают думать о Боге и философии, поэзии и литературе. Может, всем им помочь обрести высокий дух?

    Судьба Сенеки трагична, но вполне закономерна. Возможно, вместе с актером Пизоном он готовил-таки заговор против Нерона… Такова и одна из версий политического заговора: «На тайном совещании Субрия Флава с центурионами было принято решение после умерщвления Нерона тотчас устранить Пизона и, если понадобится, убить его. Императором же провозгласить Сенеку, который хорошо показал себя во главе государства в первое пятилетие правления Нерона». Не исключено, что слухи эти имели под собой почву и вынудили императора заставить Сенеку вскрыть вены. К сожалению, мы в последние годы (после смерти И.В. Сталина) отказались от порядков, при котором преступная знать получает по заслугам.

    Портрет Нерона


    Однако и Нерон уже стал другим. Император все более тяготел к авантюрам. Безобразные оргии Нерона вошли в поговорку. При его правлении разразился грандиозный пожар, спаливший 10 из 14 районов города (64 г. н. э.). Постигли Рим и иные бедствия (буря и мор): «Дома наполнялись бездыханными телами, улицы – погребальными шествиями; ни пола, ни возраста не щадила эта пагуба; смерть с одинаковою стремительностью уносила и рабов, и свободнорожденных из простого народа среди причитаний их жен и детей… Об умерших всадниках и сенаторах, хотя и их было великое множество, горевали меньше, считая, что, разделив общую участь, они упредили жестокость принцепса». Его обвинили в поджоге Рима, зная отвращение императора к мерзости и хаосу старого города. Нерон, наблюдая за пожаром, якобы декламировал стихи «Крушение Трои». По словам Тацита, воспользовавшись постигшим Рим несчастьем, Нерон выстроил себе дворец, на отделку которого ушло немало золота и драгоценных камней. Иные считали, что императором овладела безумная мания величия, что он хочет основать новый город, который назовет своим именем. О том свидетельствуют Тацит и Светоний, утверждая, что предполагаемое название этого прогнозируемого города – Нерополис.

    Христиане в катакомбах


    И тут, правда, не обошлось без сплетен и клеветы в адрес императора… С легкой руки все того же Светония, бывшего советником по переписке у императора Адриана, Нерона обвинили в «преступлении»: «Словно ему претили безобразные старые дома и узкие кривые переулки, он поджег Рим настолько открыто, что многие консуляры ловили у себя во дворах его слуг с факелами и паклей, но не осмеливались их трогать». Тацит более сдержан. Он говорил о том, что это страшное бедствие (пожар Рима) имело причиной или злой умысел, или же произошло случайно. Большинство нынешних историков придерживается версии случайности пожара. Так, А. Волков справедливо отмечает, что древний Рим не раз уже основательно выгорал (в 6 г., 27 г., 36 г., 54 г., 64 г. н. э.). В ночь, когда начался пожар, Нерона в городе не было (он находился на своей вилле в Анции). Когда он приехал, пожар приближался к его дворцу – Нерон сразу же принялся спасать людей, постарался предупредить грабежи, эпидемии, голодные бунты, снабжал всех нуждающихся водой и продовольствием. Никакой вызывающе оскорбительной декламации им строк из «Крушения Трои», вероятно, не было и в помине. Никто из современников (ни Иосиф Флавий, ни Марциал) в своих сочинениях в пожаре его не обвинял. И даже Климент Римский, один из первых церковных писателей, живший в конце I в. н. э., не счел вправе бросить ему такой упрек, хотя и видел в нем гонителя христиан. Очевидно, такого рода обвинения были построены на песке. Во-первых, в результате страшного пожара Нерон потерял собственный, только что выстроенный им дворец – «Проходной дворец», где находилась ценнейшая коллекция замечательных произведений греческого искусства. А ведь известно, с каким пиететом он относился ко всему греческому, говоря: «Греки – единственные, кто разбирается в музыке, и единственные, кто достойны моего искусства». Греция станет его лебединой песней… Во-вторых, нет никаких других сведений о преследовании Нероном христиан, кроме часто цитируемого отрывка из «Анналов» Тацита (и то найденного в средневековой рукописи, которую с легкостью можно было подделать или дописать), где утверждалось, что по его приказу христиане, «одетые в звериные шкуры, погибли, растерзанные собаками, другие – были распяты на кресте, третьи – сожжены с наступлением темноты, используясь в качестве ночных светильников». Об этих «преследованиях» нет ни у Плутарха, Плиния, Марциала и Диона Кассия (писателей-язычников), ни у Тертуллиана, Оригена, Лактанция, Евсевия Кесарийского, Иеронима, Августина (писателей-христиан). Все это более похоже на злостный навет римских сенаторов и патрициев, готовивших против него заговор (Гай Кальпурний Пизон и К), тех, кто не простил ему отобранных привилегий. Любопытно, что Иосиф Флавий, лично знакомый с императором, отмечал его терпимость в вопросах веры. О людях же, ненавидевших Нерона и по этой причине всячески хуливших и поносивших его, он высказался кратко, но весьма лаконично: «Они заслуживают нашего пренебрежения». Клевета разит тех, кто на виду.

    Нерон наблюдает за мучениями христиан


    Есть еще одно предположение, объясняющее нападки на христиан во времена Нерона, если таковые имели место. Возможно, его науськивали на несчастных христиан никто иные как евреи. В частности, такой точки зрения придерживаются Тацит, Плиний Младший, Светоний, Ланичани, Э. Гиббон, Э. Ренан… Ланчиани в книге «Языческий и христианский Рим» писал, что хотя римляне-язычники не любили ни евреев, ни христиан, они были терпимы в религиозных вопросах. Но роль провокаторов умело сыграли евреи: «Ответственность за преследования, происходившие в первом столетии, должна быть возложена на них, а не на римлян, чья терпимость в религиозных вопросах стала почти правилом на государственном уровне. Первая попытка предпринятая при Клавдии, не имела успеха: фактически она закончилась запретом пребывания евреев в столице, независимо от того, исповедовали они Ветхий или Новый Завет (в то время Нового Завета не было. – В. М.). Однако это было проходящей тучей. Как только им позволили вернуться, евреи принялись за дело снова, возбуждая чувства масс и клевеща на христиан как на заговорщиков против государства и богов. Это происходило под защитой законов, гарантировавших евреям право исполнять их религиозные обряды. Массы населения, находясь под впечатлением успехов нового учения, завоевывающего все более широкие слои, были готовы поверить этим обвинениям. Что касается государства, то оно оказалось перед необходимостью или признать государство как религию, или же объявить его вину перед законом и вынести приговор. Большой пожар, уничтоживший половину Рима при Нероне, виновниками которого преднамеренно объявили христиан, привел ситуацию к кризису. Начались первые преследования». Никаких улик в их виновности найдено не было и их объявили в ненависти к человечеству. Подобная общая формулировка включает в себя атеизм, анархизм и высшую степень предательства. Похоже, что римляне, не видя очень большой разницы между евреями и христианами, возложили на последних все грехи и особенности первых. Нельзя исключить и того, что евреи, опасаясь за свои семьи и капиталы (а их в Риме в то время было немало), как говорят в таких случаях, намеренно подставили христиан в роли жертвы. Этой позиции придерживается историк Э. Гиббон: «Поэтому мы можем предположить некоторую возможную причину, которая могла направить жестокость Нерона против христиан Рима, чья душевная чистота и невинность должны были защитить их от его негодования или даже от его внимания. Евреи, которые были многочисленны в столице и угнетаемы в собственной стране, были более подходящим объектом для подозрений императора и народа; не представляется невероятным и то, что покоренный народ, который уже испытал на себе ненавистный гнет Рима, мог обратиться к самому зверскому средству, ублажающему их непримиримую жажду реванша. Но у евреев были очень могущественные защитники во дворце и даже в сердце самого тирана: его жена и любовница, красавица Помпея, и любимый актер из племени Авраамова, который уже ранее ходатайствовал за этот оказавшийся в опасном положении народ. Однако необходимо было предложить какую-то другую жертву, и можно легко предположить, что, хотя настоящие последователи Моисея не были виновны в римском пожаре, среди них могла возникнуть новая и пагубная секта галилеян, которая была способна на самые ужасные преступления». Ренан также считает, что жена-иудейка могла натравить Нерона на христиан, желая тем самым спасти своих единоверцев. Дж. Коннер, который ссылается на эти источники, заключает: «И эти три историка, если бы они дожили до наших дней, могли дополнить вопрос: какой еще народ был способен на подобного рода бесчеловечные преступления, за исключением того, который до сих пор радуется убийству 75 000 мидийцев, тысяч христиан, замученных Нероном до смерти, и миллионов русских, убитых или умерших от голода в наше время? Имея перед собой историю, может ли кто-либо утверждать, что Христос принадлежал к этому народу?» Тем не менее народная молва закрепила в сознании историю с преследованием христиан при Нероне.

    Плафон Золотого Дома Нерона


    Однако враждебность у римлян вызывали не столько гонения на христиан или восстановление города (за это им следовало скорее благодарить Нерона), сколь его постройка так называемого Золотого Дома. Действительно, Тацит и Дион выражают общее мнение народа, в целом одобрявшего перестройку столицы. Любой, кто заново создает город-символ, должен тщательно и продуманно планировать застройку. В планах Нерона были здравые мысли: он запретил строить деревянные здания, ограничил высоту строений, проложил широкие улицы, старался уменьшить перенаселенность многоквартирных домов, наконец, он вложил собственные средства в строительство портиков. Тем, кто возвел дома на свой счет, выдавали вознаграждение. Всякий, кто вложил в строительство дома в Риме не менее ста тысяч сестерциев, мог потребовать предоставления ему римского гражданства. Римлян оттолкнуло то, что согласно его плану Золотой Дом должен был занять несколько густонаселенных торговых районов города. Это вызывало критику всех и вся. Марциал скажет, что «один дом занял весь Рим». Ходили слухи, что, желая расчистить поле для строительства этого фантастического дворца, Нерон и отдал приказ поджечь Рим. Император жаловался, что ему неудобно во дворце Калигулы, который называл простой лачужкой. «Полный огромных мечтаний он, неисправимый художественный самодур, – писал А. Амфитеатров в романе «Зверь из бездны», – бредил химерическими дворцами. Он намечтал себе план резиденции, равной дворцам Китая и Ассирии». Что представлял собой Золотой Дом (Domus Aurea), создаваемый по проекту архитекторов Севера и Целера?

    Говорят, это было роскошное здание, украшенное внутри и снаружи золотом и драгоценными камнями; его украшала позолота в интерьерах и на фасаде. Золотой Дом полон всяческих чудес: фонтаны, бассейны, сдвигающиеся стены, круглые комнаты, постоянно вращающиеся; создающие дождь из цветов разного рода приспособления; распространяющие аромат машины; специальные разбрызгиватели влаги и т. д. и т. п. Безусловно, дворец представлял собой чудо тогдашней архитектуры и техники. Дом простирался от вершины Велийского холма через ложбину у Колизея, занимая склоны двух холмов. Золотой Дом, интерьеры которого были обильно украшены позолотой, был больше Ватикана, площадь которого составляет 110 акров (44,55 гектара). Дом Нерона занимал 125 акров (50,63 акра). Сегодня говорят о 200 акрах (более 80 га). Это примерно столько, сколько вилла Адриана в Тиволи. Что вызывало осуждение люда? Ведь Золотой Дом так и остался незавершенным к моменту смерти Нерона. Судить о нем мы можем только по описаниям, ибо он лежит глубоко под землей. Может, причина недовольства заказ огромного бронзового колосса высотой около 35 метров, который хотели установить перед Золотым Домом? Колосс представлял собой фигуру самого Нерона в лучистой короне – образ солнечного божества.

    Плиний, посещавший скульптурную мастерскую скульптора Зенодора, автора сей композиции, писал о фигуре императора: «В его мастерской мы удивлялись необычайному сходству предварительного наброска из глины» (сходство с Нероном). Колосс, выполненный из бронзы, золота и серебра, пережил Нерона (он один из всех других портретов императора не был впоследствии разрушен). Этим не замедлили воспользоваться его противники, пустив в народе слух, что в образе Золотого Дома, а также упомянутого колосса отразилась монархическая концепция принципата. Говорят, что после того как строительство почти было завершено, Нерон воскликнул: «Наконец-то я смогу жить по-человечески!» У императоров и богачей, разумеется, свои критерии «жизни по-человечески». Но тогда почему же Нерон был все-таки популярен у части народа? Частичный ответ можно найти в словах римского поэта Марциала, сказавшего о нем так:

    Есть ли кто-нибудь хуже Нерона?
    И есть ли что-нибудь лучше его терм?

    Некоторое представление о личности Нерона могут дать страницы известного романа польского писателя Генрика Сенкевича «Камо грядеши»… В одной из сцен Нерон, окруженный августианами, делился с ними своими грандиозными планами: «Да, поездку надо было отложить. Египет и владычество над Востоком, по предсказаниям, от меня не уйдут, стало быть, и Ахайя будет моею. Я прикажу перекопать коринфский перешеек, а в Египте сооружу такие памятники, что пирамиды покажутся детскими игрушками. Прикажу изваять Сфинкса всемеро большего, чем тот, что вблизи Мемфиса глядит на пустыню, и лицо ему прикажу сделать мое. Потомство веками будет говорить лишь об этом памятнике да обо мне…» – «Ты уже воздвиг себе памятник своими стихами, не в семь раз, а в трижды семь раз более великий, нежели Хеопсова пирамида», – сказал Петроний. «А пением?» – спросил Нерон. «О, если бы соорудить тебе такую статую, как статуя Мемнона, которая бы пела твоим голосом при восходе солнца! Тогда на омывающих Египет морях в грядущих веках теснились бы корабли, на которых толпы людей из всех трех частей света внимали бы твоей песне». – «Увы, кто сумеет это сделать!» – сказал Нерон. «Но ты можешь приказать, чтобы изваяли из базальта тебя, правящего квадригой». – «Верно! И я прикажу». – «Ты сделаешь подарок человечеству». – «В Египте я еще обручусь с Луною – она ведь вдова – и буду воистину богом». – «А нам дашь в жены звезды, и мы создадим новое созвездие, которое будет называться созвездием Нерона».

    К. П. Брюллов. Праздник сбора винограда


    Тут явно прослеживается страстное желание Нерона стать Богом. Немудрено, что христиане видели в нем гонителя, а порой и антихриста. В то же время чем-то он все же был притягателен толпе Рима. С детства он увлекался рисованием, сочинением стихов и чеканкой по металлу, весьма неплохо пел. И хотя римляне ранее относились к театру и актерам с презрением, вынуждены были слушать его пение и игру на кифаре. Он так любил театр, что порой был готов променять тогу цезаря на маску гистриона. На бенефис Нерона все должны были идти под страхом смерти. Впрочем, его триумфы в Неаполе, Анциуме, Альбано, где ему вручат олимпийскую и пифийскую короны, говорят о том, что выступления Нерона нравились. Это было похоже на безумие. Петроний в письме к Виницию в романе Сенкевича «Камо грядеши» выразил особенность нероновской эпохи.

    Нильский пейзаж


    «Что до меня, я заметил одну странность: среди безумных сам становишься безумным и, более того, начинаешь находить в безумии некую прелесть. Греция и путешествие с тысячью кифар, триумфальная процессия Вакха среди увенчанных миртом, виноградными лозами и жимолостью нимф и вакханок, колесницы с запряженными в них тиграми, цветы, тирсы, венки, возгласы «эвоэ!», музыка, поэзия и рукоплещущая Эллада – все это прекрасно, но мы лелеем еще более дерзкие планы. Нам хотелось бы создать некую сказочную восточную империю, царство пальм, солнца и поэзии, где действительность превратится в дивный сон, а жизнь будет сплошным наслажденьем. Нам хотелось бы забыть о Риме и перенести центр вселенной в края между Грецией, Азией и Египтом, жить жизнью не людей, но богов, не ведать серых будней, плавать в водах Архипелага на золотых галерах под сенью пурпурных парусов, быть Аполлоном, Осирисом, Ваалом в одном лице, купаться в алых лучах зари, в золотых лучах солнца, в серебряных лучах луны, повелевать, петь, грезить… И веришь ли, я, у которого еще сохранилось ума на сестерций и трезвости на асс, даю (Нерону) себя увлечь, ибо, хотя они несбыточны, в них, по крайней мере, есть величие и необычность. Подобная сказочная империя была бы все же чем-то, что когда-нибудь, через многие века, показалось бы людям чудесным сновиденьем… Но Меднобородому (Нерону) не осуществить своих замыслов уж потому, что в этом сказочном царстве поэзии и восточной неги не должно быть места предательству, подлости и смерти, а в нем под личиной поэта прячется бездарный комедиант, тупой возница и пошлый тиран». Надо было бы думать не о создании некой фантастической империи – о сохранени старой.

    Пьяцца Навона. Египетский обелиск


    Но тот же Плиний честно отмечал, что при Нероне был предпринят ряд шагов, способствовавших упрочению славы Рима и величию римского народа. Правда, ему так и не удалось воплотить в жизнь свое желание, выраженное им во время одной попойки: «Я прикажу перенести пирамиды в Рим». Но все же некоторая заслуга перед географией у него была. Так, он потребовал узнать, откуда течет Нил: «Нил! Почему еще никто не знает, откуда он течет? Ученые плетут бог весть что, никто не знает точно!» По его приказу трирема покинула Остийскую гавань и взяла курс на Александрию. Через два года его центурионы вернулись, доложив об итогах экспедиции. Раквитц характеризует научную славу Нерона: «Странно, конечно, видеть, что единственным меценатом географии в Риме оказался душевнобольной император-самодур. Но и его трудно заподозрить в притязаниях на научные заслуги, римляне вообще мало что сделали для познания мира. Они ограничивались лишь тем, что изучали завоеванные ими страны для собственной выгоды. Их географические поиски ограничивались только пределами империи. Лишь болезненная страсть Нерона к славе заставила его отдать приказ об исследовании Нила». Да и чего не бывает спьяну. У нас вот один император надумал недавно обеспечить всю Россию энергией из камня, а другой превратил электроэнергию в золотую жилу, которая течет в его собственный карман.

    Исполнители комедийных ролей


    Понятно, что столь одиозная власть не могла длиться вечно. Тем более перед Римом всегда стояла опасность восстания непокорных племен. Восстала Галлия во главе с Виндексом. Что должен в минуту опасности предпринять сильный и решительный правитель? Он должен действовать. Нерон восемь дней хранил молчание и не дал ни одного нужного распоряжения. Когда до Нерона дошли оскорбительные послания, где его называли «скоморохом», он наконец решил вернуться в Рим, но занялся больше чтением стихов, декламацией, посещением театра и т. д. Люди уже стали насмешливо говорить, что цезарь разбудил своим пением петухов (символ галла). Когда восстание перекинулось в Испанию, он вроде бы решился встать во главе войск и двинуться в Галлию. Как он думал победить неприятеля? С друзьями он поделился заветной мыслью: как только галлы будут у него на виду, он отбросит в сторону оружие и примется плакать горькими слезами. Все мятежники тут же раскаются. Нерон споет им веселую победную песенку. Подготовка к экспедиции и шла в соответствующем духе.

    Нерон велел готовить повозки для музыкальных инструментов, сценического оборудования и наложниц с артистами. А в это время истощались запасы хлеба в городе. По городу ползли слухи и толки. Вспомнили, что Нерон избрал темой изображенной им сцены царя Эдипа, изгнанного из отечества. Запахло грозой. Он мог обратиться к армии, но его сковал страх. Слабый человек был брошен сенатом, армией и народом. Когда актер становится главой великой державы, есть опасность того, что он не только свою жизнь, но и жизнь страны превратит в драму, трагедию или комедию. Это и было с Нероном, что рожден для театра. Правда, американцы не боятся делать из актеров президентов, но ведь и сама история Америки – это театр абсурда, который когда-то должен завершиться.

    Где нет свободного волеизъявления народа, нет смены власти установленным законом порядком, там смену власти осуществляют заговорщики. Ведь власть не может находиться в одних и тех же руках, если только это не божество. Но люди несовершенны, а человек имеет особенность: он хочет ее узурпировать и сохранять «вечно». Как скажет впоследствии лорд Эктон, «абсолютная власть развращает абсолютно». Конец Нерона закономерен. Его покинули даже друзья.

    Чтобы понять причину возможного отчуждения Нерона, представим себя на месте тогдашних римлян… Как к нему могли относиться искренние друзья Рима, истинные патриоты, видевшие, что император на каждом шагу хвалит и восхищается Грецией и всем греческим?! Нерон давно уже презирал Рим и римлян, фактически став «другом греческой старины и отступником от старины римской». Каково было истинному римлянину наблюдать за тем, как император предпочитает его родине чужую страну?! Ведь Нерон почти что полтора года прожил в Греции, как нынче живут в какой-нибудь Англии, Америке или Израиле иные из наших олигархов, покинувшие Россию! И хотя император умел говорить с толпой, умел с ней общаться и даже ее ублажать, вы хорошо знаете, что никто так ненадежен в своих пристрастиях и чувствах, как слепая толпа. Пусть сегодня она тебя неистово и с воодушевлением превозносит, завтра при смене ветра истории столь же яростно готова проклинать и поносить. Вдобавок, покинув Рим, Нерон оставил управление империей на двух вольноотпущенников – Гелия и Поликлита… Это было равносильно тому, как если бы русский царь, помазанник Божий, вдруг взял, да и передал бразды правления огромной империей в руки Распутина или нового Березовского! К концу его жизни Нерон «стал больше греком, чем римлянином», он «говорил по-гречески, декламировал наизусть Гомера, окружил себя греческими советниками, соорудил в Риме гимнасий в греческом стиле». Все это было еще терпимо, если бы не мысль о том, что за поездкой в Грецию и за ее освобождением может последовать и перенос центра всей метрополии из Рима в Ахейю – то есть в Грецию. А это уж, согласитесь, в любом смысле, при любом раскладе должно было восприниматься римлянами как прямая измена римскому делу!

    В. С. Смирнов. Смерть Нерона


    Плиний Старший, карьера которого прервалась при Нероне, считал его, как и Калигулу, врагом и бичом человечества. Это было тяжелое время, когда в Риме порабощенность сделала опасным всякий род занятий, который предполагал так или иначе наличие свободомыслия и прямоту. Заговор зрел среди военных. Его поддержал и сенат, объявив Нерону, что тот вне закона и будет сурово наказан по обычаю предков (осужденного раздевали догола, зажимали голову колодкой, забивали до смерти палками). Нерон был первым императором, которого армия лишила власти при жизни. К власти пришел Гальба. Нерон жаловался, что у него не осталось не только друга, но и недруга, и сетовал: «Вот она, верность». У него не было даже мужества покончить с собой. Говорят, перед смертью он воскликнул: «Какой артист погибает!» Фигляр в нем оказался сильнее цезаря.

    Монумент в честь Нерона в Майнце


    Почему-то, уже умирая, он более всего опасался, чтобы его голова никому не досталась, хотя, на наш взгляд, голова-то его как раз ничего и не стоила (науки он забыл, от философии его отклонила мать, уверяя, что для правителя она одна лишь помеха, древних риторов он не любил, следуя совету Сенеки). Было ему всего 32 года. Погребение обошлось в двести тысяч. Урна в его усыпальнице на Садовом холме (со стороны Марсова поля) была сделана из красного мрамора, алтарь над ней – из этрусского, ограда вокруг – из фаросского… Ликование в народе было таково, что чернь бегала по всему городу во фригийских колпаках. Однако были и такие, которые, помня о тех зрелищах, что он устраивал плебсу, долго еще украшали его гробницу весенними и летними цветами и выставляли на ростральных трибунах его статуи и эдикты, словно надеясь вернуть его себе.

    Кельтский ритуальный сосуд


    Тацит так писал о тех временах… Наступали смутные и подлые времена, когда правду «стали всячески искажать – сперва по неведению государственных дел, которые люди стали считать для себя посторонними, потом – из желания польстить властителям или, напротив, из ненависти к ним. До мнения потомства не стало дела ни хулителям, ни льстецам». Рим все более погружался в полосу неопределенности. Даже в мирную пору множились несчастья, смуты и распри. Времена дикие и неистовые. Гальба открыл полосу этих бед, когда на Италию обрушились такие беды, «каких она не знала никогда или не видела уже с незапамятных времен». Три гражданские войны, четыре принцепса погибают насильственной смертью. Цветущее побережье Кампании затапливается морем, погребаются под лавой и пеплом Помпея и Геркуланум в результате извержения Везувия. Рим опустошают страшные пожары. Горит Капитолий, гибнут древние храмы. Поруганию подвергаются старые обряды. Оскверняются брачные узы. Земля запятнана убийством. Страшная и лютая жестокость пронизывает Рим.

    Легионер и центурион в Риме в I в. н.э.


    После Нерона пришла череда так называемых «солдатских императоров»… К власти последовательно, почти с кинемато-графической быстротой, приходят три императора, которых назначают легионеры римских армий. Первым был в 68–69 гг. н. э. Гальба (Сервий Сульпиций). Он происходил из знатной семьи и пользовался авторитетом у императоров Августа, Тиберия, Гая и Клавдия. Все эти годы, находясь на службе, он выполнял должности консула, проконсула, наместника и главнокомандующего в Аквитании, Нижней Германии, Африке и Испании. Он столь успешно справлялся со своими обязанностями в Африке, что Нерон поручил ему наместничество в Испании. Везде он проявлял строгость и известную справедливость, насколько можно таковую ожидать от правителя и военного руководителя. Вел он спартанский образ жизни, нередко был жесток. В 68 году против Нерона восстал Виндекс, бывший наместником в Центральной Галлии. Он и предложил трон императора Гальбе. Тот все колебался. Командир когорты его личной охраны Тит Виний (Тацит назвал его отвратительнейшим среди смертных) заявил: «Какие еще тут совещания, Гальба! Ведь, размышляя, сохранить ли нам верность Нерону, мы уже ему неверны! А если Нерон нам отныне враг, нельзя упускать дружбу Виндекса». Однако лучшие легионы Рима в Германии во главе с Вергинием Руфом разбили галльских мятежников, при этом Виндекс, потеряв 20 тысяч убитыми, покончил с собой. Однако интриги при дворе продолжались, в результате чего Гальбу провозгласили императором преторианцы. Тут уместно вспомнить выражение: «Свита делает императора».

    Однако Гальба был уж стар (73 года), за его спиной действовал второй префект – Нимфидий Сабин, человек низкого происхождения и еще более низких нравов. Он предполагал, что жизнь Гальбы будет недолгой, рассчитывая перехватить у него в скором будущем всю власть и стать императором. Он пообещал солдатам огромные деньги. «Росту славы и могущества Нимфидия способствовал и сенат, который дал ему звание «благодетеля», собирался ежедневно у дверей его дома и предоставил право предлагать и утверждать всякое сенатское решение, и это завело его еще дальше по пути дерзости и своеволия, так что очень скоро он сделался не только ненавистен, но и страшен даже для тех, кто перед ним пресмыкался» (Плутарх). Путь императора в Рим сопровождался убийствами. Гальба избавлялся от соперников (наместника в Африке – Макра), иных из них убивали из угодничества или по тайному распоряжению (наместник в Германии – Фонтей Капитон). На пути к Риму кортеж императора окружили матросы, которых еще Нерон свел в отдельный легион и объявил солдатами. Они стали требовать от Гальбы подтверждения их статуса, иные даже обнажили мечи. Но против них бросили конницу и, усмирив легион, казнили каждого десятого (это наказание было предусмотрено с древности). Теперь старикашка Гальба всем внушал страх и трепет. Попытки Нимфидия подбить преторианцев на новый бунт закончились тем, что воины убили его. Труп вытащат на открытое место и, поставив вокруг ограду, предоставят желающим право любоваться зрелищем.

    К разочарованию тех, кто возвел его на трон, воцарение Гальбы не принесло им ожидаемых бенефиций и наград. И тут сказались некоторые личные качества правителя. Он оказался не очень-то умелым управителем. «По общему мнению, – скажет Тацит, – у него были задатки правителя. Но правителем он так и не стал». Кроме того, Гальба был откровенно прижимист и скуп. Возможно, эта политика и могла считаться разумной после эпохи безудержных трат Нерона, но римское войско и плебс привыкли к щедрым дарам и наградам. Гальба, сменив офицеров преторианской стражи своими протеже, отказался выплатить им те премии, что были обещаны от его имени. А ведь они и привели его к власти. Он набирал солдат, не платя им денег. При этом даже хвастливо заявлял: «Я солдат набираю, а не покупаю». В итоге вспыхнули беспорядки среди преторианцев.

    Легионер и легат из провинции


    Он учредил комиссию по возвращению подарков, некогда выданных Нероном (на сумму около пятисот миллионов денариев), «милостиво» позволив оставить десятую часть от подаренного императором. Это объясняет то, почему о Нероне многие из тех, кому тот благодетельствовал, будут вспоминать с теплотой и с умилением. В Гальбе соединились жестокость, алчность и скупость… Говорили, что он разрушил стены ряда городов Испании и Галлии, медливших примкнуть к нему, наместников и чиновников казнил с женами и детьми и обложил города тяжелыми поборами. Его алчность была столь велика, что когда в Тарраконе ему поднесли золотой венок в пятнадцать фунтов весом из храма Юпитера, он отдал его в переплавку, взыскав с граждан три унции золота, которых недостало в древнем и ценнейшем украшении. Светоний отмечает, что хотя некоторые из его поступков и обнаруживали в нем отличного правителя, но «его не столько ценили за эти качества, сколько ненавидели за противоположные». Можно даже сказать, что лучше бы он не становился императором, ибо любили и уважали его больше, когда он принимал власть, чем когда стоял у власти. В любимчиках у него ходили люди, отличавшиеся исключительной алчностью и подлостью. Алчность и подлость – опоры власти!

    Римские воины (центурион, преторианец, легионеры)


    В их числе были испанский легат Тит Виний, тупой и спесивый начальник преторианцев Корнелий Лакон, подлый и наглый вольноотпущенник Икел, ставший домогаться всаднического звания. Гальба давно уж пристрастился к мужской любви и для своей похоти выбирал молодых и крепких мужчин. Икел как раз и был таким наложником. Негодяям с их пороками, пишет Светоний, он доверял и позволял помыкать собою так, что «сам на себя не был похож – то слишком мелочен и скуп, то слишком распущен и расточителен для правителя, избранного народом и уже не молодого». Друзьям и вольноотпущенникам он позволял за взятку или по прихоти делать все что угодно – облагать налогом и освобождать от налога, казнить невинных и миловать виновных. Однако при этом он запретил казнить и самых ненавистных народу ставленников Нерона – Галота, Тигеллина. Все сказанное и многое другое приблизит его неотвратимый конец, который уже предвещали и знамения (римляне к ним относились очень серьезно). Вспыхнул мятеж Отона. Когда Гальба увидел всадников, посланных с целью покончить с ним, напрасно он взывал о помощи: никто из окружавших его воинов не помог, а вызванные на помощь войска не послушались приказа.

    Его убили его же преторианцы, бросив тело у Курциева озера. Оно там лежало долго, пока один из солдат, на пути домой, не натолкнулся на тело. «…Наконец какой-то рядовой солдат, возвращаясь с выдачи пайка, сбросил с плеч мешок и отрубил ему голову. Так как ухватить ее за волосы было нельзя, он сунул ее за пазуху, а потом поддел пальцем за челюсть и так преподнес Отону; а тот отдал ее своим обозникам и поварам. И те, потешаясь, таскали ее на пике по лагерю с криками: «Красавчик Гальба, наслаждайся своей молодостью!» Поводом к этой дерзкой шутке был распространившийся незадолго до этого слух, будто кто-то похвалил его вид, еще цветущий и бодрый, а он ответил: «Крепка у меня еще сила!»» Вольноотпущенник Патробия Нерониана купил у них голову Гальбы за сто золотых и бросил там, где по приказу Гальбы некогда был казнен его любимый патрон.

    Наступала новая эра, о которой Гальба сказал: «Если бы огромное государство могло устоять и сохранить равновесие без направляющей его руки единого правителя, я хотел бы быть достойным положить начало республиканскому правлению. Однако мы издавна уже вынуждены идти по другому пути…» Единственно, что можно отнести к заслугам Гальбы, так это его попытку ввести принцип наследования не по семейной принадлежности (преданности семье), но по способностям и личным качествам претендента на высшую власть в стране. Гальба резонно заметил: «Разум не играет никакой роли в том, что человек родился сыном принцепса, но если государь сам избирает себе преемника, он должен действовать разумно, должен обнаружить и независимость суждения, и готовность прислушиваться к мнению других» (Тацит). Однако то были благие пожелания и пустые слова. Мы видим, как власть фактически вырвалась из рук законодательного собрания (сената) и перешла в руки военных командиров, временщиков и честолюбивых соискателей верховного поста. Так, когда сенат утвердил Пизона в качестве наследника Гальбы, Отон спокойно убил Пизона. И сенат тут же принес ему клятву на верность. Об этих «солдатских императорах» сохранились самые разные мнения. Среди них Гальба считался самым алчным, Отон – стремившимся к «цивилизованному» решению споров (в свое короткое царствование он даже выпустил монету с надписью – Pax Orbis Terrarum), Вителлий – самым сдержанным, Веспасиан – самым трудолюбивым. Однако пример того же Отона показал, сколь условны и коньюнктурны были оценки современников.

    Таким образом, Рим все более становился игрушкой в руках той силы, которая принесла ему успех и торжество во время схваток с соперниками. Армия, даже став источником силы и славы, в определенных обстоятельствах может стать и ахиллесовой пятой державы и правительства, если она станет всесильной, а ее командиры перестают опасаться верховной власти, ибо сами стали таковой…

    «Золотой век» – Веспасиан, Траян, Адриан, Аврелий

    При всех тех ужасах и преступлениях, о которых выше шла речь, империи не был чужд и некий плебейский демократизм… Вот, скажем, фигура императора Веспасиана (9—79 гг. н. э.), о котором Тацит говорил, что он – единственный император, которого власть изменила в лучшую, а не в худшую сторону (кстати, он – первый император из несенаторского сословия). Он обладал массой тех достоинств, которые крайне редко встретишь среди руководителей государства. Жил в бедности, хотя и был консулом. Веспасиан отстроил массу городов после землетрясений и пожаров. Он умел выделять и поддерживать достойных людей, установил добрые отношения как с сенаторами, так и с провинциальными лидерами. Веспасиан навел порядок в армии, укрепил дисциплину, проявив при этом особую заботу о безопасности римских границ. Если союзник был предан, он честно помогал ему. Грузинскому царю Митридату он построил (или помог восстановить) крепость у Мцхеты, древней столицы Иберии (Грузии). Он же покровительствовал Испании, Галлии, Африке, хотя и в ущерб Греции и Иудее.

    Римский легионер


    Первую он лишил самостоятельности, вторую полностью покорил, подавив вспыхнувшее там восстание (66 г.). Любопытно, как он повел себя в отношении противника. Римские войска рвались в бой – взять Иерусалим. Однако мудрый Веспасиан, зная о вражде в стане врагов, заметил: «Если… вы сейчас нагрянете в город, то этим самым вызовете примирение в среде врагов и обратите против нас их еще не надломленную силу; если же вы еще подождете, то число врагов уменьшится, так как их будет пожирать внутренняя война. Лучший полководец, чем я, это Бог, который без напряжения сил с нашей стороны хочет отдать иудеев в руки римлян и подарить нашему войску победу, не связанную с опасностью. В то время как враги губят себя своими собственными руками и терзаются самым страшным злом – междоусобной войной, – нам лучше всего оставаться спокойными зрителями этих ужасов, а не навязывать битвы с людьми, ищущими смерти, беснующимися так неистово друг против друга. Если же кто скажет, что блеск победы без борьбы чересчур бледен, то пусть знает, что достигнуть цели в тишине полезнее, чем испытать изменчивое счастье оружия. Ибо столько же славы, сколько боевые подвиги, приносят самообладание и обдуманность, когда последними достигаются результаты первых». Сей мудрый совет Веспасиана сохраняет и ныне свою значимость.

    Повторяю, это был смелый и опытный воин (лично участвовал в 30 сражениях в Британии, за что и был назначен консулом). Однако он столь же умно шел к власти, ожидая, пока один за другим соперники схватывались друг с другом и уничтожали друг друга. Всё решила армия, вставшая на его сторону. Но вот сохранить власть должен был уже он сам, его ум и энергия. Император остался столь же скромным и простым в обхождении, как и раньше. Его можно было видеть везде (так, приступив к восстановлению Капитолия, он первый своими руками стал расчищать обломки, вынося их на своей спине). Он был прост в обращении, доступен, снисходителен, не стремился к блеску и не стеснялся своего былого низкого состояния. Он говорил простонародным языком и даже гордился тем, что он – правитель-плебей. В питье был умерен. В личной жизни был скромен, хотя и был человеком крепкого телосложения. Любил пошутить и сострить. Но главное: он принес империи мир, о котором мечтало все общество, истерзанное междоусобицами. Великолепный храм Мира, построенный им, был назван одним из чудес света. В его правление появилась фраза о грандиозном величии римского мира. Он был гарантом стабильности следующего столетия.

    Алтарь Мира. В центре – Земля (Италия)


    После гражданских войн приходилось восстанавливать государство, как ныне приходится восстанавливать Россию после власти ничтожеств. Веспасиан смог найти деньги для восстановления государства, заявив, что для этой цели нужно 40 миллиардов сестерциев. Он нещадно выжимал деньги из богачей как только мог (продавал должности, давал нажиться, а затем забирал их судом). Однако деньги шли не на личные забавы, как в правление Нерона, а в казну империи. В центре Рима он выстроил огромный форум и храм богини Мира (он гордился более всего тем, что даровал государству мир), а по краям храма – здания библиотек. Ради блага государства он обложил налогами даже уборные. Когда налог принес первую прибыль, Веспасиан, этот «цепкий финансист», сунул в нос сыну монету и спросил, не пахнет ли она. Отсюда пошло выражение «Деньги не пахнут». При нем не только построили Колизей, но и уровень жизни народа в провинции возрос вдвое.

    Он прислушивался ко всякому слову правды, всячески поддерживал ученых и деятелей культуры, заслужив славу умного, справедливого человека. Он основал и первую в классической древности систему образования, санкционировав подготовку преподавателей латинской и греческой литературы и риторики за счет государства. Они стали получать пенсию после 20 лет службы. Император выдавал пособия и премии тогдашней интеллигенции, проявив величайшую заботу о талантах и искусствах (первый стал выплачивать риторам жалованье из казны по сто тысяч в год). Общество созрело для понимания необходимости платить педагогу, ученому и деятелю культуры за его нелегкий труд (даже рабовладельцы это понимали два тысячелетия тому назад). В дальнейшем особо прославились поддерж-кой Афинского университета Адриан (117–128 гг. н. э.) и Антонин (138–180 гг. н. э.). Сам же Афинский университет постепенно превращался в культурный центр Римской империи, каковым и оставался до эпохи Юстиниана, когда и был закрыт (529 г. н. э.). Но к тому времени идея высшей школы утрачивает на время свое значение, что, как нам представляется, для общества – тревожный знак, означающий начало периода заката и упадка. А чтобы добыть деньги, Веспасиан прижал высшие классы и собственников, облагая податями их состояния (дабы «обеспечить государство средствами для общественных работ, а пролетариев заработком»). Когда же некий изобретатель показал ему чертеж подъемной машины, сокращавшей трудовые затраты, он воспользоваться ею отказался, сказав: «Я должен кормить моих бедняков». В лице Веспасиана мы имеем тот тип народного политика, который ныне так остро необходим и новой России.

    По словам Светония, «ни разу не оказалось, что казнен невинный – разве что в его отсутствие, без его ведома или даже против его воли». Будучи болен, принял смерть стоя, сказав друзьям: «Император должен умирать стоя»… Были в Риме и другие сильные руководители. Среди них назовем имена императоров Траяна (из простых легионеров), Александра Севера, Адриана, Марка Аврелия. Первый из них добился того, что при нем страх внушали не доносчики, а законы (сенат наградил его титулом «наилучший император»), второй на свои деньги закупал хлеб для народа и считал, что «на государственные должности нужно ставить тех, кто избегает их, а не тех, кто их домогается». Марка Аврелия считают последним великим императором. Об иных из римских правителей стоило бы сказать подробнее.

    Марк Ульпий Траян (53—117 гг. н. э.) был родом из Испании (город Италика). Он принадлежал к древнему, но малоизвестному роду. Отец его выдвинулся как полководец еще при императорах Веспасиане и Тите. Карьеру Траян начинал простым легионером. Всю жизнь он воевал (Дакия, Германия, Аравия, Парфия, Иудея). С даками он воевал дважды. Прекрасный воин, он обладал огромной силой и был невероятно вынослив. Отмечают его склонность к упражнениям и физическим нагрузкам (ловля диких зверей, походы в горы и лесные дебри, плаванье в неспокойном море, гребля, прекрасное владение оружием и т. д.).

    В походах всегда шел впереди войск… Траян первым перешел Дунай, победив грозного царя даков Децебала. Дакия стала провинцией Рима. Затем он захватил Набатейское царство, сделал римской провинцией Армению, нанес ощутимые поражения парфянам, взял столицу Ктесифон и дошел до Персидского залива, завоевал Месопотамию. Там он стал строить флот. Никогда еще Рим не был так могуч, как при принцепсе Траяне. Это был пик имперской славы. Границы Рима расширились необычайно. Простота обхождения привлекала к Траяну всех – от солдат и сенаторов до интеллектуалов. Став императором, он тем не менее ходил по Риму пешком, хотя другие принцепсы восседали в паланкине. В итоге те, «как бы боясь равенства, теряли способность пользоваться своими ногами».

    Император Траян


    Показателен «Панегерик», который посвятил ему писатель Плиний Младший. В благодарственной речи, произнесенной в сенате (100 г. н. э.) по поводу назначения его консулом на два месяца, Плиний не только выполнил так сказать долг приличия, но и, по сути, показал, за что любили и почитали Траяна многие римляне. Конечно, читая этот документ, нельзя не учитывать, что Плиний был в дружественных отношениях с Нервой и Траяном. Но переделанная затем в текст его речь дает довольно объективную оценку Траяна большей частью римского населения. Следует помнить, что Траян являл собой рядом с предыдущим императором Домицианом поразительный контраст. При том Рим жил в страхе, расплодились сонмы доносчиков, тайных и явных. И вот наступила оттепель.

    Сравнивая правление Траяна с деспотической властью императора Домициана, оставившего у современников крайне мрачные воспоминания, Плиний пишет: «Великое посрамление легло на наше время, глубокая была нанесена рана нашему государству». Траян пришел к власти мирным путем, что было редким явлением для Рима. Он повел себя с людьми доброжелательно, «как отец с детьми»: считался с народом, сенаторами, был своим человеком и для воинов. Все его признавали, ибо император совсем не кичился властью, но всех считал «равными и себя таким же равным всем другим». Интересно взглянуть и на то, что выделяет Плиний среди заслуг правителя как его главные достижения… Для великого принцепса, коему суждено бессмертие, «нет другой, более достойной статьи расхода, как расход на подрастающее поколение». Дело в том, что если богатые люди имели массу возможностей для того, чтобы предоставить их детям хорошее образование и воспитание, то бедняки, у которых денег практически не бывает, могли рассчитывать только на поддержку государства и его главы.

    Битва с даками. Рельеф с колонны Траяна


    «Если он не поддерживает, не охраняет и не снабжает щедрой рукой детей, рожденных в надежде на него, то лишь ускоряет гибель своей власти, гибель государства; напрасно тогда будет он, пренебрегши народом, оберегать знатных, точно голову, оторванную от туловища, обреченную на гибель от неустойчивости своего положения». При Траяне политика поддержки молодежи приняла устойчивый характер. Император, «обеспечив их содержание», создал условия и для воспроизводства населения (что крайне важно, скажем, для нашей России, испытывающей демографический спад). Надо и нашему «Траяну» идти таким путем, чтобы при его управлении было легко и «хотелось бы принимать на себя воспитание детей». Другой немалой заслугой императора стала забота о сельском хозяйстве. Плиний сравнивает его заслуги с заслугами Помпея, что «сблизил при помощи торговых связей отдаленные друг от друга племена». В этом же направлении трудился и Траян. Он способствовал увеличению хлебных запасов государства, не подавлял людей новыми налогами. «Отсюда богатство, дешевизна, позволяющая легко сговориться продавцу с покупателем, отсюда всеобщее довольство и незнакомство с нуждой». Траян старался поддержать регионы: в итоге все провинции доверяли и подчинялись Риму. Чрезвычайно важным успехом стал триумф законности при Траяне. Ранее суды и властные лица творили все, что хотели. Произвол процветал «и в храмах и на форуме». Алчность принцепсов не знала меры. При предшествующих правителях число доносчиков стремительно росло. Любое достояние находилось под угрозой. По словам Плиния, Траян «выкорчевал это внутреннее зло и предусмотрительной строгостью обеспечил, чтобы государство, построенное на законности, не оказалось совращенным с пути законов». Вместе с тем это отнюдь не была позорная политика потакания преступникам, какую видим при иных режимах (полностью или частично коррумпированных). Он отомстил грабителям страны и народа. Всех их арестовали, связали веревкой. Затем их поместили на корабли и отдали на волю волн. Пусть бегут от земли, «опустошенной через их доносы» и воровство. Народ, когда этих преступников вели с веревкой на шее, узнал их и испытал огромное наслаждение и удовлетворение, видя, что отмщен за кровь казненных, за все те тревоги и «тягчайшие муки», что были им пережиты…

    Форум Траяна в Риме. Реконструкция


    Траян решился сделать то, что до него никто в Риме не делал: создал трибунал и «для правителей». Теперь могли быть посажены, говоря современным языком, и судьи, и прокуроры, и чины милиции, и премьеры, ибо «никому не прощается его вина, за каждую полагается возмездие». Страх стали внушать не доносчики, а законы! Суд смог дотянуться и до высших чиновников. При таком правлении «часто проигравшим оказывается фиск (чиновники, судьи, полиция. – В. М.), а ведь это возможно только при наилучшем принцепсе!» У граждан был выбор – выбирать или отстранять того или другого судью. Судьи отныне уже не были несменяемыми и неподсудными (как у нас в России). Самое последнее, на что обратил внимание Плиний в его панегирике императору Траяну, так это на его отношение к ученым и учителям. Уже тогда у мудрейших представителей Рима выработалось понимание значимости этих ключевых фигур общественного прогресса. Плиний пишет: «С каким достоинством ты говоришь с учителями, с каким авторитетом мудрости обращаешься с учеными! Насколько занятия снова приобрели при тебе и живой дух, и кровь, и отечество! А в прежнее время бесчеловечная жестокость преследовала все это изгнанием, когда принцепс, сознавая в себе все пороки, изгонял искусства, враждебные ему, не столько из ненависти к ним, сколько из уважения (правильнее было бы сказать, из страха перед ними. – В. М.). Ты же все искусства охраняешь, держишь в своих объятиях, воспринимаешь глазами и ушами. Ты обеспечиваешь всё, чему они учат, и в такой же мере их уважаешь, как и они тебя одобряют. Разве каждый, кто бы ни отдался научным занятиям, не получат вместе со всеми прочими благами как одну из первых наград легкий доступ к тебе самому?» Траян поднял роль наук.

    Базилика Ульпия Траяна


    Возможно, показательным моментом в его отношении к высшему разуму стало приближение к себе Диона Хрисостома (ок. 40—120 гг. н. э.), греческого оратора и философа из Прусы (Вифиния). Извест-но, что тот происходил из зажиточного дома Вифинии. Будучи при Домициане выслан из Италии, он вынужден был вести жизнь бродячего философа кинико-стоического толка. Его речи (а до нас дошло 78 его речей), обращенные как к народу, так и к правителям, посвящены вопросам социального и этического характера. После воцарения Антонинов – Нервы и Траяна – к нему вернулось высокое социальное положение. Он занял в окружении Траяна подобающее столь умному человеку место. Надо сказать, что тот всегда уделял особе внимание положению городского населения, вопросам обеспечения его работой, проблемам социальной справедливости и достойной жизни, а также вопросам управления страной. Особый интерес представляют его речи о власти («Речи о царской власти»). В лице государя Диона Хрисостом (Златоуст) видит как бы высшего бога. Идеальным ему представляется такое государство, в котором все главные вопросы решают правители, а дело народа – им повиноваться. В «Басиликах» монархия представлена как справедливая и разумная форма государственного устройства. Опираясь частично на Платона, Дион требует, чтобы все люди поверили в монарха, в богов, загробный суд, в то, что на небесах всех нас ждут воздаяния за дела и грехи наши. В монархическом государстве отношение к высшей власти самое благожелательное, правопорядок крепок и нерушим, а граждане все без исключения благоденствуют. В качестве примера идеальных отношений внутри высшей бюрократии Дион дает диалог между Александром и Диогеном. Его надо воспринимать реалистично и трезво.

    В этой дискуссии философ-киник преподает уроки политической мудрости завоевателю и повелителю мира. Дион называет Диогена «государственным мужем» и «царственным мужем». Несмотря на явную идеализацию образа царя, монарха, властителя рода человеческого (princeps generis humani), нам понятно что Дион стремится к политической и социальной стабильности. Если монарх ведет разумную политику, если он справедлив и честен, если прислушивается к словам и советам умнейших и достойнейших людей, то такой человек, монарх или президент, в самом деле большая находка и удача для великого государства.

    Император Нерва


    Тут мы встречаем у Диона интересную рекомендацию, которая, к сожалению, редко находит понимание в практике поведения цезарей. Сильные мира сего, вознесясь на самый верх власти, считают для себя кто ниже достоинства, кто не очень удобным, а кто ненужным и даже вредным ходить за советами к мудрецу и ученому. Причин для такого пренебрежительного отношения к достойнейшим людям у власти немало. Говорить об этом не будем. Замечу лишь, что чем выше ум государя, чем разнообразнее его таланты, чем благороднее и значительнее он сам как личность, тем больший интерес вызывают гениальные, яркие, сильные люди. И напротив, чем ничтожнее, подлее, мельче, примитивнее, глупее тот или иной цезарь, тем более гнусную, продажную, мерзкую и тупую публику вокруг себя собирает и доверяет ей управление страной. Нам для сравнения вовсе нет необходимости заглядывать в глубь римской или греческой истории. Оба таких претендента здравствуют, находятся у нас перед глазами – в нынешней России.

    Поэтому в этом пункте программы государственного строительства я вполне согласен со Златоустом: «Отрадно видеть, когда верховная власть относится с почтением к представителям умственного начала. Одного желания властвовать и приносить пользу народу мало, нужно знание. Цари и властители всегда хорошо это понимали и старались иметь при себе советников, от которых они получали наставления, что им делать в том или другом случае. У Агамемнона таким советником был Нестор, у персидских царей – маги, у египетских царей – жрецы, у кельтов – друиды». Мысль Диона заключается в том, что при любом правителе-практике обязательно должен находиться философ-теоретик. Хотя в его позиции видим немало и иллюзорных надежд: смешно надеяться, что царь станет исполнителем предначертаний философа, историка, ученого; по крайней мере, в реальной истории такое случается крайне редко… Однако талантливые государи умели с максимальной пользой для нужд страны использовать знания.

    Милость Траяна


    Такой талант был у Траяна. Полагаю, во многом способность слушать великие умы и сделала из него великого императора… Известно, что легенды о «веке Траяна» будут вспоминать с теплотой и воодушевлением не только в Риме, но и в других странах (в том числе в России; даже в «Слове Игоревом»). Конечно же, имели значение физические и душевные достоинства, которыми он блистал в отрочестве. В Риме важно было превосходно владеть оружием, конем и речью. Однако все это, как и врожденное обаяние и тонкая обходительность, – не главное. Гораздо важнее сочетание иных ценных качеств: трезвый глубокий ум, благородство, мужество, простота, сердечность, теплота, доброжелательность. Светоний писал о Тите, что тот однажды за обедом, вспомнив, что за целый день никому не сделал ничего хорошего, воскликнул: «Друзья мои, я потерял день!»

    Форум Траяна


    Так вот Траян не терял ни одного дня, чтобы или укреплять власть Рима, или украшать и благоустраивать державу. Он очень много строил. Вероятно, это при нем были сооружены два превосходных моста в Испании – акведук в Сеговии и мост в Алькатаре. Самым же величественным памятником эпохи Траяна стал его Форум, сооруженный по проекту выдающегося архитектора, сирийца Аполлодора Дамасского. Форум прославлял военные подвиги императора. Туда попадали через триумфальную арку. В центре двора, выложенного красивыми мозаиками из драгоценных пород мрамора, стояла позолоченная конная статуя императора. В 113 г. была сооружена в его честь колонна, верхушку которой украшал золотой орел, позднее замененный шестиметровой статуей Траяна. Она стала как бы символом, знаковым образом «мировой оси» Римской империи. В ее цоколе стояла золотая урна с его прахом, надгробием и летописью эпохи. По ней вился свиток с рассказом о двух походах в Дакию. Траян фигурирует на ней 90 раз. Колонна изображает и историю в виде задумчивой пишущей женщины.

    Колонна Траяна


    Публий Элий Адриан (76—138 гг. н. э.) родился в Риме. Отец Публия был из рода Элиев (двоюродный брат Траяна). Известен верностью республиканским традициям. Отец занимал важный пост члена муниципалитета Италики, города в Испании. Состояние семьи считалось весьма скромным. Хотя отец одно время являлся римским наместником в Африке, а наместники всегда держали в руках политику и экономику. Как видите, не все высшие чиновники Рима – мздоимцы. Иные (меньшая часть) были честными и неподкупными. К их числу, видимо, и принадлежал отец Адриана. Мальчику было 9 лет, когда умер его отец. Юноша, поступив в школу, завершил обучение ранее обычных сроков – в 16 лет. Затем уехал в Афины, где занимался под руководством известного софиста Изея. Он был человеком безусловно талантливым, отличался любознательностью и имел исключительную память. Запоминал имена, если слышал их хотя бы раз. Учился он с огромным удовольствием. Говорят, он цитировал на память редкие книги, когда-то бегло прочитанные и большинству абсолютно неизвестные.

    Портрет Адриана


    «Всю государственную отчетность он знал так, как ни один отец семейства, как бы старателен он ни был, не знает своих домашних расходов» (Элий Спартиан). Он был умен, образован, смел, прост, красив не только внешне, но и внутренне. Поистине в нем сочетались все качества, которые греки вкладывали в понятие «калокагатии», то есть всестороннего и гармоничного развития. В школе все называли его «маленьким греком»… «Адриан в совершенстве усвоил научные занятия, образ жизни, язык и все образование афинян, – отмечал его биограф. – Он был певец и музыкант, врач, математик, живописец, скульптор по металлу и мрамору, почти второй Поликтеп и Эвфранор. Он обладал способностями ко всем видам искусств. Столь изящную и блестящую натуру нелегко найти между людьми. Его память была невероятно обширна». При необходимости он мог прочесть любой стих, на шутку отреагировать шуткой или быстро парировать остроту. Ведь еще в молодости он познакомился с крупнейшими писателями того времени (Тацит, Плутарх, Квинтилиан, Ювенал). Аврелий Виктор писал о нем: «Он отлично знал греческую литературу, и многие называли его Греком. Он воспринял от афинян их наклонности и нравы и не только овладел их языком, но и приобщился к их излюбленным занятиям: пению, танцам, медицине, был музыкантом, геометром, художником, ваятелем из меди и мрамора наравне с Поликлетом и Евфранором. К тому же он был и остроумен, так что редко можно было видеть среди людей столь образованного и изящного человека». Влюбленный в Афины, он одно время, в молодые годы, отдает дань тогдашним увлечениям «золотой молодежи» (кутежи, долги, дебош, женщины). Вскоре он поменял судейское кресло на службу в армии. Здоровая и требующая немалой выносливости атмосфера военного лагеря пошла ему на пользу. К тому же в Риме во все времена путь наверх обычно пролегал через армейский стан. Адриан помнил имена ветеранов спустя много лет и после ухода их в отставку.

    Веласкес. Марс. Бог войны. Прадо

    Рельефная стела


    В битвах с воинственными даками Адриан проявил чудеса храбрости. К тому же его отличало прекрасное знание стратегии и тактики. Его заметил император Траян и поручил ему командование прославленным легионом Минервы. После победоносного штурма столицы даков Траян тут же в бастионе взятой крепости надел ему на палец бриллиантовый перстень Нервы. Дороже этого бриллианта стала слава доблестного и удачливого полководца. В него поверили воины. В конце концов они-то и сделали его императором. Красивый, высокий и сильный полководец нравился не только воинам, но и женщинам. В Риме две эти силы решали многое. Вернувшись на поприще государственной службы в должность куратора и хранителя законодательных актов сената, он сумел и там преуспеть. Сената он не завоевал, а вот внимание умной и образованной жены императора Траяна, Плотины, привлек, причем привлек именно своей образованностью и культурой, чего порой не хватало вояке-императору Траяну. Жена советует ему сделать Адриана своим референтом и советником. Он пишет речи императора и зачитывает их в сенате при отсутствии в городе «хозяина». Прекрасная школа на пути к управлению государством. Вскоре Адриан, женившись на внучатой племяннице императора, становится членом его семьи. В это время он увидел, сколь ядовиты семена зависти и недоброжелательства, сопровождающие всякое возвышение. Поэтому он с радостью оставляет Рим, когда Траян назначает его наместником Паннонии и поручает изгнать сарматов из Дакии. В битвах против орд сарматов умный полководец увидел грозные очертания будущих вторжений варваров в пределы Римской империи. Он видел ненависть даков, которые во всем поддерживали варваров (и чем могли, вредили Риму). В ответ пришлось применять тактику выжженной земли, конфискации и тотального уничтожения. Вероятно, тогда в мозгу возникла мысль об ошибочности стратегии покорения Римом все новых и новых народов. Но в окружении Траяна было две партии – войны и мира. Сам император был сторонником первой линии, его поддерживал генеральный штаб и военные советники. Партия мира (или точнее перемирия) была представлена Адрианом и Сурой. Выиграла партия войны против Парфии. Адриана в 113 г. сослали наместником в Сирию, являвшуюся тогда тылом. В то время Сирия представляла собой цветущий край, торговый перекресток мира.

    Римский вал в Британии времен Адриана


    Став императором, Адриан окружил себя умными учеными и литераторами – историк Светоний стал его секретарем, философ Эпиктет – его другом. В Риме он учредил институт Атенеум, где устраивали состязания поэты, выступали и читали лекции риторы и философы. Заведение было грандиозным. И сенат Рима даже иногда назначал там свои заседания. Римские сенаторы хотели стать умнее и понимали, сколь важен дух наук. Если бы наши российские парламентарии и сенаторы чаще прислушивались бы к ученым, то наверняка бы и их посещали мудрость и музы. Адриан даже заставил чиновников учиться, что было делом неслыханным… Дошедшие до нас в отрывках сочинения Адриана (греческая и латинская поэзия) свидетельствуют об изящном стиле и большом остроумии. Когда поэт Флор попытался уязвить его стихами: «Я не хочу быть цезарем, бродить по Британиям и страдать от скифских морозов», император парировал его слова таким стихом: «Я не хочу быть Флором, не хочу бродить по кабакам, укрываться в плохих трактирах и страдать от мух». В другое время и в другой стране поэта, так ответившего цезарю, «укрыли» бы так, что он навсегда забыл бы о кабаках и трактирах… Никто так не покровительствовал искусству, как он. Реставрация памятников культуры выходит в деятельности Адриана на первый план. В окрестностях Рима, в Тибуре (современный Тиволи) он выстроил себе величественную виллу, где воспроизвел все стили, воссоздал уголки разных стран (своего рода древний «Диснейленд»), и даже выстроил там «подземное царство». Он был храбр, разумен, щедр. Говорят, что он убивал льва на охоте. В Галлии на него бросился раб, он уклонился от удара. Преступника схватили, но он сказал, что тот, видимо, болен, и распорядился отдать его не палачам, а врачу.

    Легионер эпохи поздней республики

    Мраморный портрет императора Адриана


    Адриан проявлял щедрость и благородство в политике, в том числе и в отношении простого люда. Он как мог заботился о плебсе, сжег на форуме долговые расписки, запретил забирать в личную казну имущество осужденных, отменил долги граждан императорской казне в 900 миллионов сестерциев. Для Афин его время станет «золотым веком». Он выстроил в Афинах гигантский храм Зевса Олимпийского, запретил вывозить из Греции культурные богатства. Возможно, поступки великого римлянина проистекали из его личных качеств: он ценил и уважал человека, терпеть не мог пышности и блестящих свит, был справедлив и прост. Неутомимый путешественник, он ходил на львов в Ливии, поднимался на Этну, совершил путешествие по Нилу, чтобы услышать звуки гигантских колоссов Мемнона, вел частые беседы с учеными и философами. Он без устали строил везде и всюду, за что и получил среди римлян самое почетное прозвище – «строитель мира».

    Император Адриан


    Адриан был мудрым политиком и потому, что предпочел покончить с войной, смирившись с тем, что Парфия и Армения вновь обрели независимость. Война против Парфии не принесла славы Риму. Войска несли там большие потери, истощались резервы, доставка продовольствия становилась все затруднительнее и обременительнее. Адриан все чаще погружался в невеселые думы. На кой черт нужен Риму далекий и совершенно непонятный Восток? Стоит помнить, что именно там сломал себе шею Александр Македон-ский. Или кому нужны эти евреи, упорно цепляющиеся за их веру и святыни? Пусть себе спокойно живут в своей Иудее. Может, Риму лучше уйти из Дакии, Армении, из Малой Азии и Ближнего Востока?! Ведь их народы не приемлют оккупантов. Может быть, лучше отгородиться от воинственных бриттов и шотландцев валом? Пусть основой новой внешней политики страны станет вооруженный мир, как его и понимал «божественный Август». Ведь увел же он войска из Германии, смог договориться с парфянами. Надо расширить число граждан самой Италии. Их число уменьшается (это очень тревожно). Необходимо сделать привлекательной мысль о том, что иные люди могут стать гражданами Рима. Но брать лучших, самых трудолюбивых, умных, толковых, порядочных, квалифицированных. Они жалуются, что мы их грабим. Что ж, порой это так. Ну так пусть поживут сами – на их гроши! Мощным стимулом единения могут стать дороги, торговля, язык. Эти мысли будущий император стал воплощать в жизнь в той или иной мере после смерти Траяна. Военную партию отодвинул, поставил перед ней задачу создать в Азии мощный заслон («военных баз и крепостей») против агрессоров. Не кажется ли вам, что и российское государство могло бы перенять его опыт?

    Открытие мавзолея Адриана


    Адриан бесспорно был одним из величайших императоров. Более того, его можно назвать мудрецом во власти. Французский историк античной культуры Пьер Адо писал: «Мудрость рассматривается во всей античности как способ бытия, как состояние человека, существующего совершенно иначе, нежели остальные люди, и являющего собой своего рода сверхчеловека». Однако в любые времена (и тем более в сфере политики) таких людей мало. К их числу можно отнести и императора Адриана… Говорить мудрые и верные вещи – это одно, а претворить идеи в жизнь в большой стране – совсем иное. Адриан мудр потому, что основу успехов своей политики видел и искал не за рубежом (что делали и делают российские цезари последних двух десятилетий), а у себя дома, в своей стране, в разумной внутренней социальной политике… В частности, он «запретил хозяевам убивать раба; их могли приговорить к смерти, если они ее заслуживали, только судьи». Он же запретил продавать своднику или ланисте раба или служанку, и уничтожил эргастулы. Адриан даже отправил на пять лет в изгнание одну римскую матрону за жестокое обращение с ее рабами. Раб при нем мог обратиться к префекту города, если хозяин был безжалостен, проявлял жестокость, морил раба голодом или понуждал к развратным действиям. С него начинает меняться в несколько лучшую сторону жизнь рабов в империи. Хотя говорить о какой-то кардинальной перемене в положении рабов не приходится. Но все же по рескрипту императора Антонина Пия власти могли заставить жестокого хозяина продать рабов. Все больше образованных рабовладельцев стали прислушиваться и присматриваться к гневным строкам Ювенала, словам Сенеки о высокой душе, что может быть и у раба, к опыту Плиния Младшего.

    Кое-что изменилось при нем и в общественных нравах. Ранее Рим все время жил в обстановке страха. Императоры считали, что без него нельзя управлять порочным чиновно-олигархическим государством. Ничего другого чиновник не понимает и понимать не хочет. Однако у страха есть и своя гибельная логика. Возможно, он сдерживает преступников (это так), но он же сдерживает творцов, сковывая созидательные и активные силы общества. Всего труднее завоевать на свою сторону разные слои общества. Адриану это почти удалось. Не упуская из виду ничего, что могло доставить ему расположение (народа), – писал историк Спартиан, живший в III в. н. э. и оставивший нам его краткое жизнеописание, – он простил частным должникам императорского казначейства как в Риме, так и в Италии неисчислимые суммы, которые за ними числились, а в провинциях также огромные суммы оставшихся недоимок, а чтобы еще больше укрепить общее спокойствие, он велел сжечь на форуме божественного Траяна все долговые расписки. Имущество осужденных он запретил забирать в свою частную казну, зачисляя все суммы в государственное казначейство. Мальчикам и девочкам, которым еще Траян назначил питание, он сделал щедрые надбавки. Состояние сенаторов, которые разорились не по своей вине, он пополнил до размеров, полагающихся сенаторам, в соответствии с количеством их детей, причем очень многим он без задержки выдавал средства с таким расчетом, чтобы их хватило до конца их жизни. Не только его друзьям, но и большому количеству людей из числа тех, кто проявил себя на ниве служения Римской империи, его щедрость открывала путь к исполнению почетных должностей. Поддерживал он и некоторых бедных женщин, лишившихся кормильцев, выдавая им деньги на прожитие. Он устроил гладиаторские бои, продолжавшиеся непрерывно в течение шести дней, и в день своего рождения выпустил тысячу диких зверей. На каменной плите из форума Траяна имеется надпись в честь деяний Адриана, где сказано: сенат и римский народ выражают признательность Адриану. О нем у римлян сохранилась добрая память.

    Пантеон. Разрез

    Рим. Пантеон. Внешний и внутренний вид


    Хотя вряд ли сенаторы так уж нуждались в этих дополнительных средствах, как и римляне – в гладиаторских боях. Но то, что он облегчил благодеяниями и щедротами положение городов в Кампании, то, что был внимателен к людям, посещал не только пиры и приглашал на увеселения, но и лично наведывался в больницы, в этом видится глубокая человечность, гуманность и порядочность. Особо надо отметить его политику в отношении рабов (просто невиданную для Рима). «Адриан запретил господам убивать рабов и предписал, чтобы судьи (а не господа) выносили обвинительные приговоры, если рабы того заслужили. Он запретил продавать без объяснения причин раба или рабыню своднику или содержателю гладиаторской школы. Он упразднил рабочие тюрьмы для рабов и свободных людей. Согласно его предписанию, если господин был убит у себя в доме, следствие производилось не обо всех рабах (как ранее), а только о тех, что, находясь поблизости, могли что-либо услышать». Проявлял щедрость он и в отношении деятелей искусств и культуры. При нем Афины пережили золотой век. Так как Грецию Адриан любил больше иных мест и поклонялся ее гениям, он отстроил новую часть Афин. В Афинах построил храм Зевса Олимпийского, начатый в давние времена (так и не законченный), воздвиг триумфальную арку.

    При нем город Рим строился как никогда. На месте сгоревшего при пожаре в 125 г. Пантеона по сути построили новое здание. Новое здание представляло собой ротонду, увенчанную грандиозным куполом. Собранием шедевров стала и знаменитая вилла Адриана. В вилле в Тибуре (Тиволи) по его указанию воспроизвели различные архитектурные стили и воссоздали уголки различных стран. Им были построены: по образцу Афин – Академия, Пританейон (дом, где хранились государственная печать и ключ от казны), Пестрый Портик; город Каноп в Египте был представлен длинным каналом с храмом Сераписа, так же была представлена Фессалия – искусственной долиной Темпы. Говорят, чтобы ничего не пропустить, он приказал сделать на вилле подземное царство (Inferi). Им были созданы две библиотеки, два театра, украшенные множеством статуй и другими произведениями искусства. В последние годы жизни он стал возводить грандиозный мавзолей, представлявший собой окруженный колоннадой цилиндр, увенчанный статуей Адриана на квадриге. Император спроектировал и построил храм Венеры и Ромы (121–135). В храме нашли отражение греческие и римские вкусы. Омрачает эту постройку один эпизод. По словам Диона Кассия, император послал план храма Аполлодору Дамасскому на отзыв. Тот совершил непростительную глупость, заметил, что статуи слишком велики по отношению к нишам: «Если богиня захочет встать, то не сможет этого сделать». Нет ничего опаснее, чем делать замечание властителю империи и тирану, который мнит себя великим художником или писателем. За смелое суждение беднягу казнили.

    При всем при том Рим он не любил, бывал там редко, проводя в провинциях больше времени. Адриан посетил острова Эгейского моря, Британию, Галлию, Германию, Испанию, Африку, Малую Азию, добрался даже до берегов Евфрата. Всюду его сопровождали художники, инженеры, землемеры и архитекторы (он и сам порой выступал в качестве архитектора). К заслугам Адриана можно отнести и то, что благодаря его увлечению греками до наших времен дошло немалое число копий с греческих оригиналов. И хотя те во многом и уступали греческим подлинникам, но все же хотя бы дают представление о творениях великих мастеров. В противном случае они вообще могли исчезнуть. Правление Адриана, писал Зелин-ский, стало новой эрой расцвета культуры и искусства. Разрушаемая варварами вилла в новое время стала подлинной сокровищницей музейных произведений. Там было обнаружено в земле около трехсот статуй, а внушительные руины виллы до сих пор привлекают сюда путешественников… Добавим, что при нем были достигнуты немалые успехи в области кодификации гражданского права (благодаря усилиям известного юриста Сальвия Юлиана). В правление Адриана расцвет императорского Рима «достиг своей вершины».

    Вилла Адриана. Канопа


    Завершал «золотой век» Римской империи великий римский стоик – Марк Аврелий (121–180 гг. н. э.). Его семья – испанского происхождения. Император делал все от него зависящее для восстановления морального, культурного, правового оздоровления империи. Если некто захотел бы выбрать пример для подражания, вероятно, им скорее всего мог бы стать Марк Аврелий. Императором он стал в 161 г. То было время, когда Римская империя достигла наибольших размеров, но сопротивление германцев, парфян усиливалось. Пришлось послать войска на Восток для обуздания Армении (166 г.), затем направить в Придунайские земли, где начиналось великое переселение народов. В это время германцы перешли в наступление, к ним присоединились и многочисленные славянские племена.

    Перед этим человеческим потоком, казалось, будет бессильна римская армия. «Для меня, как Антонина, град и отечество – Рим, как человека – мир. И только полезное этим двум градам есть благо для меня». Он и прожил, служа двум этим градам. Поэтому едва ли не вся жизнь Марка Аврелия прошла в боях и походах, хотя он не любил ни того, ни другого. Он писал: «Паук гордится, когда поймает муху, а тот – зайца, тот – сардинку, тот – кабанов, а тот – сарматов. С точки зрения принципа, все – разбойники». Аврелий сумел очистить эти земли от варваров, применяя тактику противопоставления одних варваров другим, сохранив границы империи в крепости и нерушимости. Более всего на свете он любил находиться в обществе ученых и философов, а вечера коротал наедине с любимой книгой «Беседы Эпиктета». Император-философ был последователем Эпиктета (50—140 гг. н. э.), следуя завету поздней Стои: «Нельзя заботиться зараз и о душе своей, и о мир-ских благах. Хочешь мирских благ – откажись от души; хочешь уберечь душу – отрекись от мирских благ. Иначе ты будешь постоянно раздваиваться и не получишь ни того ни другого». Эпиктет, будучи фригийским рабом, сознавал, сколь сурова жизнь. Его девиз: «Терпи и воздерживайся». Жил он скромно. Единственным имуществом, оставшимся от него после смерти, была дешевая глиняная лампа. Но свет от его философии был ярок и доходил до многих. Эпиктет любил повторять: «Я могу, умирая, стать духом своим выше смерти, показать и себе и людям, что смерть не имеет надо мною никакой власти. Я могу, если придется, умереть за правду и этим содействовать тому, чтобы она укрепилась в людях». Во многом этой философии и следовал Марк Аврелий. Вероятно, в годы военных походов начал император вести интимный дневник, который затем воплотился в известнейший труд – «Наедине с собой».

    Конная статуя Марка Аврелия


    Об этой книге Э. Ренан напишет… Божественной, душевной чистотой дышит каждая страница. Никто не писал проще для самого себя, с единственной целью излить душу, без какого-либо свидетеля, кроме Бога. Ни тени системы. В сущности, Марк Аврелий не держится никакой философии, хотя почти всему обязан стоицизму, переработанному римским разумом. Он не принадлежит ни к какой школе. Книга Марка Аврелия не имеет никакой догматической основы и потому вечно будет свежа. В ней могут найти поучение все, начиная от атеиста или воображающего себя таковым до человека всего более преданного особым верованиям культа. И заключает: «Это самая чисто человеческая книга из всех существующих… Итак, Марк Аврелий не есть свободно мыслящий; едва ли он даже философ в специальном смысле слова». Его философия – это воззрения воина и мудреца, главы могучей империи, вступавшей в закат «золотого века».

    Марк Аврелий


    Высшим благом для себя он считал жизнь согласно природе. Как и Эпиктет, был уверен, что истинная сущность людей заключена в духовности. Благодаря ей мы подобны Божеству. Марк Аврелий – один из наиболее просвещенных и умных людей своего времени. По его словам, сердечностью и незлобивостью он был обязан деду Веру, родителям – скромностью и мужественностью, матери – благочестием, мудростью, воздержанием и простым образом жизни, далеким от роскошества. Он не посещал публичных школ, имея счастливую возможность пользоваться услугами прекрасных учителей на дому; знал Гомера, Гесиода, Софокла, Еврипида, Аристофана. У знаменитых ораторов учился риторике. В жизни привык, как видим, довольствоваться малым. От брата своего он усвоил любовь к домашним, к истине и справедливости. Рим представлялся ему как государство с равным для всех законом, которое управляется согласно законам равенства и равноправия. Марк Аврелий почитал философию, был постоянен в проявлениях щедрости, верил в любовь друзей и исполнен был самых благих надежд и намерений. Зная, что время человеческой жизни – миг, а сущность ее – вечное течение, он понимал и то, что дух нужно взращивать, чтобы победить в жизненной борьбе. Но ради чего? Ради власти? Нет, – во имя истины. Поэтому призывал сохранять ум, простоту, добропорядочность, серьезность, скромность, приверженность к справедливости, честность, благочестие, благожелательность, любвеобилие, твердость в исполнении надлежащего дела. «Употреби все усилия на то, чтобы остаться таким, каким тебя желала сделать философия», – писал он.

    Капитолийская площадь с копией статуи Марка Аврелия


    У Марка Аврелия было сердце республиканца под тогой цезаря. Видимо, так надо понимать предостережение: «Не иди по стопам Цезарей». Империя обрела в его лице не только философа на троне, но что важнее, нужнее для государства, – правителя научно-прагматического склада, обладающего к тому же высоким интеллектуальным уровнем. Это не какой-то случайный проходимец, занявший место цезаря на волне переворота или поднявшийся на гребне удачи. Он ценил настоящий ум. Среди консулов и проконсулов мы видим многих его учителей и просто умных людей. Вместе с тем, понимая, что достойная философия должна стать законом повседневной жизни, он отдавал себе отчет и в том, сколь труден путь достижения гармонии и сколь непросто достичь баланса между высшими моральными и интеллектуальными истинами и тем, что люди обычно называют «прозой жизни». Это был прагматик самой высшей пробы, причем с Богом в душе. Он считал, что человек является хозяином своей судьбы. Многое можно изменить, если собрать в один кулак всю волю, напрячь ум, заковать себя в узду железной дисциплины. И тогда, говорил он, ничто и никто не в силах помешать тебе. Ты будешь подобен гранитному мысу, о который разбиваются все, даже самые свирепые волны. Вместе с тем он считал всех людей членами единого сообщества, братьями и сестрами, которые должны понимать и любить друг друга. «Люди существуют друг для друга, – утверждал он, – чтобы друг друга улучшать и возвышать!» Не случайно иные, рисуя портрет (особенно раннего периода), сравнивали его с изображением «святого в церкви». И хотя святым он, конечно, не был, но его правление (как и правление Луция Вера, соуправителя) отмечено многими достижениями в области внешней и внутренней политики.

    Удивительнее всего то, что цезарь, который был по складу души философом, а не воином, проявил себя и как прекрасный полководец. Он не увлекался боями гладиаторов, не любил войн, невысоко ценил военную славу, считая, что война – это всегда разбой, как ни смотри. Однако именно Аврелий мобилизовал силы Империи для отпора самому мощному напору германских племен и союзников. Те проникли в Северную Италию, разрушили город Опитергий, осадили Аквилу и угрожали Вероне. Такого страха римляне уже не испытывали со времен войн с Ганнибалом. Не случайно Маркоманнские войны сравнивали с Пуническими. Под его руководством были проведены мощные и победоносные наступления за Дунаем (172–175 гг.). Но это была одна из последних победных страниц римского воинства.

    Луций Вер


    Он расширил созданные еще при Траяне специальные фонды по воспитанию бедных детей. С этой целью он ужесточил систему фиска, реквизируя средства у богачей. Он вообще не терпел богачей и финансистов (возможно, потому и не любил евреев, среди которых уже тогда встречалась масса ростовщиков). Рассказывают, пишет Марцеллин, что когда Марк Аврелий на пути в Египет проезжал через Палестину, то, «испытывая отвращение к вонючим и нередко производившим смуты иудеям, скорбно воскликнул: «О маркоманны, о квады, о сарматы! Наконец я нашел людей хуже вас»». Редко кто из римлян позволял себе говорить столь прямо.

    Рейнская граница Римской империи


    Римская знать обижалась на него, когда он отослал гладиаторов на войну, не разрешив им погибать на потеху пресыщенной публике. Элита ворчала: «Он хочет отнять у нас развлеченья и заставить нас философствовать». Однако он понимал границы возможностей ума обывателя, который одинаков всюду: что в Риме, что в России… Поэтому он напутствовал политиков: «Как жалки все эти преисполненные самомнения люди, мнящие, что они по-философски ведут дела государства!.. Чего ты хочешь, человек? Делай то, чего от тебя требует в настоящее время природа. Не надейся осуществить республику Платона и будь доволен движением вперед хотя бы на один шаг – и не считай этот успех маловажным. Кто может изменить образ мысли людей? а без такого изменения что может быть, кроме рабства, стонов и лицемерного повиновения?» Он не болтал «о светлом будущем», не обещал народу «реформ» или «райских кущ» (в результате чего жизнь становилась бы все хуже и хуже), но действовал, стараясь всеми силами сохранить остатки республиканского строя, да и вообще устроить жизнь хотя бы с каким-то подобием справедливости. Уже при Нерве и Траяне созданы были основы общественной благотворительности. Возникли фонды, которые предназначались на покрытие издержек по воспитанию бедных детей.

    Кружок философов. Сцена с египетского саркофага


    Марк Аврелий расширил полномочия заведующих фондами прокураторов, сделав их одной из высших должностей в империи. Он сознательно пошел и на крупные фискальные мероприятия во имя бедных, сирот и детей. Расширены были им и права женщин. Немало было сделано и для облегчения участи рабов (неприкосновенность личного имущества, запрет посягательства на их жизнь и семью, ограничение продажи рабов в роли жертв зверей – на потеху праздной публики, улучшение положения вольноотпущенников и т. д.). При Аврелии в праве возникло понятие, что рабство нарушает естественное право человека, чего не помышляли даже Платон с Аристотелем. Он добился, чтобы во время зрелищ было меньше крови и увечий (приказал притупить оружие бойцов и стелить матрасы под канатами акробатов). Марк Аврелий – почти единственный цезарь, вознесший на первое место ученых и мыслителей перед воинами и солдатами: Диогена, Гераклита, Сократа – перед Александром и Помпеем. Он всей душой ненавидел слепую и бессмысленную жестокость, и даже в отношении врагов избегал вероломства.

    Птолемей – теоретик гармонии


    Если в эпоху античности у Греции и Рима на вершине власти (среди цезарей) и был человек философского склада, то таковым безусловно был Марк Аврелий. Его жизнь представляет яркий пример того, как следует относиться к людям, будь то друзья или враги, как воспринимать жизнь и превратности своей судьбы, как относиться к долгу и своим обязанностям, как оценивать свои поступки и т. д. и т. п. Следует помнить, что жил он во времена жесточайших битв и чудовищных преступлений. Но при этом он советовал не отвечать злом на зло: «Лучший способ оборониться – это не уподобляться обидчику», ибо «даже ненавидящие тебя по природе твои друзья». «Не живи так, точно тебе предстоит еще десять тысяч лет жизни. Уж близок час. Пока живешь, пока есть возможность, старайся стать хорошим». Выполняй долг и будь что будет. «И каждое дело исполняй так, словно оно последнее в жизни». Но именно неординарность этой фигуры сделало оценку ее столь сложной в истории. Одни называли его праведником и святым, равным которому не было, «образцовым и полным мудрости императором», самым «лучшим из отцов». Все последующие императоры утверждали, что будут брать пример с него. Его считали даже христианином: «Перед нами человек, полный глубочайшей любви к людям, кротости и смирения. Подчас, если бы мы не знали имени автора, мы готовы были бы поклясться, что строки эти писал христианин, притом христианин истинный, не на словах только, а на деле. Какой подлинно христианской кротостью проникнуты его слова». (Т. Бобровникова) Но, как заметил А. Лосев, его философия возникла «из чувства полной беспомощности, слабости, ничтожества и покинутости человека, доходящей до совершенного отчаяния и тоски». Это и понятно: редко кому из смертных доставался столь тяжкий груз жизни (разгульная жена, строившая за спиной козни и заговоры, распутный бездельник-брат, неумный и жестокий сын-наследник, предательство друзей, коих он облагодетельствовал, собственные физические тяготы и многое-многое другое). Можно согласиться с тем, что у этого человека был не только щедрое и доброе сердце, но и «железный дух». Правда, остается фактом и то, что Марк Аврелий не только никогда не был другом христиан, но и преследовал их. Он предписал освободить ренегатов и предать смерти упорствующих христиан. При нем Малая Азия обагрилась кровью христианских мучеников, а епископ Самосский Поликарп «кончил жизнь на костре». В его глазах христиане были людьми суеверными, далекими от знаний. В культе этих упорствующих иудеев Марк Аврелий видел моральную опасность и вред. Он вообще, по словам Марцеллина, относился к ним с брезгливой враждебностью. Религии он предпочитал философию, окружив себя философами, сделав старых наставников государственными людьми, консулами и проконсулами (Ирода Аттика, Юлия Рустика, Фронтона, Клавдия Севера, Прокула). Трудно представить себе, чтобы сегодня где-либо нашелся такой президент, который вдруг решился бы окружить себя столь яркими и талантливыми людьми.

    Во время путешествий он также убедился, сколь велико значение Римской империи для мира и процветания подчиненных ей народов и для развития наук. Посетив египетскую Александрию, тогдашнюю лабораторию идей и верований, центр передовых научных исследований и технологий, он смог, вероятно, познакомиться с великим трудом Клавдия Птолемея, составившего на основе тригонометрических расчетов карту неба и земли, а также вычислившего земной меридиан. В год его визита минуло всего 10 лет со дня смерти ученого. В зале Мусейона он мог увидеть и удивительные аппараты изобретателя Герона, современника Марка Аврелия. О его визите в Египет Капитолин запишет: «Марк Аврелий у египтян в их собраниях, храмах и повсюду вел себя как гражданин и философ». Иные считают, что он посетил и Долину Царей. Что его подвигло к посещению долины мертвых? Возможно, к этому его подталкивали мысли о приближающейся кончине и необходимости передать власть наследнику, «цыпленочку», порфирородному отроку Коммоду. Однако несмотря на то, что был добросовестным правителем, он не мог себе представить, что конец Империи не так уж далек, говоря: «Не иди по стопам цезарей».

    Это он первым допустил германцев в римские легионы. Несмотря на то что в отдельных случаях имели место преследования христиан, христиане называли его не иначе как «великий и добрый». Даже завистливые и жадные до почестей патриции и сенаторы поняли, сколь велик и благороден был цезарь. Полагаю, что не случайно сенат, римский народ его единственного наградят после смерти титулом «Бог благосклонный» (Deus propitius). Культ его был столь высок, что народ осуждал всех тех, у кого дома не видели изображения императора. Марк Аврелий пытался оздоровить империю. Вряд ли это было возможно. Нам же он оставил книгу «Наедине с собой». Там есть некоторые советы, которым не грех следовать и ныне: 1) лишь дух принадлежит нам; 2) готовь себя к тому, чтобы свершить кажущееся невыполнимым; 3) в жизни ставь перед собой великие цели, даже если те кажутся тебе недостижимыми. Такой человек бесспорно прожил жизнь не зря.

    Важнейшим следствием «золотого века» Римской империи (II век н. э.) стало и то, что бывшие провинции были уравнены в правах с метрополией (Италией). Многие знатные провинциалы вошли в римский сенат, остальные жители стали римскими гражданами. Такое решение оказалось притягательным для граждан провинций, бывших почти что независимыми, но тяготевших к Риму по многим причинам экономического и культурного характера. Греческий писатель Элий Аристид сказал, обращаясь к римлянам: «При вас все для всех открыто. Всякий, кто достоин государственной должности, перестает считаться чужеземцем. Имя римлянина стало достоянием всего культурного человечества. Вы установили такое управление миром, как будто он является одной семьей». Так ведь и у нас была одна семья и одна судьба. Ничтожества и твари нарушили естественный ход событий. Задача грядущих поколений – вернуть утраченное единство наций. За внешними призраками успеха и процветания великой Римской империи уже явственно виделись первые следы декаданса, которые в дальнейшем усилились.

    Выдающиеся римские историки

    Великие страны всегда порождают и великих историков… Жизнь и общество нуждаются в них больше даже, чем в строителях, врачах и учителях, ибо они, то есть выдающиеся историки, одновременно возводят здание цивилизации, лечат общественные болезни и укрепляют дух нации, обучают и воспитывают младое поколение, сохраняют память, воздают бессмертную славу достойным, подобно божествам вершат суд. Античность знала многих выдающихся историков. Одни из них, как это было у Плутарха, делали акцент на раскрытие характеров героев, создавая морализирующие сочинения. Другие, подобно Светонию, в биографии старались анализировать различные стороны их жизни и деятельности. Бахтин писал: «Если Плутарх оказывал огромное влияние на литературу, особенно на драму (ведь энергетический тип биографии, по существу, драматичен), то Светоний оказывал преимущественно влияние на узкобиографический жанр…» Третьи, особенно стоики, дали волю потоку самосознания, рефлексии в частных письмах или же в разговорах наедине с собой и исповедях (примерами такого рода стали письма Цицерона и Сенеки, книги Марка Аврелия или Августина).

    Если Марк Аврелий последний римский философ, то Корнелий Тацит (ок. 57—120 гг. н. э.) – последний великий римский историк. Начальные школьные годы Тацита пришлись на эпоху Нерона, злодеяния которого потрясли Рим. Это было чудовищное время. Оно было «свирепо и враждебно» к истине и добродетелям, зато благосклонно и щедро к подлости, раболепству, изменам и преступлениям. Тацит, ненавидевший тиранию, с осуждением вспоминал о тех годах, когда на смерть осуждались и подверглись казни «не только сами писатели, но и их книги». Цезари вменили в обязанность триумвирам (задолго до сожжения книг на кострах гитлеровской Германии) сжигать на форуме, где обычно приводят в исполнение приговоры, «творения этих столь светлых умов». «Отдавшие это распоряжение, – пишет Тацит, – разумеется, полагали, что подобный костер заставит умолкнуть римский народ, пресечет вольнолюбивые речи в сенате, задушит самую совесть рода людского; сверх того, были изгнаны учителя философии и наложен запрет на все прочие возвышенные науки, дабы впредь нигде более не встречалось ничего честного. Мы же явили поистине великий пример терпения; и если былые поколения видели, что представляет собою ничем не ограниченная свобода, то мы – такое же порабощение, ибо нескончаемые преследования отняли у нас возможность общаться, высказывать свои мысли и слушать других. И вместе с голосом мы бы утратили также самую память, если бы забывать было столько же в нашей власти, как и безмолвствовать». Однако пока живы историки, идет суд тайный и негласный. И пусть не надеются мерзавцы, что голос их смолкнет, а приговор наш не станет известен. Поэтому М. Шенье, справедливо увидевший в Таците олицетворение «совести рода человеческого», метко и по праву называл его труды «трибуналом для угнетенных и угнетателей». Как он сказал о его роли в цивилизации, уже одно только имя Тацита «заставляет тиранов бледнеть».

    Известный римлянам мир


    Это противоречивая эпоха. Древние римские традиции, которыми славилось государство, отмирали и изгонялись. Идеалы аристократии, ранней республики не могли сохраняться в неизменном виде. О Таците известно немногое. Родился в аристократической семье. Никто из поздних авторов так и не дал внятного его жизнеописания. Известен ряд жизнеописаний Вергилия, есть еще очерк жизни Горация, написанный Светонием. Письма Плиния Младшего к Тациту дают о нем скудные сведения. До нас дошли его «История» и «Анналы» (летопись), сохранившиеся лишь частично. Ему принадлежит ряд других произведений («Германия», «Диалог об ораторах» и др.). Хотя современники не относили его к классикам римской литературы, а в римской школе его не проходили, Тацит обладал превосходным стилем и языком. Слава пришла к нему гораздо позже. Он сомневался, что это вообще когда-нибудь произойдет. Однако история все расставила на свои места. Уже Плиний Младший ставил себе в пример труды Тацита. Российский историк И. Гревс пишет: «Тацит – неоспоримо лучший римский историк. По общему признанию критики, ему принадлежит также почетное место и в ряду первоклассных представителей художественной прозы в мировой литературе; он был во всех отношениях крупной индивидуальностью и, в частности, показательным носителем и творческим двигателем современной ему культуры». Книги его важны тем, что написаны человеком, который был свидетелем многих происходивших тогда событий. Ведь Тацит был консулом, то есть «особой, приближенной к императорам» (служил проконсулом в Азии). Ему приходилось пребывать в ближнем кругу таких государственных деятелей, как Домициан, Нерва, Траян, Фабриций, Юлий Фронтин, Вергиний Руф, Цельза Полемеан, Лициний Сура, Глитий Агрикола, Анний Вера, Яволен и Нераций Присков – самых «немногих и всевластных» (принцепсы, консулы, префекты, командующие группами армий и т. п.). Это давало возможность находиться в центре важнейших событий времени. Он описывал их как непосредственный очевидец событий, от первого лица. Ценность таких источников исключительно велика. Потому и известность таких авторов, как правило, переживает их век, доходя до отдаленных потомков. Сегодня его труды вызывают наш интерес не только как исторический источник, но и как своего рода учебник гражданской морали и политической культуры. Многие страницы трудов Тацита посвящены конфликту человеческой личности и авторитарной власти, что ныне актуально.

    Уста Истины


    К тому же он всегда был блестящим оратором, собирая молодежь, желавшую постичь искусство красноречия. Плиний Младший отмечал, что в начале его ораторской деятельности (в конце 70-х гг. I в. н. э.) «громкая слава Тацита была уже в расцвете». Но прежде всего в нем проявился дар великого писателя. Расин назвал Тацита «величайшим живописцем древности». О его деяниях и трудах, а также о его жизненной философии И. Гревс писал: «Образованный и верящий в силу знания, Тацит искал в философии не одного только утешения, но и света, открытия истины, – хотя римский ум обычно и относился к философским теориям с некоторым предубеждением. Больше всего подходила к идейному направлению и моральной склонности Тацита стоическая доктрина, предлагавшая своему последователю выработку твердой воли в жизни и бесстрашия в смерти. В том трагическом кризисе, в который попал Тацит в результате опыта своей жизни, это учение наиболее соответствовало непреклонной основе его духа… Стоицизм, который учил человека, как обрести счастье, или, по крайней мере, равновесие личности достижением идеала добродетели путем самоотстранения от постоянной связи с порочным миром, мог привести к безнадежным выводам, безусловно, отрывавшим философа от общества остальных людей. Стоический мудрец мог превратиться в сухого гордеца, самодовлеющего в своем кажущемся совершенстве и спасающегося под бронею равнодушия и неуязвимости в окружающем зле. Но он мог дать человеку и закал, который помог бы ему устоять от соблазнов и огорчений, не теряя живого источника деятельных связей с жизнью и людьми. Таким образом, стоическое учение не иссушило Тацита, не замкнуло его в себе, не превратило в камень. Он не принял характерного для стоиков презрения к миру. Стоицизм подействовал на него струею гуманности, которая также была присуща этому философскому учению как некий путь к добру… Разочарованный пережитыми впечатлениями от действительности, но в надежде на близкое лучшее будущее для родного государства, Тацит через философию открыл для себя источник, возрождавший равновесие его духа. К нему вернулась или, может быть правильнее – вновь родилась в нем, вера в человека, именно в форме преклонения перед великою силою духа, которую может развить в себе человеческая личность, выросшая близко к произволу императорской власти».

    Историк античности И. М. Гревс (1860—1941)


    При всем нашем пиетете и любви к великому Тациту нельзя не сказать об иных присущих и ему национальных предрассудках римлян. Те прочно связали понятия «Восток» (Oriens) и «Азия» (Asia) с варварством, рабством, дикостью и деспотизмом. Кстати, точно так же вели себя греки, македонцы, пунийцы и т. д. Поэтому вся его история изобилует такого рода ремарками и характеристиками. В «Истории» Тацита можно прочесть такие строки: «Пусть Сирия, Азия, пусть весь Восток, привыкший сносить власть царей, пребывают и дальше в рабстве». Мидия, Персия, Парфия представляются ему деспотическими монархиями, где один царь – господин, все остальные – рабы. Под властью парфянского царя, он думает, находятся «неукротимые и дикие» племена и народы. Понтиец Аникет характеризуется им презрительно, кратко и емко – варвар и раб. Всем варварам присущи вероломство, коварство, трусость, недостаток мужества. Тот факт, что парфяне время от времени принимали в качестве царей римских ставленников (как принимают ныне иные «свободные» страны, бывшие республики СССР, к себе посланцев США в виде правителей-марионеток), расценивался римской имперской идеологией как доказательство «главенства римлян». На этом фоне особенно резко выделяется антисемитский тон его высказываний в отношении иудеев. Признавая их «глубокую древность», отмечая тут же, что Иерусалим – «достославный город», Тацит тем не менее не только подчеркивает «резкие различия между иудеями и окружающими их народами», но и называет их «бессмысленными и нечистыми», «отвратительными и гнусными». В чем тут дело? Видимо, дело вовсе не в каких-то признаках особой порочности, разврата и тому подобных свойствах сего народа. Ранее мы подробно писали на эту тему. На наш взгляд, некий субъективизм Тацита в оценках вызван прежде всего, как мы бы сказали, международными откликами, равно как и отношением к ним самих римлян.

    Мозаика «Муза»

    Мозаика «Венера и Тритон»


    Дело ведь в том, что евреи к тому времени фактически жили обособленными общинами, не допуская в свой замкнутый кружок чужаков. Однако при этом с помощью ростовщичества они держали в руках многие нити власти. Мы бы так сказали: уже тогда в мире ощущалось наличие двух империй – одна собственно Римская (или военно-политическая), другая – Иудейская империя (финансово-ростовщическая). Конечно, резкие оценки иудеев Тацитом можно объяснить и тем, что в памяти представителей его поколения историков еще свежи были воспоминания о кровопролитной семилетней Иудейской войне (66–73 гг. н. э.), а также жуткие сцены штрума, взятия и разрушения Иерусалима (70 г. н. э.), как и триумфы императоров Веспасиана и Тита (71 г. н. э.). Тациту было 13–14 лет.

    Философ. Мозаика


    Юноши особенно остро запоминают все масштабные события. И все же одной остротой видения трудно объяснить столь резкие строки, посвященные Тацитом евреям: «Самые низкие негодяи, презревшие веру отцов, издавна приносили им (евреям) ценности и деньги, отчего и выросло могущество этого народа; увеличилось оно еще и потому, что иудеи охотно помогают другу другу, зато ко всем прочим людям относятся враждебно и с ненавистью». Кроме того, историк отмечает такие присущие им черты, как «безделье», «праздность», характеризуя их также как «самых презренных рабов». В этой развернутой характеристике выделяются три основных момента упрека и осуждения: 1) они (то есть евреи) захватывают мир не с помощью оружия и войн, что было бы согласно древней традиции почетно и достойно сильной нации, но с помощью коварства и силы «презренных» денег; 2) они не любят нормальный труд (хотя рабовладение к нему не очень располагало, все же Рим и Греция как бы там ни было с гораздо большим пиететом относились к созидательному труду), а вот евреи норовили пребывать в «лени» и «праздности», занимаясь даже не торговлей, что было бы понятно и допустимо, а ростовщичеством и спекуляцией; 3) они «закрыты», как ни один народ в мире, что у римлян и греков было очень серьезным основанием для подозрений и ненависти: ведь Рим создавал империю, он видел, как многие варварские народы, даже и сражаясь с Римом не на жизнь, а на смерть, все же потихоньку перенимали римские обычаи. А ведь это дороже военных побед. Но евреи были непреклонны в своих обычаях, традициях, религии и образе жизни.

    Надо сказать, что Тацит не жалует всех остальных. Армяне у него «малодушны и вероломны», «двуличны и непостоянны». По его словам, «этот народ издавна был ненадежен и вследствие своих врожденных человеческих качеств, и вследствие географического положения» (находясь на границах империи, он готов всегда играть на разногласиях между Римом и парфянами). Тацит отмечал также беспечность армян в ходе военных действий (incautos barbaros), хитрость (barbara astutia) и трусость (ignavia) их. Они абсолютно несведущи в военной технике и осаде крепостей. В таком же духе он оценивает африканцев, египтян, фракийцев, скифов. Среди египтян, правда, он выделяет александрийских греков, народ Птолемея, как «самых культурных людей из всего рода человеческого». Остальные дики и суеверны, склонны к вольности и мятежу. Фракийцев отличает свободолюбие, любовь к разнузданным пиршествам и пьянству. О скифах также, в отличие от Геродота, пишет очень мало, ибо не знает о них почти ничего. Для него они – «медвежий угол», захолустье, населенное дикими, жестокими и свирепыми племенами. Одним словом, даже у такого выдающегося историка, как Тацит, мы видим те же признаки, как ныне гворят, «узкого» и «культурного национализма».

    И все-таки, в общем и целом, об этом знаменитом и славном историке Рима времен Империи мы имеем полное право сказать словами такого выдающегося немецкого филолога и педагога как Фридрих Любкер, создателя самого известного в Европе и России первой половины XIX – половины XX вв. словаря имен, терминов и понятий античности – «Реального словаря классической древности». Немецкий автор дает Тациту весьма точную характеристику: «Тацит так же ясен, как и Цезарь, хотя и цветистее его, так же благороден, как Ливий, хотя и проще его; поэтому он и для юношества может служить чтением занимательным и полезным».

    Тацит. Золотая монета. 275—276 гг.


    В дальнейшем Тацит будет рассматриваться в большинстве стран Европы как наставник государей. Хотя когда республика сменилась империей, против него выступал Наполеон… Его неприятие императором французов понятно, ведь тот не желал восхвалять императоров. В России Тацита глубоко почитали все мыслящие люди. Пушкин, прежде чем приступить к написанию «Бориса Годунова», изучал его «Анналы». Им восхищались декабристы А. Бестужев, Н. Муравьев, Н. Тургенев, М. Лунин. Иные учились у Тацита и искусству свободно мыслить (А. Бригген). Ф. Глинка называл его «великим Тацитом», а А. Корнилович величал «красноречивейшим историком своего и едва ли не всех последующих веков», глубокомысленным философом, политиком. Герцен во время владимирской ссылки искал его книги для чтения и утешения. «Мне попалась наконец такая, которая поглотила меня до глубокой ночи, – то был Тацит. Задыхаясь, с холодным потом на челе, читал я страшную повесть». Уже позже, в более зрелые годы А. И. Герцен вспоминал о «мрачной горести Тацита», о «мужественной, укоряющей тацитовской» печали.

    Энгельс же скажет: «Всеобщему бесправию и утрате надежды на возможность лучших порядков соответствовала всеобщая апатия и деморализация. Немногие оставшиеся еще в живых староримляне патрицианского склада и образа мыслей были устранены или вымирали; последним из них является Тацит. Остальные были рады, если могли держаться совершенно в стороне от общественной жизни. Их существование заполнялось стяжательством и наслаждением богатством, обывательскими сплетнями и интригами. Неимущие свободные, бывшие в Риме пенсионерами государства, в провинциях, наоборот, находились в тяжелом положении… Мы увидим, что этому соответствовал и характер идеологов того времени. Философы были или просто зарабатывающими на жизнь школьными учителями, или же шутами на жалованье у богатых кутил. Многие были даже рабами». Не кажется ли вам, что Время ходит по кругу так же, как и Земля, вращающаяся вокруг Солнца в хладной пустоте космоса?!

    Скажите нам, кто управляет государством, кто составляет ее элиту, и я скажу, почти не боясь ошибиться, каково будущее этой страны и народа… Поэтому и история Рима – это прежде всего история его вождей. По сей причине сегодня и зачитываемся биографиями цезарей, книгами о великих политиках, философах, ораторах и героях, их письмами. Видимо, наиболее известная книга о римских императорах принадлежит Светонию Транквиллу (род. в 69 г. н. э.). Говорят, его как историка заслонял Тацит, как биографа – Плутарх. Возможно. Не вызывает сомнений лишь то, что в его лице мы видим прекрасного ученого и честного человека. В оценках власти точен и объективен. Возможно, беспристрастность труда Светония составляет его главное достоинство. Сравните оценки, которые дает римским императорам Плиний Младший. В отношении Траяна он скажет: «Наилучший из государей при усыновлении дал тебе свое имя, сенат наградил титулом «наилучшего». Это имя так же подходит к тебе, как и отцовское. Если кто называет тебя Траяном, то этим обозначает тебя нисколько не более ясно и определенно, называя тебя «наилучшим». Ведь точно так же когда-то Пизоны обозначались прозвищем «честный», Леллии – прозвищем «мудрый», Металлы – прозвищем «благочестивый». Все эти качества объединяются в одном твоем имени». Оценки далеки от искренности. Светоний же описывает куда более достоверно нравы императорского Рима. Если о государственных делах Рима и о его вождях вы больше вычитаете у Тацита, Плутарха, Диона Кассия или Моммзена, то бытовую, интимную сторону жизни лучше всего дает Светоний.

    План римского Форума


    Выдающимся историком является и Полибий, автор уникальной «Всеобщей истории» (сорок книг). Полибий был сыном стратега Ахейского союза Ликонта. Дата рождения его неизвестна. Он занимал важные посты в Ахейском союзе, но после Третьей Македонской войны оказался в качестве заложника в Риме (с 167 г. до н. э.). Рим тогда находился на пути к высшему могуществу и триумфу.

    Там он сдружился с будущим великим полководцем Сципионом, победителем Карфагена. Он и сам будет принимать участие в битве за Карфаген. Как историк он развивал идею «прагматической истории», то есть истории, основывающейся на объективном и точном изображении реальных событий. Полибий полагал, что историку желательно самому находиться на месте событий, что делает его работу действительно ценной, точной и убедительной. Правы те, кто отмечают, что Полибий превосходит всех известных нам античных историков своим глубоко продуманным подходом к решению задач, основательным знанием источников, вообще осмыслением философии истории. Одной из главных задач своего труда («Всеобщей истории») он считал показ причин того, как и почему римское государство выдвинулось в мировые лидеры. Он был в курсе не только боевых действий обеих сторон (Рима и Карфагена), но и владел материалами по истории создания флота. Подробную картину его жизни и деятельности можно получить по прочтении труда Г. С. Самохиной «Полибий. Эпоха, судьба, труд».

    Квадратный дом в Ниме


    Стоит упомянуть и о вкладе Полибия в географическую науку. Сопровождая известного римского полководца Сципиона Эмилиана в походах, он собирал различного рода данные об Испании и Италии. Он описал Италию от Альп до крайнего юга как единое целое и изложил наблюдения во «Всеобщей истории». Ни один автор того времени не дал детального описания Апеннин, но сведения Полибия опираются на работы римских земледельцев, чьи записи представляют ценный исторический и географический материал. Кстати, Полибий в работе первым использовал дорожные столбы, которыми римляне обрамляли по всей Европе свои дороги, довольно точно определив протяженность полосы Италии.

    Особое место в ряду историков занимает Тит Ливий (59 г. до н. э. – 17 г. н. э.). Он был младшим современником Цицерона, Саллюстия и Вергилия, старшим – поэтов Овидия и Проперция, почти ровесником Горация и Тибулла. О нем я мог бы сказать словами Пушкина: «А ты, любимец первый мой…» (из Горация). О биографии его мало что известно. Возможно, он был близок к правительству и знаком с императорами Августом и Клавдием. Как скажет о нем И. Тэн, этот историк Рима «не имел истории». Ливий сочинял также диалоги общественно-философского содержания и трактаты по риторике, но все они, к сожалению, пропали. До нас дошло (да и то не полностью) только одно его сочинение – «История Рима от основания Города». Из 142 книг, составлявших грандиозную эпопею (куда более внушительную, чем гомеровские труды), нам известно 35 книг, которые освещают события до 293 г. до н. э. и с 219 по 167 г. до н. э. Современники, как правило, оценивали его книги в высшей степени восторженно. Большинство фактов, им сообщаемых, находят прямое или косвенное подтверждение в иных источниках. Ни один человек – будь то профессиональный историк или просто любитель, – желающий ясно представить себе историю Рима эпохи царей, или Ранней и Средней Республик, не может обойтись без обращения к анализу его сочинений. Ливий – мастер исторического повествования, в котором ощущается художник. В античную эпоху его ценят за совершенство стиля и повествования в первую очередь. Мы обращались к его помощи – при описании черт характера Брута, Ганнибала, Катона, Сципиона, Фабия Максима. Республиканский Рим в его освещении предстает как цитадель законности и права, пример гражданских и воинских добродетелей, как воплощение совершенного общественного строя. И хотя даже в эпоху Республики Рим далек от того идеального портрета, каким он предстает в описании Тита Ливия, предлагаемый образ запоминаем и близок к реалиям. Грань между реальностью и римским мифом читатель проведет сам.

    Частное жилье. Роспись стен


    Видимо, сочетание таланта большого историка и яркого художника и сделало труды Ливия притягательными для всего человечества – от Данте и Макиавелли до Пушкина и декабристов. Грант в «Цивилизации Древнего Рима» справедливо замечает: «Действительно, истории, как отрасли науки, хороший слог нужен не меньше, чем абсолютная достоверность. В своей великолепной романтической работе, прославляющей историю Рима (которая походила на эпическую поэму Вергилия, но была написана в прозе), историк Ливий, живший во время правления Августа, добился даже большей достоверности, чем Саллюстий. Его превосходная латынь отличалась ласкающей слух притягательностью. Основной вклад Ливия в осознание человечеством своих потенциальных возможностей состоит в том, что он проявлял огромный интерес к великим людям. Эти люди и их поступки, совершенные в ходе великих исторических событий, служили примерами добродетели, которая была идеалом педагогов эпохи Возрождения. Этот идеал был унаследован впоследствии многими школами и высшими учебными заведениями». Правда, некоторые современные историки советуют подходить критически ко всему, что написано Ливием. Так, английский историк П. Коннолли, признавая, что Ливий является главным источником для ранней эпохи Рима, тем не менее заявляет: «Нашим главным источником сведений по этому периоду является римский автор Тит Ливий, который был замечательным писателем, но весьма посредственным историком. Будучи консерватором и патриотом, он возлагает вину за многие ошибки Рима на низшие слои общества, которые боролись тогда за признание своих прав. Тит Ливий постоянно затушевывает факты, которые говорят не в пользу Рима, он уделяет мало внимания топографии и военной тактике, свободно заменяет древние термины на современные ему, без малейшего почтения в точности. Хуже всего то, что он постоянно использует источники, о которых должен был точно знать, что они недостоверны». Хотя историк и отличается лица необщим выраженьем, но и он находится в плену мифов и ошибок эпох, в которые живет. И редкие из них обладают той глубиной видения и прозрения (наряду с долгом и чувством истины), которая позволяет им подняться над страстями, ошибками, интересами классов и кланов, стран и народов. Такой историк, явись он нам, стал бы живым богом.

    Тит Ливий, римский историк. Гравюра XVI в.


    Тит Ливий не принимал участия в политической жизни и не имел военного опыта, но это вовсе не означает, что он не знал того и другого. Будучи уроженцем Патавии, что расположена в Предальпийской Галлии, он по духу своему был республиканцем и бойцом за идеалы республиканского Рима. В нем более чем в ком-либо из других историков жил философ. Его диалоги историко-философского характера и книги сугубо философского содержания пользовались немалой известностью в древности. К сожалению, сочинения эти были утрачены, как и его «Послание к сыну». Среди римских историков той поры не было, пожалуй, другой личности такого уровня, что столь умело сочетала бы качества и таланты историка, писателя и воспитателя. Это было идеальное сочетание гармонических начал науки и поэтики. Внешне его метод можно назвать анналистическим, ибо события в его трудах излагаются в хронологической последовательности год за годом. «Но именно потому, что Ливий хотел быть национальным историком, он вышел из жестких рамок древней анналистики, под новым углом зрения пересмотрев все значительные события римской истории. Впервые в римской историографии историк, свободный от необходимости оправдывать свой интеллектуальный досуг, как это совсем недавно делал Саллюстий, получает возможность целиком отдаться литературной деятельности и взглянуть на историю Рима как на замкнутый цикл, завершившийся при Августе», – отмечает В.С. Дуров в «Истории римской литературы» особенность творчества Ливия. Ливий понимал и другое: назначение любой хорошей книги – пробудить сознание, взволновать ум и чувства читателя. И в этом плане он преуспел, преуспел прежде всего как художник, донесший до нас образы людей той далекой эпохи. Брут, старший Катон, Фабий Максим, Сципион, Ганнибал – личности яркие и незабываемые. Историк ставит своей задачей побудить читателя задуматься над прошлой жизнью, нравами и поведением граждан его страны, чтобы они поняли кому «обязана держава своим зарожденьем и ростом». Однако времена подъема и славы – это еще не всё… Часто бывает так, что во имя здоровья державы нужно еще испить и горькую микстуру исторического прошлого. Нужно понять, «как в нравах появился сперва разлад, как потом они зашатались и, наконец, стали падать неудержимо, пока не дошло до нынешних времен, когда мы ни пороков наших, ни лекарства от них переносить не в силах». Именно нравственная составляющая труда великого историка, как нам представляется, и является наиболее важной и ценной для современного русского читателя. В его книгах мы найдем поучительные примеры «в обрамленье величественного целого», чему подражать, чего избегать – то есть «бесславные начала, бесславные концы». В некоторых случаях он, правда, отступает от исторической правды… Такова история о галльском нашествии в Италию в 390 г. до н. э. Галлы тогда преспокойно ушли, получив выкуп. Они не стали устраивать позорного недостойного торга. Видимо, не было и сцены с вождем галлов Бренном, когда тот бросил свой меч на весы, сказав знаменитое «Vae victis» («Горе побежденным!»). Однако из патриотических побуждений Тит Ливий ввел в текст сцену финала с победоносным Камиллом. В главных страницах повествования все авторитетнейшие писатели древности считают Тита Ливия честным и выдающимся историком (Сенека Старший, Квинтилиан, Тацит), за исключением императора Калигулы (но он не историк, а лишь император).

    Для нас Ливий особенно значим, современен и злободневен, ибо мы, граждане XXI в., очутились в схожей ситуации – при конце великой Республики… Жил он в эпоху Августа. Республика ушла в прошлое. На его глазах (впрочем, как и на наших) появляется строй весьма и весьма сомнительный с точки зрения как духовных и нравственных, так и материальных человеческих ориентиров. Тем не менее историку удалось принять участие в том, что можно было бы назвать исправлением исторической несправедливости. Он своей великой книгой если и не восстановил старую Республику, то по крайней мере сохранил в жизни Рима все то ценное, что нес в себе былой строй. Это стало возможным прежде всего потому, что Август был достаточно умен и образован, чтобы понимать значение истории (и роль в ней великого историка, при котором ему приходится жить). Появление в Риме таких авторов как Тацит, Светоний, Ливий свидетельствуют о глубокой заинтересованности императоров в исторической науке (Августа и Клавдия). Время, когда императоры включают в свой ближний круг таких лиц как Вергилий, Гораций, Меценат, Ливий, может быть названо действительно замечательным и феноменальным. Когда-нибудь наша власть, поумнев, поймет, что ей историки, как и вообще наука, гораздо нужнее, чем они – ей, любезной…

    Когда великий Макиавелли задумался над устройством прочного и мудрого государства, над причинами процветания одних стран и упадка других, он не только детально изучил разные формы социально-политической организации в различных странах, но и обратился к труду Тита Ливия. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Его в 1512 г. лишают поста и права занимать какую-либо государственную должность и высылают на год в отдаленные земли и владения Флоренции. В 1513 г. он начинает трудиться над наиболее фундаментальной своей работой – «Рассуждениями о первой декаде Тита Ливия» (посвященной в основном эпохе Республики). Причину обращения к Ливию он объяснил просто: книги римского историка «избегнули разрушительного действия времени». Свой труд он в основном заканчивает в 1519 г. В своем вступлении к книге Макиавелли формулирует мысль, которую считаю нужным повторить сегодня.

    Он с удивлением видит, что в гражданских несогласиях, возникающих между гражданами, в постигающих людей болезнях все обычно прибегают к решениям и лекарствам, постановленным или предписанным древними. Ведь даже и наши гражданские законы зиждятся на решениях древних юристов, приведенных в порядок и служащих прямым руководством для решений современных юристов. Также ведь и медицина обязательно наследует опыт древних врачей. Но вот как только дело касается устройства республик, сохранения государств, управления царствами, учреждения войск, следования канонам правосудия, выяснения причин могущества или слабости стран и вождей, к прискорбию, не оказывается ни государей, ни республик, ни полководцев, ни граждан, которые обращались бы за примерами к древним. Макиавелли убежден: происходит это не столько от бессилия, до которого довело мир современное воспитание и образование, не столько от зла, причиненного ленью или тунеядством (видимо, в данном случае правильнее говорить об «интеллектуальной лени» правящих элит), сколько «от недостатка истинного познания истории». Отсутствие глубоких исторических познаний не позволяет власти, даже если та и снизойдет до умных книг, постичь истинный смысл великих творений, поскольку, увы, омертвели их умы и души.

    Удивительно то, что даже те, кто читает исторические и философские книги, с удовольствием знакомясь с занимательными и нравоучительными примерами, не считают своим долгом следовать им. Как будто небо, солнце, стихия и люди изменили движение, порядок, характеры и стали иными, чем были в древности. Желая исправить такое положение, Монтескье и решил взять книги Тита Ливия в качестве наиболее подходящего материала для сравнения со своим временем, дабы читатели его книги смогли увидеть, какую пользу дает познание истории.

    К числу видных историков можно отнести и Гая Саллюстия Криспа (86–35 гг. до н. э.). Саллюстий был противником власти нобилей и сторонником народной партии. Он был квестором и на политической арене поддержал Цезаря, надеясь, что тот укрепит демократическо-республиканскую основу Рима. Участвовал в политической борьбе (52 г. до н. э.), активно выступал против Цицерона. Это и послужило причиной того, что по настоянию нобилей его вычеркнули из списка сенаторов (вменим ему в вину якобы аморальное поведение). Как всегда, за гонениями стояли чьи-то интересы. Цезарь не только восстановил его в сенате, но и направил в качестве наместника в только что образованную римскую провинцию – «Новая Африка». Саллюстий должен был наблюдать за тем, как города Тапс и Уттика выплатят Риму по 50 миллионов денариев контрибуций за три года (46 г. до н. э.). Саллюстий при этом сумел изрядно обогатиться и, вернувшись в Рим, создал так называемые Сады Саллюстия (роскошный парк).

    Вилла Саллюстия в Помпеях


    После убийства Цезаря он отошел от политики и занялся историей. Глядя на иных российских историков, политологов и литераторов, понимаешь: лучше бы им быть продавцами в лавке или ростовщиками. Перу Саллюстия принадлежат так называемые малые сочинения (Sallustiana minora), подлинность которых историками долгое время оспаривалась. К числу работ бесспорных относятся «Заговор Катилины» (63 г. до н. э.), «Югуртинская война» (111–106 гг. до н. э.), а также «История», из которой до нас дошли отдельные фрагменты, речи и письма. Интересен его взгляд на историю развития Рима. Он считал, что Рим вступил в полосу внутреннего распада в 146 г. до н. э., после гибели Карфагена. Тогда-то и начался моральный кризис нобилитета, обострилась схватка за власть внутри различных общественных групп, усилилась дифференциация в римском обществе. Специалисты так оценивают его острый, яркий, вдохновенный стиль: «Свой взгляд на историю Саллюстий излагает во введениях и экскурсах, которые наряду с характеристиками и прямой речью основных персонажей являются излюбленными средствами художественного метода, позволяющими увлекательно подать материал. В стилистическом отношении Саллюстий является своего рода антиподом Цицерона. Опираясь на Фукидида и Катона Старшего, он стремится к чеканной, исполненной мысли краткости, сознательно добивается неравномерности параллельных синтаксических фигур, …язык богат и необычен благодаря обилию архаичных поэтических слов и выражений».

    Внутренний дворик виллы Саллюстия в Помпеях


    Его перу приписывают и «Письма к Цезарю об организации государства». Это своего рода социально-политическая утопия, которая сегодня звучит акутально. Дело в том, что время Цезаря и Саллюстия, как и наше время, является эпохой переходной. Ведь Рим тогда распростился с демократическо-аристократической республикой, мы же распростились с республикой народно-демократической. Автор писем (кто бы он ни был) считает нарождавшийся строй ненормальным, гибельным и несправедливым. Сам Саллюстий (если он был автором «Писем») выступает сторонником республики старого стиля с ее простыми нравами и обычаями. Главной мыслью его произведения является идея, согласно которой всё зло заключается в деньгах и богатстве. Обладание ими толкает людей к неумеренной роскоши, к постройке дворцов и вилл, приобретению безумно дорогих вещей и драгоценностей, предметов скульптуры и живописи. Всё это делает людей не лучше, а хуже – алчными, подлыми, слабыми, развратными и т. д. «Корыстолюбие – страсть пагубная и гибельная – не щадит ни городов, ни полей, ни храмов, ни домов, не останавливается ни перед чем божественным. Никакие войска, никакие стены не помешают ей вкрасться; она отнимает у людей самые заветные чувства – любовь к отечеству, любовь семейную, любовь к добродетели и чистоте». Что же предлагает Риму Саллюстий? В духе будущих прудоновских теорий он предлагает Цезарю – искоренить деньги. «Величайшее благодеяние сделал бы ты для отечества, для сограждан, для себя и своего семейства, наконец, для всего рода человеческого, если бы искоренил вовсе, или, если это невозможно, то по крайней мере уменьшил бы любовь к деньгам. Когда она господствует, невозможно быть порядку ни в частной жизни, ни в общественной, ни на войне, ни в мире». Интересная мысль, несмотря на общий идеалистический тон писем, заключается в идее дать дорогу, как мы бы сказали, малому бизнесу. Товарно-денежные отношения должны в обществе быть более здоровыми и нравственными: «Тогда исчезнут с лица земли все посредники, и каждый станет довольствоваться своими средствами. Это верное средство, ведущее к тому, чтобы должностные лица служили не кредитору, а народу».

    Изображения женских фигур из Геркуланума


    В целом же история Древнего мира, оказывается, освещена далеко не полным образом. При строго научном подходе многое в истории знаний и наук, идей и теорий древнего мира оказывается ненадежным или слабо документированным. У греков и римлян мифотворчество все еще царит над знанием. Кстати, и иные упреки Шпенглера, которые он бросает античности, не лишены справедливости. Так, он полагает, что вся история спартанского государства является выдумкой эллинистического времени, а подробности, приводимые Фукидидом, более напоминают мифотворчество, римская история до Ганнибала содержит немало надуманных моментов, что у Платона и Аристотеля вовсе не было никакой обсерватории, а науку древние сдерживали и преследовали (в последние годы правления Перикла в Афинах народным собранием принят закон, направленный против астрономических теорий). Фукидид же, по мнению Шпенглера (весьма, кстати говоря, легковесному), «провалился бы уже на теме персидских войн, не говоря уже об общегрече-ской или даже египетской истории». Можно было бы дополнить список приводимых им примеров «антинаучного подхода древних». Каждый из нынешних узких специалистов, конечно, мог бы предъявить свой счет к древним. Историк скажет вместе с Моммзеном, что коллеги говорили о том, о чем следовало умолчать, писали о вещах ныне неинтересных (походы да войны). Географ останется недоволен скупостью их географических сведений. Этнолог не узнает почти ничего о быте побежденных народов и т. д. и т. п. Но подобно тому как многочисленные ручьи, родники и реки служат для создания морей и океанов, так и различные источники наполняют исторический океан.

    Подношение Приапу. I в. н.э.


    Есть даже такие, кто недоволен Тацитом. Скажем, Виппер упрекал его в том, что историк увидел в значительной части римского народа лишь грязную чернь (plebs sordida), избалованную цирком, театрами или иными зрелищами. Автор пишет: «Для Тацита нет более «народа» в смысле совокупности полноправных и гордых своей самостоятельностью граждан; масса столичных жителей разбита на две группы – «чистую» и «грязную», старинное слово «плебс» стало бранным в устах людей, вращающихся в правительственных кругах; но и комплимент «неиспорченности» присуждается только тем жителям Рима, которые примыкают к знатным аристократическим домам, служат магнатам и находятся в зависимости от них. Посмел бы какой-нибудь писатель или оратор так говорить о римском народе во времена Гракхов или Мария! Но тогда в Риме были большие народные собрания, комиции и конции, была хотя бы видимость политической свободы, а теперь утвердилась неограниченная монархия, «народ безмолвствовал». У Тацита нет ни уважения, ни сочувствия к плебейству. В его глазах «чернь» как будто бы всегда виновата, а в данный момент ей ставится в укор развращенность зрелищами, которыми ее избаловал тиран и злодей Нерон, причем просвещенный и добродетельный автор забывает, что теми же подачками и зрелищами кормит толпу и боготворимый им властитель Траян». Упрекать Тацита в том, что он рисует народ таковым, каков тот есть, – занятие не только неблагодарное, но, прямо скажу, абсолютно неконструктивное. Ведь это равносильно тому, как если бы мы стали упрекать наших сограждан в том, что они доверились негодяям, которые фактически забрали у них всё, не дав ничего. Разумеется, наивность и глупость плебса может кого хочешь вывести из себя. Но мудрым в отношении этих алчных и подлых господ лучше бы последовать совету, звучащему в духе Ювенала: «Лицам доверия нет» (Fronti nulla fides).

    Собака на полу дома Трагического поэта


    Среди историков Рима нам надо было бы упомянуть и имена двух Плиниев – Старшего и Младшего. О них известно крайне мало. Плиний Старший (23–79 гг. н. э.) родился в Новом Коме в Северной Италии. Он погиб, активно участвуя в спасательных работах во время извержения Везувия. Плиний Старший был не только историком, но и государственным деятелем, командующим флотом в Мизене. Перед тем, как полагалось, отслужил всадническую службу в Нижней и Верхней Германии, в римских провинциях по левому берегу Рейна. Вероятно, военную службу он нес совместно с будущим принцепсом Титом, когда тот еще был военным трибуном, ибо он упоминает об их «сопалатничестве» (жизни в одной военной палатке). Это характерно почти для всех пишущих римлян. Все обязаны были служить в армии, мимо чего не мог пройти никто. Тогда же он приступил к написанию своих первых трудов, из которых сохранилась лишь «Естественная история» («Естествознание»). Плиний Младший, бывший ему племянником, донес до нас то, как работал этот выдающийся римлянин. В его письме к Бебию Макру он говорит: «Мне очень приятно, что ты так усердно читаешь и перечитываешь сочинения моего дяди, хочешь иметь их полностью и просишь их перечислить… Ты удивляешься, что столько томов, при этом часто посвященных вопросам трудным и запутанным, мог закончить человек занятый. Ты удивишься еще больше, узнав, что он некоторое время занимался судебной практикой, умер на пятьдесят шестом году, а в этот промежуток помехой ему были и крупные должности, и дружба принцепсов. Но был он человеком острого ума, невероятного прилежания и способности бодрствовать. Он начинал работать при свете сразу же с Волканалий – не в силу приметы, а ради самих занятий, задолго до рассвета: зимой с семи, самое позднее с восьми часов, часто с шести. Он мог заснуть в любую минуту; иногда сон и одолевал его и покидал среди занятий». Затемно он отправлялся к императору Веспасиану, а затем, вернувшись домой, оставшееся время отдавал занятиям. После дневной трапезы (легкой и простой пищи) летом, если было время, он лежал на солнце».

    Атриум богатого дома. Помпеи


    Плиния читали, а он в это время делал заметки и выписки. Без выписок он ничего не читал и любил говорить, что нет такой плохой книги, в которой не найдется ничего полезного. Полежав на солнце, он обычно обливался холодной водой, закусывал и чуточку спал. Затем, словно начиная новый день, занимался до обеда. За обедом читал и делал беглые заметки. Временем своим, а также временем чтецов он дорожил и очень не любил, когда их прерывают. Летом он поднимался из-за обеда еще засветло, зимой с наступлением сумерек – словно бы подчиняясь некоему нерушимому закону. Таков был его распорядок дня во время городских трудов, среди городских хлопот. В деревне он позволял себе отнимать время от занятий обычно только для посещения любимой им бани.

    После принятия самой процедуры, когда его обчищали и обтирали, он уже что-либо слушал или диктовал. В дороге он полностью отдавался книгам или письму: рядом с ним всегда сидел скорописец с книгой и записной книжкой. Зимой, чтобы иметь возможность постоянно работать, он носил одежду с длинными рукавами, защищавшими его руки от холода. Это позволяло даже в суровую погоду не терять ни минуты и заниматься. Вероятно, по этой причине он и в Риме предпочитал при передвижении пользоваться носилками. Как-то он даже упрекнул племянника, Плиния Младшего, за то, что тот позволяет себе тратить время на прогулки («ты мог бы не терять даром этих часов»). Потерянным он считал все время, отданное не каким-либо полезным занятиям, а пустому досугу. Благодаря такой напряженной работе он и закончил столько книг, оставив племяннику 160 записных книжек, исписанных мельчайшим почерком с обеих сторон. Плиний Младший восхищается его трудолюбием и настойчивостью и говорит, что он по сравнению с дядей – «лентяй из лентяев». И добавляет: пусть те, кто «всю свою жизнь только и сидят за книгами», сравнят себя с ним, тогда они, возможно, зальются краской стыда, ибо им покажется, что они только и делали, что спали и бездельничали. Единственный дошедший до нас его труд обычно называют энциклопедией. Он и в самом деле является таковым, если к нему применить понятие нынешнего времени, хотя энциклопедий как таковых в эпоху античности еще не было (термин появляется в культурном обиходе только в XVI веке). Видимо, следует признать за ним право и титул «собирателя» исторических и научных данных и фактов. Плиний Старший собрал огромнейший материал, рассеянный как в специальной, так и в неспециальной литературе. Словно историческая наседка, клюя зернышко за зернышком, он откладывал все это в утробу научного познания… И даже в отношении описания им античного искусства, пожалуй, скажем, что его труд – «единственная сохранившаяся античная история искусства, и большинство искусствоведов и исследователей пользуется ею как важнейшим источником».

    Малые бани. Кальдарий. Помпеи


    Возможно, его творение и не было вполне законченной картиной, картиной тщательно выписанной, словно это полотно высочайшего художника, но все же, если использовать его же собственное определение (когда он говорит о щитах с изображением предков), мы можем твердо заявить: Плиний Старший вполне достоин быть причисленным к античному гнезду, откуда в дальнейшем вылетят многие прекрасные мастера и самые замечательнейшие произведения искусства возрожденческой Италии и средневековой Европы. Это так же верно, как и то, что будущие ораторы будут черпать образцы красноречия в трудах Цицерона, Исократа, Варрона, Квинтилиана, как черпали мудрость в Египте и у халдеев.

    Конец Плиния Старшего был трагичен и в то же время по-античному красив. Как известно, Везувий был действующим вулканом, что просыпался время от времени. Первый сигнал пробуждения Везувий подал 5 февраля 62 года н. э., в восьмой год правления Нерона. Возможно, поэтому многие стали рассматривать его правление как некий рубикон римской истории. Тацит в «Истории» писал об извержении Везувия так: «На Италию обрушиваются беды, каких она не знала никогда и не видела уже с незапамятных времен: цветущие побережья Кампании где затоплены морем, где погребены под лавой и пеплом…» После страшных подземных толчков в иных местах образовались глубокие пропасти. В одну из них провалилось даже целое овечье стадо в 600 голов. Пострадали в большей или меньшей степени города Кампании, богатые виллы у подножия Везувия обратились в груды развалин. Это потрясло Италию. Та воспринимала землю Кампании как рай и называла те места «счастливыми». Сюда прилетал с Крита Дедал, тут сирены прельщали пением Одиссея, тут закончил странствия Эней, сюда и потом будут стремиться многие, напевая «Вернись в Сорренто» (в Неаполь и Сорренто). Разрушению подверглись города Геркуланум и Помпеи.

    Малый театр. Помпеи


    Жители просили императора после катастрофы помочь восстановить места их обитания, но землетрясение 79 г. окончательно их похоронило. Везувий словно раскололся на две части. Поднялся огненный столб, и хлынули потоки лавы. Каменный дождь из пемзы, шлака, кусков земли сокрыл солнце. Поток высотой до 15 метров полностью поглотил Помпеи и Геркуланум, наполнил дома и театр раскаленной грязью, снес статуи, разрушил термы, храмы, здания. Помпеи были разрушены каменными глыбами, их залил горячий дождь и засыпало пеплом. Перед путешественниками, прибывшими к берегам вчера цветущей Кампании, открылся безжизненный мертвый пейзаж… Плиний Младший так описывал это событие: «Уже много дней ощущалось землетрясение, не очень страшное и для Кампании привычное, но в эту ночь (26 августа) оно настолько усилилось, что все, казалось, не только движется, но становится вверх дном… Уже первый час дня, а свет неверный, словно больной. Дома вокруг трясет; на открытой узкой площадке очень страшно; вот-вот они рухнут. Решено, наконец, уходить из города; за нами идет толпа людей, потерявших голову и предпочитающих чужое решение своему; с перепугу это кажется разумным; нас давят и толкают в этом скопище уходящих. Выйдя из города, мы останавливаемся. Сколько удивительного и сколько страшного мы пережили!.. Мы видели, как море отходит назад; земля, сотрясаясь, как бы отталкивала его. Берег явно продвигался вперед; много морских животных застряло в сухом песке. С другой стороны черная страшная туча, которую прорывали в разных местах перебегающие огненные зигзаги; она разверзалась широкими полыхающими полосами, похожими на молнии, но большими… Вскоре эта туча опускается к земле и накрывает море. Она опоясала и скрыла Капри, унесла из виду Мизенский мыс. Тогда мать просит, уговаривает, приказывает, чтобы я убежал: для юноши это возможно; она, отягощенная годами и болезнями, спокойно умрет, зная, что не была причиной моей смерти. Я ответил, что спасусь только вместе с ней; беру ее под руку и заставляю прибавить шагу. Она повинуется неохотно, упрекая себя за то, что задерживает меня. Падает пепел, еще редкий».

    К. Брюллов. Гибель Помпеи. Фрагменты


    «Я оглядываюсь назад: густой черный туман, потоком расстилающийся по земле, настигал нас… Мы не успели оглянуться – вокруг наступила ночь, не похожая на безлунную или облачную: так темно бывает только в запертом помещении при потушенных огнях. Слышны были женские вопли, детский писк и крик мужчин; одни окликали родителей, другие детей или жен и старались узнать их по голосам. Одни оплакивали свою гибель, другие гибель близких; некоторые в страхе перед смертью молили о смерти; многие воздевали руки к богам; большинство объясняло, что нигде и никаких богов нет, и для мира это последняя вечная ночь… Немного посветлело, но это был не рассвет, а отблеск приближавшегося огня. Огонь остановился вдали; опять темнота, опять пепел, густой и тяжелый. Мы все время вставали и стряхивали его; иначе бы нас засыпало и раздавило под его тяжестью. Могу похвалиться: среди такой опасности у меня не вырвалось ни одного стона, ни одного жалкого слова; я только думал, что я гибну вместе со всеми и всё со мной, бедным, гибнет: великое утешение в смертной участи. Туман стал рассеиваться, расходясь как бы дымным облаком. Наступил настоящий день и даже блеснуло солнце, но такое бледное, какое бывает при затмении. Глазам все еще дрожавших людей все предстало в измененном виде; все, словно снегом, было засыпано толстым слоем пепла. Вернувшись в Мизен и кое-как приведя себя в порядок, мы провели тревожную ночь, колеблясь между страхом и надеждой. Осилил страх. Землетрясение продолжалось, множество людей, обезумев от страха, изрекали страшные предсказания, забавляясь своими и чужими бедствиями. Но и тогда, после пережитых опасностей и в ожидании новых, нам и в голову не приходило уехать, пока не будет известий о дяде. Рассказ этот недостоин истории, и ты не занесешь его на ее страницы, если же он недостоин и письма, то пеняй на себя: ты его требовал. Будь здоров». Погибли те жители Помпей, кто промедлил или не смог расстаться с накопленным имуществом (2000 человек). Погиб при извержении Везувия и дядя Плиния Младшего, автор «Естественной истории» Плиний Старший. Начав «как ученый, он кончил как герой», поспешив на выручку к родным и близким. Он был на корабле, который вышел в море и по его приказу направился к Стабиям. Но историк продолжал диктовать секретарю все свои наблюдения и впечатления под тучами пепла и камней. Погиб он под вулканическим дождем, отравившись, словно при газовой атаке, ядовитыми испарениями. Жители Геркуланума заметили опасность, и все успели спастись.

    Фреска из Геркуланума – «Нахождение Телефа»


    Чтоб понять древность, а тем более современность, мало знакомства с трудами и произведениями историков, философов, политиков, недостаточно знать лиру поэтов, надо еще обратиться к их письмам, ибо письма – живой голос человека, который в интимных строках передает личные переживания и страсти эпохи. О том, почему не следует никогда чураться писем, историк Г. Кнабе говорил так: «Зачем нужно через две тысячи лет читать и перечитывать частные письма, иногда просто записки, которые в бесконечно далеких от нас краях один грек или римлянин писал другому? Прежде всего (это нужно) потому, …что они являются ценным историческим источником. Наше представление, например, о таком решающем событии в Европе, как крушение Римской республики, было бы несравненно более скудным, если бы мы не располагали письмами Цицерона. Далее, несомненно, (еще и) потому, что письмо в древней Греции и Риме было определенным литературным жанром, и, скажем, без писем Платона или того же Цицерона, без посланий Горация или «Писем с Понта» Овидия панорама античной литературы была бы бедней, а происхождение многих важных памятников позднейшей литературы – хотя бы переписки итальянских гуманистов или романов в письмах эпохи Просвещения – непонятным».

    Право же, перечисленные нами славные имена стоят того, чтоб восславить их. Великие историки необходимы великой державе. Кто ж еще воспоет ее героев!

    Победы Цезаря, походы Ганнибала,
    Деянья Дария, пиры Сарданапала,
    Власть Александра, золото царей,
    Любовь прелестниц, что всех дев
    милей,
    Любые празднества, досуги богачей,
    Награды, звания и тысячу чертей
    Не променяю в жизни на тебя,
    История – Царица бытия…

    В. Б. Миронов

    Если для передачи опыта, культуры, а также для хранения памяти о минувшем нужны историки и писатели, то вот для поддержания порядка, закона, крепости государства и общества необходимы правители, судьи, законники и чиновники. И хотя в действительности только они и считают себя «царями бытия», но если это даже не так, позволим им сохранить хотя бы иллюзию своей незаменимости.

    Система управления и законодательство Рима

    В Риме придавалось большое значение соблюдению законности (lex, iustitia) и права (ius). Хотя юрист Б. Кистяковский утверждал, что право «не может быть поставлено рядом с такими духовными ценностями, как научная истина, нравственное совершенство, религиозная святыня», с ним согласиться нельзя. Право зиждется на науке, стремится к совершенству и хочет «стать святыней», в чем-то сходной с религиозной, и даже более высокой. Это подтвердил Рим, где люди большого ума и немалых достоинств занимались изучением, разработкой и комментированием права. Среди правоведов периода Республики называют П. Папирия, собравшего законы царей, Аппия Клавдия, много писавшего об исках, Сципиона Назику, П. Муция, написавшего 18 книг о гражданском праве, Катона и ряд других видных политиков, сенаторов и консулов. Многие из них с конца II и в III в. назначались на должность префекта претория, считавшегося вторым после императора лицом в государстве. Поэтому в Риме быть юристом было не только престижно, но и открывало путь к политической карьере, как в случае с Цицероном. Хотя римские юристы и не создали стройной теории права, но они приспособили его к реальным потребностям жизни. За основу развития права Рим принял Законы XII таблиц, составленные, как гласит традиция, в 451–450 гг. до н. э. Каковы их основные положения? Несмотря на представление о том, что тогда существовала полная частная собственность на землю, поскольку она могла отчуждаться, гражданская община Рима была верховным собственником земли, распоряжалась ею и контролировала. Важно то, что завещание на землю должно было утверждаться собранием народа и войска. Все общество решало: дать кому-то наследство или же лишить оного. Право трудовой собственности, действовавшее на протяжении всей римской истории, давало возможность приобретать недвижимость и землю тем, кто уже два года ею пользовался и обрабатывал землю. Возделывавшие участки первыми получали преимущество. При Сервии Туллии, по преданию, даже первоначально бесправные плебеи получили некоторые права, и прежде всего право землевладения, а также право голоса, торговли, право отбывания воин-ской повинности и т. д. Таким образом, установили правило: ubi societas, ibi ius est (лат. – «где общество, там и право»).

    Г. Семирадский. Рим. Деревня


    Закон запрещал казнить людей без санкций центуриатных комиций, запрещал наделять привилегиями отдельных лиц. Контроль над всей территорией Рима и ее населением принадлежал только коллективу. Законы карали за клевету, что способствовало сохранению человеческого достоинства свободными людьми (dignitas). Существовали законы против роскоши, законы против ростовщиков, что завышали суммы процента. Законы XII таблиц предусматривали и практику предоставления отпущенникам прав римского гражданства. Некоторые законы Республики были чрезвычайно суровы. Так, за кражу чужого урожая полагалась смерть (виновного распинали на кресте), за поджог здания или зерна виновного забивали до смерти или сжигали. Пойманного ночью на месте преступления вора можно было убить. Уличенных в воровстве рабов сбрасывали с Тарпейской скалы. Это же проделывали и с лжесвидетелями. Казни предавались судьи и арбитры, уличенные в подкупе, а также те, кто поднял против Рима врагов. Речь шла об общем своде правил при решении гражданских дел. Как бывает в обществе неравных возможностей, законы не всегда выполнялись должным образом. Все это понимали. Тацит даже сказал, что законы Римской республики не оберегали граждан, ибо оказались слабы против насилия, интриг и золота. Конечно, и римское право зижделось во многом на нормах греческого права. М. Ростовцев заметил, что «генезис великого мирового права мирового римского государства начал выясняться только с тех пор, как в наших руках появились документы, познакомившие нас с нормами греческого мирового права».

    Рим создал весьма гибкую и прочную систему управления. Государственные дела там находились в ведении трех инстанций – магистрата, сената и народа. Магистратура, собственно и представлявшая исполнительную власть в Риме, включала диктатора, консула, претора, временного царя, цензора, триумвира, эдила, квестора и др. Высшая власть должностного лица – это и есть imperium.

    Форум Романум


    Народный трибун имел право выражать мнение народа и пользовался правом вето. Устанавливался и определенный возраст, ранее которого занять ту или иную должность было нельзя. Поэтому Цицерон и гордился тем, что занимал почетные и важные должности в минимальном возрасте, разрешаемом законом: эдилом стал в 37 лет, претором – в 40 лет, консулом – в 43 года. В том порядке, который был установлен в Риме, важным было то, что в эпоху республики ни в коем случае нельзя было обогащаться на политическом поприще. Знатные люди довольствовались знаками отличия – тогой с красной каймой, перстнем и т. д.

    Несмотря на это формальное запрещение использовать политику в корыстных целях, вся история Рима свидетельствует скорее об обратном. Во-первых, для занятия высокой должности в Риме надо было обладать не только всеми правами гражданина, но и еще быть знатным и богатым. Искатели теплых мест появлялись перед сенаторами, в театрах или партийных клубах, где процветали подкупы и интриги. Потому, во-вторых, политики в большей части оказывались продажны. Никакие строгие меры тут не помогали, и даже непримиримый Катон считал, что с политиками ничего поделать нельзя. Такова уж их природа… И все же римские законы, государство старались держать их в строгих рамках закона.

    В эпоху империи гражданское и уголовное законодательства расширились. Так как преступлений стало больше, то и судопроизводство усложнилось… Среди уголовных преступлений наиболее сурово преследовались такие, как измена государству, казнокрадство, вымогательство, подкуп, убийство, сопротивление властям, насилие, возбуждение мятежа. В 149 г. до н. э. была учреждена особая комиссия по преступлениям о вымогательстве, затем были учреждены и другие постоянные комиссии… Наказание за преступления состояло в лишении жизни, свободы, права гражданства и состояния, в денежной пене. Степень наказания зависела от характера преступления и общественного положения подсудимого. Однако обвиненные могли избежать смертной казни, если добровольно уходили в изгнание. Существовало такое наказание, как исключение из римской общины. Осужденный должен был оставить отечество, в противном случае его мог убить безнаказанно любой гражданин, ибо он уже оказывался вне защиты законов. Сравнивая наказания, которым подвергались римляне во времена республики и империи, скажем: в эпоху республики строгость нравов делала в какой-то мере излишней особую строгость. Потере, ограничению прав гражданин подвергался в том случае, если он попадал в плен к неприятелю (на время плена), в кабалу за долги или в виде наказания за какое-либо важное преступление (уклонение от воинской повинности, от платежа податей, за сношение с врагом и т. д.). Самым суровым считалась продажа в рабство, выдача неприятелю, а менее суровым – изгнание, административная высылка с сохранением прав гражданства, опала.

    В целом форма имперского правления для того времени оказалась наиболее адекватной и удобной для большинства населения если не всей ойкумены, то по крайней мере Рима. В римских установках была своя мудрость. Римляне умели не только побеждать, но, главное, они извлекали пользу из своих побед. Власть в провинциях имела четкие и разумные границы. Во-первых, она не была нигде постоянной. Руководители провинций менялись и строго контролировались Римом. Во-вторых, важные посты не продавались. В-третьих, такой чиновник жил на жалованье и не мог извлекать личные доходы из поста, превращая его в синекуру. Законы римлян были достаточно строги. Это и многое-многое другое делало римское государство устойчивым. К тому же провинциалы могли стать гражданами великой Империи. Многие к этому упорно стремились, считая за честь носить звание римского гражданина. В итоге в течение I в. н. э. римская гражданская община превратилась в унифицированное италийское государство, а жители Италии обрели права римских граждан. Цезарь и Антоний, Август и Клавдий являлись не только принцепсами граждан Италии, но и императорами обитателей Империи. За столетие после эры Юлиев-Клавдиев процесс приобрел такие масштабы, что Марк Аврелий уже подумывал о распространении рим-ского гражданства на всех провинциалов. Одной из сильных сторон Империи было и то, что главной структурной единицей имперского управления был все же не бюрократический аппарат – самоуправляющаяся гражданская община (колония, муниципий). Сам аппарат Империи был довольно невелик. Во всяком случае, у провинциальной знати после эдикта императора Каракаллы (212 г.) появилась возможность на полных правах включиться в общественную жизнь империи.

    Пьетро Баратта. Правосудие. Летний сад


    Римское право первых веков новой эры (это уже период империи), по словам К. Маркса и Ф. Энгельса, «наиболее совершенная» форма права, покоящегося на частной собственности. Причем наиболее разработанной и ценной частью среди отраслей римского права было частное право. Ульпиан дал классическое разграничение публичного и частного права: «Публичное право есть то, которое относится к положению римского государства; част-ное – которое (относится) к пользе отдельных лиц». Иначе говоря, частное право (ius civile) – это нормы права, защищающие интересы отдельного лица или лиц в их взаимоотношениях с другими людьми (семейные отношения, собственность, наследование, обязательства сторон и т. д. и т. п.). Первоначально, в древнейший период Рима, полноправными людьми признавались лишь римские граждане. Тот, кто не входил в общину, рассматривался как бесправный. Их относили к врагам («hostes») и на них не распростанялась защита общества. К началу новой эры по мере расширения границ Империи потребовалось расширить и границы права, ибо в Римскую империю стали входить муниципии, колонии, общины и провинции. Расширялась и торговля между различными частями империи и другими странами. Все это требовало признания сторонами прав собственности, права заключать договора, подтверждать их и нести ответственность за сделки. Потребовалась и тончайшая разработка отношений простых товаровладельцев (купли, продажи, ссуды, долга, договора и прочих обязательств). Поэтому для регламентации всех этих норм во взаимоотношениях между римлянами и не-римлянами выработалась особая система частного права – «право народов» (ius gentium). Как пишут специалисты, точность формулировок, ясность построения и аргументации, глубокая жизненность, конкретность, практичность права и, разумеется, полнейшее соответствие юридических выводов интересам римской властвующей элиты – вот отличительные признаки частного римского права.

    Фемида. Вазопись V в. до н.э.


    Какого-то резкого разрыва в общественном строе ранней и начала поздней Империи не произошло. Основные принципы организации имперского общества в позднеантичный период сохраняли дух гражданственности и правопорядка. Та мощная правовая база, которая сформировалась в I–III вв., подкрепляла общие положения. Началом поздней античности считается год 212, когда Каракалла распространил гражданские права на большую часть жителей провинций. Это решение Аврелий Виктор объяснил так: «Ради укрепления и распространения римского права обладание им предоставлено многим чужеземцам…» Возьмем пример Испании. Тут наблюдался бурный процесс романизации. Район долины Бетиса стал областью, почти полностью романизованной. Племя турдетанов, обитавшее тут, приняло латинский язык и забыло свой собственный. Латинский язык был языком администрации, судов, религии, торговли, равно как и языком межэтнических сношений в туземной среде. Наряду с двуязычными надписями на местных монетах все чаще появляются латинские легенды. Тут почти не осталось следов местной религии, действуют устроенные по римскому образцу школы (в одной из них учился и Сенека). Все население Испании составляло в начале I в. до н. э. 5–6 миллионов человек. В романизованных зонах проживало около половины, то есть 2,5–3 миллиона. Причем в Бетике жило около 100 тысяч римских граждан. В других же зонах сохранялся местный язык, своя культура и искусства. Местное население привлекалось к работам на рудниках. Важным итогом романизации стало и распространение городской системы управления. Хотя большая часть Пиренейского полуострова (внутренние и западные районы Ближней Испании) находилась в частичном владении Рима, тут все же стояли римские легионы. Отсюда шла в Рим военная добыча, эти области облагались налогом. Римляне распространяли свою власть на все туземные территории. В результате мелкие поместные царства исчезли. Акцент на районы Бетики был вызван тем, что именно тут находились богатейшие запасы меди и серебра. По Страбону, четверть медной руды Бетики составляла чистая медь, а хозяева серебряных рудников добывали в день эвбейский талант, т. е. 26 кг чистого серебра. Плиний говорит о двух рудниках этой области, из которых один давал 400 тысяч, а другой – 200 тысяч фунтов металла в год. Эти богатства отправляли в Италию через южные порты (Гадес). Большим спросом в Риме пользовалось и испанское вино. Таким образом, разработки полезных металлов, интенсивная торговля, рост городов, содержание солидной оккупационной армии римлян в Испании, рост числа рабов и пополнение колонистов, участие местного населения в войнах и экспедициях Рима (в качестве вспомогательной силы), получение ветеранами земель, все новые потоки людей, устремлявшихся из внутренних районов страны в города, – все это ускоряло процесс романизации.

    Мозаика богатого дома. Палестрина


    На понятие права, выработанное римлянами, сильное влияние оказало учение стоиков об общем естественном законе. Стоики рассматривали все мироздание как своего рода естественное государство, что установлено самой природой. Люди должны жить в согласии с природой, руководствоваться ее законами и быть добродетельными: мудрыми (знать то, что согласно с законами природы, а что нет), мужественными (понимать, на что можно посягать, а на что посягать нельзя), умеренными (различать, что следует удержать у себя, а от чего лучше отказаться) и справедливыми (уметь распределять внешние блага сообразно с достоинствами людей). Стоики видели в человеке не только гражданина какого-то отдельного «малого государства», но и гражданина «всего человечества».

    В этом смысле правовая деятельность Рима заслуживает самого пристального внимания. Естественное право, как считали крупнейшие римские юристы (Гай, Пипиниан, Павел, Ульпиан, Модестин и др.), воплощало в себе ряд требований справедливости. Оно выражало ту основополагающую идею, что право вообще справедливо. Весомым считал вклад римлян в правовую культуру человечества известный российский юрист И. В. Михайловский. В «Очерках истории права» он назвал римлян классическим народом права. И если у них тем не менее не было настоящей науки права, если у них общие теоретические построения были слабы, продолжал автор, то это главным образом объясняется преобладанием чисто практической деятельности над теоретической и довольно-таки слабым развитием философии: «Ничего самостоятельного в этой области римляне не дали, а результаты греческой философии восприняли чисто эклектически».

    Несмотря на некоторые неблагоприятные условия, римляне все же оставили в области права немало глубоких идей. Оставляя в стороне известную ценность римского гражданского права как прагматического источника, остановимся на результатах их мысли, важных для философии и методологии права… «Прежде всего необходимо отметить, что впервые в римском праве человек появляется как самостоятельный деятель, человеческая воля, свобода – как главный фактор. Римские юристы воспользовались результатом стоической философии и развили учение о jus naturale. Это – право, выражающее порядок жизненных отношений, установленный природой, порядок, вытекающий из природы человека, природы вещей и природы отношений. В этом учении выражена чрезвычайно важная мысль, а именно: жизненные отношения имеют свою естественную природу, они заключают в себе указания на то, как надо формулировать соответственную юридическую норму. Законодатель должен подметить и выразить эту скрытую, естественную норму. Кроме этой «природы вещей» римляне в своих воззрениях на jus naturale пользовались как руководящими началами: 1) общностью данного правила всем народам и 2) чувством справедливости. Источники римского права изобилуют ссылками на естественное право, имеющее всеобщий характер и притом характер обязательный… общеизвестные места Дигест доказывают воочию, что римские юристы видели в естественном праве далеко не только чисто теоретические построения, проекты идеального права». Другое дело – как римские юристы применяли это открываемое ими естественное право в повседневной жизни…

    Римский зал. ГМИИ


    Колонны римского права были установлены столь основательно и прочно, что на них воздвиглось все здание последующего европейского законодательства. В случаях коллизии норм положительного права с естественным римские юристы никогда не проповедовали ничтожности соответственной нормы, продолжает Михайловский, они никогда не нарушали принципа законности. Осторожно и медленно путем толкования, фикций вводили в жизнь положения естественного права, оставаясь всегда на почве положительного. «Например, никто из них не отрицал законности рабства, хотя и признавал противоречие его естественному праву. Отсюда – медленная работа юристов, направленная на постепенное смягчение действующего права путем толкования всех сомнений в пользу естественного права. В результате – появление (в Риме. – В. М.) целого ряда норм, ограничивающих власть господина над рабами и облегчающих получение ими свободы… Резюмируя сказанное о естественном праве в Риме, мы находим следующие черты, характеризующие это право: 1) вечность, неизменность и разумность; 2) оно – основа положительного права и 3) оно – критерий для его оценки и надлежащих улучшений. В сущности, это понимание тождественно с греческим». И если, как увидим, несправедливость все же продолжала править миром, то это означало лишь своеобразное понимание древними законов права.

    В области международных отношений нет ни одной идеи, которая в зародыше не встречалась бы ранее – в классическую эпоху. Римляне пытались соблюдать право войны, верность слову, свои клятвы (даже по отношению к противнику). Если клятвы нарушались, виновный выдавался врагу. Так, подобное случилось с Луцием Манлием и Луцием Миртилом, которые избили карфагенских послов и были затем увезены в Карфаген. По совету фециалов, учрежденных Нумой Помпилием, Квинт Фабий Амбуст, убивший галла до официального объявления войны, подлежал выдаче галлам. Но римская толпа воспротивилась законному акту. Фециалы управляли внешними сношениями, ведали обрядом возвещения и объявления войны. О ненадежности договоров свидетельствовало уже то, что при их заключении не требовали ни поручителей, ни заложников, только одной клятвы о том, что в случае нарушения договора гнев Юпитера поразит весь римский народ. Видимо, эти клятвы нарушались, причем не однажды, раз с тех веков пришла к нам известная формула: «Хочешь мира – готовься к войне».

    Пьетро Баратта. Милосердие. Летний сад


    В целом система как таковая, как правовой инструмент международного права, которая бы гарантировала его выполнение, отсутствовала. Древний мир не был готов признавать иные аргументы, кроме силы. В основе противоречия лежала убежденность в том, что истинное право может применяться только к своим, и только к знатным, свободным и богатым. Ведь даже умнейшие головы Эллады и Рима отрицали наличие равенства между ними и «варварами». Сократ говорил, что «греки настолько же выше варваров, насколько люди выше животных». Другой мудрец, Аристотель, цитируя Еврипида, прибавлял, что «варвар по природе то же, что и раб». В том мире, где раб никогда не был субъектом права, он не мог считаться полноправным. Вспомним хотя бы о том, какой яростью преисполнялись спартанцы, слыша речи даже о теоретической возможности предоставления минимума прав рабам-илотам. Право служит «своим». Фукидид отмечал, что главный и решающий фактор права – достижение преимущества государства любым способом и путем. И тут цель оправдывает средства. В Риме слово «иностранец» и «враг» являлись почти синонимами. В отношении врагов не могло существовать никаких правовых норм. Даже в более позднюю эпоху к ним прилагалось определение – «mars exlex» (то есть «беззаконной войны»). Тит Ливий формулирует так римский взгляд на эту проблему: «Что бы я ни сделал с врагами, право войны меня оправдывает». При таких нравах и порядках смешно было бы говорить о каких-то мирных отношениях, о равноправии меж странами, чувстве солидарности и проч. и проч. Разумеется, существовали союзы и некие взаимоотношения между субъектами права, но все это носило поверхностный, второстепенный характер. Каждый знал, что главное – это сила. Поэтому и священные ворота бога Януса, храм-арка, закрывавшиеся только в мирное время, чуть ли не на протяжении всей римской истории оставались открытыми (закрывались дважды – до Августа, трижды – в годы его правления).

    Трон знатного римлянина


    В отношении собственного народа римляне старались строго придерживаться рамок разработанного законодательства. Греки и римляне многое дали миру в плане разработки последующей юридической теории и практики. В частности, Ю. Ланге в работе «Vindiciae contra tyrannos», или «Возмездие тиранам» (1569), использовал греко-римское понятие государственного договора для оправдания сопротивления при нарушении монархом божественных законов или же при подавлении им народа. Эта теория вплоть до Французской революции служила основой всех политико-юридических построений нового устройства государств. Она также, отмечает В. Дильтей, была творением древности, возникла в эпоху греческого просвещения в условиях насилия, как бы перманентной революции, опустошавшей греческие полисы в период Пелопоннесской войны. Платон дал классическое изображение этой теории, а римские юристы внесли свою лепту.

    Несовершенство римского права изначально определено уж самим характером римского владычества. Там, где воцаряется как единственная и полновластная сила всемирная империя (будь то Рим, Карфаген, Македония, США, Россия, Китай, евреи или мусульмане), там мира и спокойствия нет. Это невозможно в силу взаимооотношений между субъектами и объектами права, о чем говорит вся мировая история. Таубе в книге «Христианство и международный мир» писал, что единая всемирная империя, означала, конечно, невозможность международного общения и права, ибо мировое государство и международное право – понятия, исключающие друг друга. Правда, установившийся таким образом внутри всего круга народов бассейна Средиземного моря тогдашний мир – «pax romana, pax festa» («римский мир – мир прочный») – явился для подчиненных Риму народов цивилизующим фактором немаловажного значения. Однако с международно-правовой точки зрения это был фактор, конечно, отрицательный. Ведь этот мир держался только мощью легионов. Он хрупок и ненадежен, ибо был принят под дамокловым мечом Рима. Поэтому и на границах продолжалась «вечная война» «варваров» с «цивилизованным» Римом. Тысячу раз прав М. Таубе, говоря, что покоренные народы с полным правом могли бы бросить в лицо империи слова: «Вы подлецы и лицемеры!» Или же слова Тацита: «Грабители мира, которых не мог насытить ни Восток, ни Запад, превращают все в пустыню – и зовут это миром». Разве не то же говорят сегодня многие в адрес США? Америка, и это очевидно, стремится вынудить мир признать волю ее империи – Pax Americana.

    Римские законы не являлись чем-то незыблемым, как и законы Греции. Они со временем претерпевали эволюцию. В ранний период истории, при Республике, Римское государство в какой-то мере еще можно было отнести в правовом смысле к типу «народного государства» (Полибий). Формально власть сената и консулов была подчинена тогда народным представителям. Однако уже тогда правильнее было говорить о внешней форме власти, своего рода ограниченной монархии. То же мы видели и в Македонии, ибо цари там приобрели власть не насилием, а по закону. «Македоняне привыкли жить под царской властью, но под сенью большей свободы, нежели прочие народы» (Квинт Курций). То же видим у греков и римлян в начальный период их истории. Гераклиды, основав свое царство, вынуждены были управлять в пределах, предписанных законами. Пока это было так, пока они держались своих обязательств в отношении своего народа, они сохраняли в их руках и царство. В то же время восточные народы находились всегда в безусловном полном подчинении у своих царей, считая это положение в порядке вещей. Римляне изгнали Тарквиния Гордого за гордыню, чтобы слишком много не брал на себя. Восток же, полагали римляне, не мыслил жизни без гнета и раболепия. У Аристотеля в «Политике» сказано: «Обитатели Малой Азии терпеливо переносят неограниченное владычество». Тит Ливий писал: «Сирийцы и прочие азиатские племена рождены для рабства». Батав Цивилис обратился к галлам с такими словами: «Рабство составляет удел Сирии и Азии, и покорного своим царям Востока» (Тацит). Так же относились к своим царям и евреи, хотя им присущ бунтарский дух (их не назовешь раболепными). Понятно, что при таких взаимоотношениях народ платил царям той же монетой.

    Греческий стиль в Риме


    Римляне, греки, македоняне, германцы, скифы проявляли твердую готовность к разумному повиновению, но могли и убить царя в случае нарушения им своих обязательств. Впрочем, убийство тирана или правителя тут не главное. Главное другое – ответственность царя, цезаря, консула, императора перед государством и народом. В случае с западными державами уровень такой ответственности был там всегда выше, чем на Востоке. Безусловно, это огромнейший плюс для народов, имевших традицию племенной демократии (в той или иной форме). Галлы и германцы тоже имели царей и королей, обладавших временным правом на царство. У них был авторитет, но не безграничная власть над своим народом.

    Другое дело Восток, где воцаряется сатрапия, которая ни за что не отвечает в принципе. В «Персах» у Эсхила Атосса так говорит о персидском царе: «Он не ответственен пред государством». Гельвеций в труде «О человеке» отмечает: «Римляне воевали сто лет с вольсками; им потребовалось пятьсот лет для завоевания Италии; но достаточно было им только показаться в Азии, как она покорилась им. Могущество Антиоха и Тиграна рухнуло при их появлении, подобно тому как рухнуло могущество Дария при появлении Александра». Рим так ее и не покорил.

    Галльский воин


    Как выходят римляне из сложных ситуаций при решении вопросов управления огромным государством? Они не боялись сосредоточить власть в одних руках в тяжелые времена, обращаясь к институту диктатуры. В V–IV вв. до н. э. в Риме преобладали сугубо военные цели назначения диктаторов с summum imperium. Ливий более тридцати раз говорит о введении диктатуры как главной задачи для отражения агрессии. Это не значит, что диктатор не вмешивался во внутренние дела. Правы историки, подчеркивающие, что в Риме с самого начала «носителю экстраординарного империя отводила роль военно-гражданского вождя» (Н. Трухина). Диктатура – эффективный инструмент, и абсолютным большинством античных авторов она рассматривается именно как таковая. Даже уже сам факт назначения диктатора вызывал смятение в стане врагов Рима. Причиной такого назначения диктатора сенатом могли быть не только военные угрозы (за период от 435 г. до 350 г. до н. э. из-за внешней войны было назначено 19 диктаторов), но и внутренняя смута, восстания. Срок деятельности диктатора был ограничен 6 месяцами. Подчеркнем, что диктатор должен был заботиться не о сословных, но о общегосударственных интересах. Такое единоначалие приносило результат.

    Нужно понять, почему многие в Риме и провинциях ратовали за диктатуру и императорскую власть. Республика – прекрасное название. Но на практике оно со временем стало напоминать нечто пустое, оболочку без тела. Тело, разумеется, было, но оно стало неуклюжим и уродливым. Парадоксально, но именно в республи-канский период у покоренных Римом народов менее всего прав. Им запрещалось создавать союзы. Они были лишены минимума политических прав. Рим руководствовался одним правилом – «разделяй и властвуй». Для римской знати завоеванные земли становились собственностью римского народа. Конечно, законы декларировали высокие принципы (на словах). Но кто не знает цену таким декларациям! Конец республиканского периода, когда провинции становились источником бешеных доходов и яблоком раздора, похоже, не вызывал сожаления у населения Рима и всей империи. Не знаю, как уж там насчет «начала новой, более счастливой жизни для провинций», но вот некоторая упорядоченность в управлении все же возникла, когда провинции стали «под охрану императора». Ясно было и то, что управлять такой большой империей демократически в ту пору вряд ли было возможно.

    Аппиева дорога в древности


    И не думаю, что это возможно сейчас… Похоже, уже Цезарь четко понимал, что модель управления, годная для небольшой территории, должна быть в корне изменена при расширении владений. Одно другому не помеха. Учреждая некое подобие автономии, создавая местные собрания, давая им права и льготы, император обрел в лице провинциалов если не друзей, то по крайней мере союзников. Наместники цезарей ощущали бдительное око местного люда и побаивались их глаза. Показательно одно из высказываний той поры. «Наши подданные некогда трепетали пред республиканскими проконсулами, – заявил один из сенаторов, – сегодня императорские проконсулы трепещут перед нашими подданными». Цезари искусно этим пользовались. Плебей мог управлять аристократом, а вольноотпущенник иногда становился более важной персоной, чем сенатор или богач. Императоры умели вести дела и разговаривать с народом. Так, великий Цезарь стал «отцом всех», будучи «никому не сын». Он умел располагать людей к себе. Не зря французский историк Р. Этьен, говоря об Отце Отечества, назвал его «отцом отцов и господином людей», выразил восхищение его политическим умом, достижениями культуры, которые он создал и внедрил в Риме, и без тени иронии заметил, что со смертью Цезаря иные чувствовали себя осиротевшими.

    И все же не стоит переоценивать симпатии провинциалов. Тем более не стоило бы делать из этого ложные выводы о «любви» покоренных народов к цезарям или сенаторам. Ну а как же культ императоров? Как объяснить многочисленные статуи в честь цезарей, консулов, проконсулов (Цезарю, Фламинину, Марцеллу, Сцеволе, Цицерону, Августу)? Ими полнилась вся Империя… Статуи вождям дело понятное. «…мы говорили о том, что императоры всегда были особенным предметом похвал, лести, а подчас и искренней любви для провинций, что почести и благодарности сыпались даже самым худшим императорам, что преклонялись не только пред их земным могуществом, но и чтили их, как богов. Во всем этом, правда, есть много рабского, унизительного для человеческого достоинства, но… император был полный владыка, от которого исходило и добро, и зло. Этого уже достаточно, чтобы внушить полчиненным уважение, смешанное со страхом, чем, в сущности (в большинстве случаев, конечно), и были все эти внешние признаки благодарности, эти памятники, храмы, адреса, забота о которых и была второй функцией провинциальных собраний». Скажем, в Африке concilium воздвиг памятник даже ребенку главы – сыну прокуратора.

    Следы римского былого величия


    Учтем, что большое число статуй посвящено не только персоне императора, но и самому государству – могучему Риму. Подобная реакция в порядке вещей для мира, где власть и сила обожествляются. В азиатских городах издавна ставились статуи, посвященные «силе». Когда же завоевания римлян стали достигать Азии и затронули тамошних греков, те, желая польстить новым владыкам, указали на эти статуи и перевели похожее греческое название как «Рим» (Romae). Хитрые греки заявили, что они давно почитают римскую столицу как свою владычицу и богиню. С этого момента всюду распространился и культ Рима как божества.

    Чтобы юридический акт проник глубоко в недра общества, требовалась жизнь двух-трех поколений. Поэтому хотя процесс шел уже со второй половины II в., система стала реально действующим фактором при императоре Диоклетиане… Процесс уравнения в правах шел неодинаково в Италии и на Балканах с Малой Азией. Италия господствовала политически, а восточные земли находились в подчиненном и угнетенном положении. Основная масса населения тут была лишена гражданских прав. В Италии действовало римское право, на Балканах и в Малой Азии среди провинциалов доминировало преимущественно греческое право. Существование фактически двух центров политической власти и очагов культур, двух типов законодательств, двух центров притяжения, разумеется, ослабляло власть Рима и постепенно расшатывало и саму Римскую империю. Тем более что право не распространялось на чужестранцев… Владеть землей на территории Рима мог только римский гражданин. Отсюда и формула «мое по квиритскому праву». Законы Рима, правда, говорили о равенстве сословий, ибо вовсе не упоминали об их существовании. Однако в действительности разница между регионами и группами граждан, населяющих империю, существовала. И с годами все эти различия сыграют роковую роль в ослаблении устоев Рима.

    Вид на главный алтарь Пантеона


    Эта великая держава устанавливала законы и правила поведения на тысячи лет вперед. И хотя у римлян не было своего Ликурга, но десятки и сотни ликургов выстроили систему известного равновесия и разделения властей. Уже Ромул и цари, казалось бы, создали неплохие законы, отвечавшие духу свободы. А когда цари лишились власти, их место заняли консулы и сенат. Затем возник институт плебей-ских трибунов. В некотором смысле это было уникальное для той поры соединение прав, полномочий, прерогатив аристократов, самодержавия, народа. Макиавелли в «Государе» подчеркнул всю важность подобного союза властей: «Судьба была столь благосклонна к Риму, что, хотя он переходил от правления Царей и Оптиматов к правлению Народа, проходя через вышеописанные ступени и повинуясь аналогичным причинам, тем не менее царская власть в нем никогда не была полностью уничтожена для передачи ее Оптиматам, а власть Оптиматов не была уменьшена для передачи ее Народу. Смешавшись друг с другом, они сделали республику совершенной». То, что Рим просуществовал столько лет, свидетельствует об уникальности его устройства. И лишь в XX в., с высот новейшего времени, Шпенглер дерзнул заявить: «Таким образом, Imperium Romanum предстает уже не уникальным феноменом, а нормальным продуктом строгого и энергичного, свойственного масштабам мирового города, в высшей степени практичного интеллекта и характерной финальной стадией, уже неоднократно повторявшейся, но не идентифицированной до настоящего времени. Поймем же, наконец, что тайна исторической формы не лежит на поверхности и не постигается из сходства костюмов и сцен…» Так где же она? Вероятно, тайна любого большого успеха государства или личности состоит прежде всего в том, что они оставляют после себя истории и человечеству. Каков труд – такова и память!

    Созидательная работа в Римской империи

    У Римского государства было немало и позитивных сторон. Рим обустраивал империю, украшал города, строил дороги. Строительство шло повсюду. Ведь не случайно Рим назван «мировым городом». Афиней называл жителей Рима даже «народом вселенной», говоря, что без ошибки можно было бы назвать Рим и «выжимкой вселенной». Напомним, что ко II в. н. э. население Рима составляло около 1 млн жителей, а все население греко-римского мира 50–60 млн человек. Поэтому действительно, глядя на Рим, можно было одним взором окинуть «все города мира», как бы разместившиеся в нем. Многие из посетивших этот город легко могли бы тут по разным приметам увидеть: и «золотую Александрию», и «прекрасную Антиохию», и «великолепную Никомедию», не говоря об Афинах. Так, Афиней подчеркивает: «Мне дня недостало бы, возьмись я перечислять все города в небесном граде римлян, – не хватило бы и всего календаря – настолько Рим многолик! И целые народы поселились в нем, собравшись в одно место, – не говоря о прочих, назову каппадокийцев, скифов, понтийцев». Град Мира!

    Старая Аппиева дорога в наше время


    При Августе построен «Большой цирк», рассчитанный на 150 тысяч зрителей. Дорожная сеть империи составляла более 80 тысяч километров, а если взять все дороги, созданные за 200 лет, называют цифру и вовсе поразительную – 300 тысяч километров! Одной из самых известных дорог была знаменитая Аппиева дорога, прекрасно сохранившаяся до сих пор, которая начинается у Терм Каракаллы. Она как бы открывает Риму «окно на Восток». Виа Аппиа – одна из старейших дорог мира, прозванная «regina viarum» («царица дорог»). Постройку ее в 312 г. до н. э. начал римский государственный деятель Аппий Клавдий. Затем дорогу дотянули до Бриндизи. После падения Империи дорога была заброшена, о ней почти забыли, «открыв» вновь в эпоху Ренессанса. Когда-то в мире говорили: «Все дороги ведут в Рим». Впрочем, не только в Рим. Например, из Карфагена в Марокко (через нынешний Алжир) шла непрерывная дорога длиною в 2 300 км. Строились храмы, выполнявшие не только религиозные, но и иные функции. Храм Артемиды в Эфесе превращен жрецами в банк, где хранились богатства знати. Конечно, нельзя не сказать еще об одном из чудес Рима – грандиозном римском Пантеоне.

    Интерьер Пантеона


    Пантеон построен до начала нашей эры Марком Агриппой в честь императора Августа – и в 120 г. новой эры (при Адриане) обрел современные формы. Из всех известных античных памятников он дошел до нас в наилучшей сохранности. В этом памятнике привлекает гармоничное сочетание фронтального портика с тимпаном, что как раз и характерно для греческих храмов, с круглым корпусом. Такая же форма была принята и для римских бань. Его полусферический купол превышает высотой даже купол собора Св. Петра. Диаметр основания и высота здания равны (43 м). Храм отличает удивительная ясность, легкость пропорций. В Пантеоне захоронены останки многих выдающихся художников Италии (Рафаэль, Каррачи).

    В Риме вы видите и великолепные мавзолеи… Все прочие своими размерами превосходит изумительный мавзолей Адриана. Правда, по тому, что осталось от него, трудно составить представление, каково было сие сооружение в древности. Византийский историк Прокопий оставил нам его описание. Это был наиболее значительный после Колизея памятник римской архитектуры. Мавзолей имел квадратное основание, на котором возвышалась высокая башня, украшенная дорическими колоннами, статуями и нишами для эпитафий по умершим. На вершине башни находилась колоссальная скульптурная группа из бронзы, изображавшая Адриана на квадриге. Стены огромной толщины облицованы благородным мрамором. Здесь потом захоронят останки целого ряда римских императоров – до Каракаллы включительно. Мавзолей был свидетелем многих событий истории, был укреплен и превратился в настоящую крепость на Тибре.

    Мавзолей Адриана


    Безусловно, Рим способствовал развитию ремесел, подъему промышленности, разделению труда. В трактате Катона сказано: «Лучшие плуги изготавливаются в Риме… В Капуе и Ноле следует закупать ведра, амфоры для масла, ковши для воды и вообще медную посуду… канаты же для прессов следует приобретать в специальной мастерской Гая Менния, сына Луция, в Венеафре». Однако занятие ремеслом (что собственно и создает общественное богатство) считалось делом презренным и ничтожным. К ремесленникам знать относилась как к мужланам и невеждам. И все же это не мешало вести большую и успешную созидательную работу по обустройству империи. Вечный город, да и другие города империи требовали внимания. Возникла пожарная служба, насчитывавшая в Риме 7 тысяч человек. Учредил коллегию пожарных Плиний Младший, бывший при Траяне легатом и куратором города. Основа водопроводной системы Рима сохранилась до наших дней. «Если бы, – писал Плиний, – кто-нибудь захотел измерить все количество воды, текущей для общественного употребления в банях, прудах, каналах, дворцах, садах, пригородных имениях, измерить те расстояния, которые она протекает, сооруженные арки, прорытые горы, сровненные долины, то он должен был бы сознаться, что во всем мире никогда не было ничего более достойного удивления». Римляне строят акведуки, мосты, бани, театры и т. п.

    Колизей в XIX в.


    В 75 г. н. э. при императоре Веспасиане приступили к строительству Колизея (окончен в 80 г. н. э. при Тите). Его создали на месте искусственного озера в садах «Золотого дома» Нерона, одного из самых знаменитых памятников эпохи Римской империи. Свое название он получил от латинского слова colosseum – «колоссальный». Считают, что это определение первоначально относилось не к амфитеатру, а к стоявшей рядом огромной 30-метровой статуе императора Нерона, изображенного в образе бога Солнца. Колизей превосходил все, что до той поры было создано римлянами. Поэтому римский поэт Марциал назвал его чудом света. Строили его рабы и военнопленные из покоренных Римом стран, включая евреев, захваченных в 70 г. н. э. после покорения восставшей Иудеи. Эта стройка века шла днем и ночью под руководством архитектора Квинтия Атерия. Колизей (амфитеатр Флавиев) мог одновременно вмещать до 50 или даже 80 тысяч человек.

    Колизей сегодня. Вид сверху


    Здание, покоившееся на мощном каменном фундаменте толщиной в 13 метров, спроектировано удобно для зрителей. Внизу находилась напоминающая эллипс чаша арены. От нее отходило 80 радиальных стен, пересекающихся семью кольцевыми. На каркас этой конструкции опирались ряды зрительных мест, куда зрители попадали через 80 входов и выходов. При строительстве Колизея использовались различные материалы: сиденья были мраморными, радиальные стены арены – из туфа, концентрические – из травертина, некоторые арки – из кирпича. Для облицовки здания применялись мраморные плиты и мозаичные панно. Амфитеатр имел три уровня: на первом из них, на широком подиуме, располагались ложа императора и мраморные кресла сенаторов. Далее шли три яруса мраморных скамей, предназначенные для свободных граждан Рима. Выше располагались деревянные сиденья и галерея со стоячими местами – для прочей публики. В проемах арок второго и третьего ярусов стояли мраморные статуи. Арена Колизея имела деревянный подвижной пол, который мог опускаться и подниматься (обычно засыпаемый песком). Еще ниже находились подземные галереи, откуда по специальным ходам попадали наверх все действующие лица устраиваемых тут спектаклей и празднеств. С помощью подходившего к зданию ответвления водного акведука пол мог заполняться водой. И тогда на арене Колизея устраивались «морские битвы». Размеры арены были таковы, что на ней одновременно могли находиться до 3 тысяч гладиаторов. По сути, это был театр, равного которому тогда не было в мире… Торжества в честь открытия Колизея продолжались ровно сто дней. По случаю праздника было убито масса гладиаторов и 5 тысяч диких зверей. В 249 г., во время празднеств по поводу тысячелетия Рима, на арене Колизея погибли тысячи гладиаторов, 40 диких лошадей, 20 диких ослов, 60 львов, 10 тигров, 30 леопардов, 10 жирафов, 32 слона, 6 гиппопотамов и несколько зебр. За всю историю Колизея тут погибло 80 тысяч людей – ради потехи толпы! Кровавые зрелища были запрещены императором Гонорием в 405 г. н. э. Поводом для запрета послужил поступок христианского монаха Телемаха. Тот бросился на арену остановить убийство, но был растерзан жаждущей зрелищ разъяренной толпой.

    Форумы в Риме


    Запад воспел этот триумф созидательной миссии Рима. Шпенглер восторженно писал о римлянах, творцах знаменитых сооружений: «Я предпочитаю римский акведук всем римским храмам и статуям. Я люблю Колизей и гигантские своды Палатина, поскольку еще и сегодня коричневыми массами своих кирпичных конструкций они являют взору доподлинный рим-ский дух, грандиозное практическое чутье их инженеров. Они стали бы мне безразличны, если бы все еще сохранялась пустая и надменная роскошь цезарей с ее вереницами статуй, фризами, вычурными архитравами». Даже недруги признавали заслуги Рима… «Работы этого народа все-таки достойны удивления, – говорил еврей Р. Иуда бар-Илаи. – Они устраивают форумы, строят мосты, сооружают термы». Хотя собеседник возразил: «Велика заслуга! Для своей пользы это делается: форумы для помещения лупанариев; бани для забавы; мосты для взимания платы». Слова эти не совсем верны: бани и водопроводы, акведуки и дороги строились, конечно, не для забавы. Нужно было не только воевать, но и созидать, сохраняя жизнь в огромном теле империи. Лица «инженерной» профессии (строители и гидрологи, дорожники и инженеры, скульпторы и оружейники, торговцы и пекари) были отнесены к «неблагородным» специальностям (artes non liberales). И тем не менее если посмотреть на ту работу, что проделана на просторах Римской империи, поневоле усомнишься в неуважении к труженику. Согласимся с Н. Морли, что в книге «Метрополия и захолустье: Рим и итальянская экономика в 200 г. до н. э. – 200 г. н. э.» подчеркивает созидательную миссию Рима.

    Термы Диоклетиана


    Вершиной античной бытовой культуры и технологии, на наш взгляд, явились бани… Римляне строили их везде, где только было можно (во Франции, Англии, Испании, на Рейне и по Дунаю, в Египте и Африке). Возникнув накануне Троянской войны (1260 г. до н. э.), из год в год они все более расстраиваются и совершенствуются. Даже в маленькой Помпее было две бани. Греки и римляне любили чистоту духа, как и чистоту тела. Дело еще и в том, что омовение в бане было необходимостью. Рим в то время представлял собой скученный и довольно грязный город. В городе были фонтаны и была вода, но не в изобилии. Дома люди обычно споласкивали лицо, скребли лицо железной бритвой (стали не знали, как не знали еще и мыла) и шли по делам. Намотавшись по жаре, все в поту, они смывали пот и грязь в бане. В Риме к концу I в. н. э. насчитывалось 170 общественных бань, принадлежавших городу или частным владельцам. А в IV в. н. э. в том же Риме имелось уже около тысячи бань, в каждом районе их было от 60 до 80. Имелись они и в захолустных городках, и в селениях. Поход в баню значил многое для римлянина. Агриппа завоевал благодарность римлян, когда в бытность эдилом, предоставил гражданам даровое посещение бань в течение всего года, уплатив из собственных средств годовой доход владельцам.

    Женские бани


    Они говорили: «Бани, любовь и вино – до старости жили мы вместе». Нечто вроде популярной пословицы: «Воздух, баня и вино – всё на радость нам дано». Известно, что уже Гомер описал посещение Одиссеем банных чертогов Цирцеи. Ратовал за развитие общественных бань и Платон. Гиппократ сравнивал бани с курортом, справедливо считая их местом наивысшего наслаждения тела и духа. Особенно преуспели в литургии тела и духа римляне. Бирт отмечал пристрастие римлян к баням: «Это было доведенное до крайности, утонченное наслаждение чистотой, к которому не может хотя бы отчасти приблизиться наше время».

    П. Рубенс. Союз Земли и Воды


    Выстроенные в центре Рима, посреди Марсова поля, бани были отделаны дорогим египетским мрамором. Стены украшены веселыми сценами и стихами нескучного содержания… В тексте «Бани, любовь и вино – до старости жили мы вместе» автор поставил слово «бани» впереди по требованию гексаметра. Но и по своему значению они занимали первое место в жизни древнего римлянина. Ежедневное посещение бани вошло в обычай с I в. н. э. Это предписывалось и требованиями гигиены. На юге ойкумены, где жаркое солнце вызывало обильный пот, особенно в городах, где большая теснота и скученность, бани – не роскошь, а необходимость. Довольно часто вместе мылись мужчины, женщины и дети.

    Порой посещение бань разными полами как-то упорядочивалось (женщины – в первую половину, мужчины – во вторую половину дня). Были любительницы-женщины, которые предпочитали мыться с мужчинами, о чем пишет Марциал (мылись «вместе с юношами и стариками»). Такие эмансипированные дамы то и дело мелькают на страницах произведений Марциала и Ювенала. Даже Плиний восклицал, взывая к тени Фабриция: «О, если бы он увидел… женщин, которые моются вместе с мужчинами!» Чтобы не было места соблазну и разврату при посещении бань, император Адриан установил «раздельное мытье для мужчин и женщин». Но порочная натура человека известна. Все вскоре забыли о запрете. Запретный плод особенно сладок. Марку Аврелию пришлось снова «воспретить совместное мытье». Но Гелиогабал не только вновь разрешил его, но сам всегда мылся вместе с женщинами. Александр Север вновь запретил смешанные бани. Так что борьба «моралистов» и «нудистов» шла в Риме с переменным успехом.

    Римские амулеты-фасцинумы из Геркуланума


    Помимо прочего, по воззрениям тогдашней медицины, бани принадлежали к числу действенных врачебных средств, и при лечении некоторых болезней без них нельзя было обойтись. В Древнем Египте и Древней Греции были известны и широко использовались в медицинских и терапевтических целях 14 видов вод (пресная, морская, минеральная, кислая, щелочная), и каждую применяли для лечения разных видов заболеваний. Так, императора Августа его личный врач, Антоний Муза, лечил от неврастении и ожирения специальными ваннами, а для укрепления здоровья рекомендовал пить специальные целебные воды. Говорят, он даже спас от алкоголизма великого Горация, давая ему пить морскую воду.

    Мозаика терм Каракаллы


    В Риме с 1,3-миллионным населением уже во времена Августа насчитывалось 865 общественных и 800 частных бань. Общественные термы (их создатель – Меценат) работали днем и ночью, и плата за вход была невысока. Народ по достоинству оценил эти «телесные чистилища». На одной из плит терм кто-то нацарапал игральную доску, а в ее клетки вписал такую вот «формулу жизни»: надо «охотиться, мыться, играть (в кости), смеяться – это вот жизнь». Каждый отделывал свою баню по своему вкусу. Богачи превращали бани в подлинные произведения искусств: декорировали бани колоннами и статуями, устраивали искусственные водопады, инкрустировали, облицовывали мрамором, заказывая дорогую мозаику для пола («мы дошли до такой прихоти, что желаем ступать только по драгоценным камням»). Наибольшей роскошью отличались, конечно, императорские бани. Первые термы в Риме выстроил Агриппа. Он завещал их в бесплатное пользование римскому населению. Рядом с ними на Марсовом Поле построил термы Нерон. Недалеко от них находились термы Тита и Траяновы термы. Были еще и термы Каракаллы, лучше всего сохранившиеся, занимавшие площадь около 50 га, включавшие огромный плавательный бассейн, галереи с различными типами ванн, двор для занятий спортом. В банях могли принимать водные и парные процедуры одновременно 1800 человек. Термы Каракаллы, где была еще и библиотека, считались достопримечательностью Рима V в. н. э.

    Победа венчает Каракаллу


    Еще более грандиозным сооружением считались термы Диоклетиана. Помимо огромного бассейна и 3 тысяч ванн, в которых одновременно могли находиться до 3600 человек, тут были прекрасные сады и библиотека. Бани работали таким образом: внутри стен и под полом по медным трубам циркулировала горячая вода, нужную температуру поддерживали с помощью громадной печи, которую топили сотни рабов. Сток воды осуществлялся по специальным серебряным желобам, так как серебро обладало обеззараживающим свойством. Термы стали любимым местом времяпровождения граждан Рима: здесь слушали музыкантов и ораторов, восхищались гимнастами, поэтами, торговали, вкушали напитки и яства, занимались спортом. Для любителей книг тут имелись библиотеки. Поэт Марциал, перечисляя то, чем, на его взгляд, особенно привлекательна и хороша жизнь, называет наряду с любимыми избранными книгами и римскую баню. Говоря иначе, римские бани представляли собой одновременно театр, стадион, оздоровительно-культурный центр, концертный зал и политический форум. Рим имел особый вкус к строительству. Относительно строек Домициана Плутарх говорил: стоит взглянуть на колоннаду его дворца, на одну из бань или на покои любовницы, как хочется воскликнуть в адрес создателя: «Тебя нельзя назвать ни благочестивым, ни честолюбивым – ты болен: у тебя есть страсть строиться; как и известный Мидас, ты хочешь превращать все в золото и мрамор». Похвальное качество – превращать все, что можно, в красивые и полезные сооружения…

    К слову сказать, и наши далекие предки очень уважали бани… По словам того же Геродота, у скифов уже существовали прообразы бань (обтянутая войлоком юрта, в которой стоял чан с горячей водой, куда бросали раскаленные камни). На камни сыпали семена конопли. И поднимался такой сильный и духовитый пар, какого, по мнению Геродота, «…никогда не бывало в греческой паровой бане». Мифы и летописи древних славян говорят, что боги черпают свою силу в бане. Даже происхождение человека, по мнению первых русичей, тесно связано с баней. Русские строили бани по приницпу древнегреческих, с соблюдением принятых в Греции лечебных процедур. Такие бани назывались заведениями «для немогущих». Это отражено и в Уставе великого князя Владимира в 966 г. Хотя русские, в силу мест их обитания, создавали бани как «дома из дерева».

    Термы (реставрация по Виоле де Дюк)


    Мраморные и каменные бани появились у нас довольно поздно. Как известно, приехавший в Россию шотландский архитектор Чарлз Камерон (1743–1811) тут выстроил не только Павловск, Адмиралтейство, царскосельские залы, но и создал знаменитые «Термы римлян». Он более всего другого гордился термами в Царском Селе, которые считал самым дивным своим произведением. В них он воплотил всё, чем восхищался в молодые годы, производя раскопки древних терм в Риме. В так называемых агатовых комнатах он поместил на первом этаже Царскосельских терм теплые и холодные ванные помещения с комнатами для отдыха и массажа, на втором этаже – залы для занятий и бесед и библиотеку для отдыха интеллектуалов. Агатовые комнаты соединил с дворцом висячим садом, разросшимся до высоты второго этажа. К его саду примыкала большая галерея, названная позднее имемем Камерона (с нее удобно смотреть на иллюминации, гуляния в парке и на озере). С галереи вниз шла лестница с пологим пандусом.

    По мере роста богатств менялись постройки, принадлежавшие состоятельным римлянам. Так, восхищаясь простотой бани Сципиона, Сенека писал о термах: «Человек сочтет себя жалким бедняком, если по стенам его бани не вставлены сверкающие большие круги драгоценного мрамора, если александрийский мрамор не отделан инкрустацией из нумидийского, если бассейны, куда мы опускаем наше тело, выпаренное обильным потением, не выложены фасосским мрамором, который раньше был редкостью в храме, если вода льется не из серебряных храмов! Теперь назовут берлогой баню, где солнце не льется круглый день через широчайшие окна, где нельзя одновременно мыться и загорать, где из ванны нельзя глядеть на поля и на море». Так изменился Рим.

    А. Левшин. Общественные бани в разрезе


    Учитывая всевозраставшую необходимость жителей Рима и империи в воде, всюду создавались каналы, шлюзы, резервуары для регулировки, хранения вод, длинные и мощные акведуки, по которым вода с гор доставлялась в населенные пункты. «Акведуки – главное свидетельство величия Римской империи», – заявил сенатор Юлий Фронтин, заведовавший водоснабжением Рима в начале II в. н. э. И в самом деле, иные из них представляли собой шедевры архитектурной и инженерной мысли. Это и акведук Марция длиной в 90 км; и акведук Клавдия длиной в 30 км, имевший мосты и тоннели, и знаменитый акведук через реку Гард на юге Франции (Пон-дю-Гард) для г. Ним, в виде трехъярусной аркады высотой 49 м, длиной 50 км (вода в этот галльский город доставлялась по водопроводным трубам протяженностью до 30 км). Как-то об акведуке Клавдия римский ученый Плиний Старший сказал: «Ничего более удивительного не было на всем земном шаре». Открыт был в Риме и новый водопровод Aqua Virgo, созданный Агриппой. Все в один голос сочли его замечательным вкладом в деле обустройства Вечного города. Первый акведук появился в Риме еще в IV в. до н. э., а к III в. н. э. миллионный Рим снабжали водой уже 11 прекрасных акведуков. Все тот же Фронтин, оценивая их значимость, справедливо заметил, что «нельзя сравнивать их каменные громады с бесполезными пирамидами Египта или с самыми прославленными, но праздными сооружениями греков».

    Акведук через реку Гард


    В Риме и в других городах Италии, как показывают развалины, найденные в Тимгаде, имелись весьма удобные и даже комфортабельные уборные. Город, в котором нет приличных уборных (таково наше твердое убеждение), не может содержать в чистоте и здравии не только тело, но и душу… Один автор писал: «На улице, расположенной недалеко от форума, следовательно, в центре города, где происходило наиболее оживленное движение, устроено отхожее место на 24 человека. У входа – маленькая прихожая, в которой находился, вероятно, раб, взимавший с посетителей небольшую плату. Сиденья не отделены друг от друга перегородками; зато устроены необходимые приспособления для спускания воды, а сиденья снабжены спинками, украшенными резными дельфинами».

    Термы Адриана в Лептис Магна. Ливия


    Надо сказать, не только в Риме создавались прекрасные сооружения. Всюду, где римляне обосновывались достаточно прочно, они строили новые города, а мелкие поселения превращали в городские населенные пункты. При Августе и его ближайших преемниках в первую половину I в. н. э. основаны были в Галлии такие города, как Немаус (Ним), Виенна (Вьенн), Карпентрис (Карпентер), Толоза (Тулуза), Авеннио (Афиньон). Для расселения военных ветеранов была заложена колония Августа Винделикорум (ныне Аусбург в верховьях Дуная). Рим укрепил город Тауринор (Турин). Прокладывались всюду дороги, ставили миллиарии (верстовые столбы). При Августе была организована императорская почта, доставлявшая госдепеши с необычной для того времени скоростью.

    Указательный столб Империи


    В провинциях произвели перепись населения, установили имущественный ценз, организовывали муниципальное управление. Возникали и профессиональные корпорации ремесленников и предпринимателей, поощрялась торговля. Города имели свои собрания, свои праздники. Велось активное строительство жилых кварталов и общественных зданий (амфитеатров, храмов, акведуков, терм). Так, к примеру, стоит отметить, что если по всей Италии насчитывалось тогда около ста зрелищных сооружений, то только в галльских городах в течение I–III вв. н. э. появилось около ста пятидесяти великолепных строений… Среди них такие как: знаменитый акведук через реку Гард, мост в виде трехъярусной аркады, через который были проложены трубы водопровода длиной в 30 км; амфитеатр в г. Ниме на 25 000 зрителей, позднее расширенный и перестроенный; арка в Карпентрисе, театр в Араузио, храм в Вьенне и т. п. В развалинах Нима найдены скульптуры греческой и римской работы, в том числе и колоссальная голова императора Тиберия. Влияние Рима ощущается в хозяйственном строительстве повсюду. Местные архитекторы перестраивают города по римским канонам – в Иерусалиме при Ироде, в Кесарии и в Иерихоне и т. п. Главные улицы ряда городов украшаются весьма схожими колоннадами. Бани входят в планировку практически и всех городов Греции. В «Жизнеописании Аполлония Тианского» сказано, что эфесцы очень гордились роскошью своих бань; в Магнесии на Меандре доходы с бань шли в пользу местной герусии (II в.); в Милете пользовались немалой известностью бани Фаустины; о банях в Прусе упоминал Дион Хрисостом. Историк Плиний писал императору Траяну: «У жителей Прусы, владыка, баня старая и грязная. Они сочли бы благом постройку новой. Мне кажется, ты можешь снизойти к их желаниям. Деньги на постройку будут: это, во-первых, суммы, которые я уже начал возвращать и требовать от частных лиц, а затем они сами готовы внести на сооружение бани то, что обычно тратят на масло. Постройки этой требуют и достоинство города, и великолепие твоего времени». На это Траян так отвечал Плинию: «Если возведение новой бани жителям Прусы по силам, то мы можем снизойти к их желанию, лишь бы для этого не надо было новых обложений и не уменьшились средства на будущие необходимые расходы». Причем часто бани соединяли с любимыми греками гимнасиями. В таком огромном эфесском гимнасии, занимавшем почти восьмую часть площади города, термы примыкали к палестре. Тут же был зал императорского культа. Такое соединение греческих гимнасий и римских бань отмечено в Сардах, Траллах, во многих городах. Так, бани-гимнасии получили широкое распространение и в других провинциях Востока (Египет). Римскими по духу стали и увеселения. По примеру римлян греки строят амфитеатры, где идут гладиаторские бои или травли диких зверей (вместо греческих трагедий).

    Подъемный кран. II в. н.э.


    Римляне старались, где можно, установить и поддержать приличные отношения с народами. Регионы Азии, Причерноморья усваивали греко-римскую культуру и сами вносили в нее вклад. Так, в Смирне и Эфесе возникли музеи, ставшие очагами культуры, медицинские школы Пергама и Эфеса пользовались мировой славой. В Гераклее Понтийской, что была тесно связана с центром, Херсонесом Таврическим и другими городами Северного Причерноморья, они расширили порт и даже, видимо, построили маяк. Везде велось интенсивное строительство дорог. На первых порах римляне в Понте опирались на местных династов или на храмы, но с течением времени римляне взяли бразды правления в свои руки, к середине I в. н. э. почти повсеместно отказались от услуг власти местных правителей. Однако некоторые сдвиги в строительстве, культуре, медицине сопровождались, конечно же, значительным ростом эксплуатации и гнета масс. Разумеется, все эти строения возводились прежде всего за счет жителей тех регионов. Все провинции облагались большими налогами и вынуждены были терпеть всевозможные поборы Рима. Немалая часть побежденных продавалась в рабство, а лучшие земли провинций конфисковались в пользу императора, его приближенных, его семьи, его полководцев и солдат. Об этом нельзя забывать.

    Примеров тому немало. Вот, скажем, в Прусе городская беднота, возмущенная дороговизной хлеба, вдобавок еще и взвинченной спекулянтами, выступила против богачей, пыталась поджечь дом Диона, а его самого побить камнями. То же видим и в других провинциях. В Ликии и Памфилии устанавливались столь тяжкие налоги, что пришлось даже учреждать особый фонд помощи беднякам.

    Портик биржи Евмахии


    Даже в тех случаях, когда римляне были вынуждены действовать уступками и миром, вестготы, остготы, бургунды получали землю скорее как дар или дань. Да, это сделало иных помещиками, но это не принесло ожидаемых результатов. Дельбрюк пишет: «Дело заключалось в том, чтобы приспособить германский быт к условиям римской культурной жизни. Это было совершенно невозможно, чтобы дикие воины продолжали свой прежний образ жизни среди римлян… Крупные римские помещики, которые до этого времени содержали варварских наемников, платя огромные натуральные повинности и подати, и которые все же при возникновении спора должны были быть готовы к тому, чтобы их поместье было самым безжалостным образом разграблено этими же самыми наемниками, освободились от части этих тягот посредством уступки земли. Германцы разделились на сравнительно сильные отряды соответственно числу крупных земельных поместий. Каждый их предводитель завладел половиной дома, двора, сада, виноградника, леса и двумя третями пахотной земли с находящимися на ней дворами колонов. В пустые дворы или в те, которые для этой цели были освобождены, он посадил своих товарищей по роду или своих подданных с их семьями, и эти люди должны были хозяйничать на этих дворах так, как они это умели или насколько их к этому побуждало их прилежание. Но своим основным призванием они все же по-прежнему считали военное дело и в большинстве случаев надеялись на то, что именно оно их прокормит». Те, кто привык жить войной и всерьез не занимался земледелием, вряд ли будет готов в скором времени перековать мечи на орала. Да и соблазны богатств, нажитых быстрым и скорым насильственным путем, губят нации скорее, чем катастрофы.

    Вид Эфеса (реставрация)


    Впрочем, некоторые императоры действительно внесли огромнейший вклад в процветание провинций и регионов, откуда они были родом или же к которым особо благоволили. Повезло Финикии, которую римляне, не любившие евреев, привечали, возможно, потому, что финикийские города поддерживали их во время войн с Иудеей, Персией, Сасанидской Персией и Пальмирой. Это было почти шесть веков благоденствия и процветания. Вот уж для кого Pax Romana был периодом «всеобщего счастья». Ряд финикийских городов был освобожден от налогов, граждане их пользовались и другими привилегиями. Как писал Квинт Курций Руф, говоря о городе Тире, «под охраной римского гуманного владычества он (Тир) пользуется продолжительным миром, содействующим всеобщему процветанию». По всей Италии финикийские купцы открывали свои конторы. В Риме возник финикийский квартал, крупные поселения финикийцев возникли в Остии, Неаполе, Мизенах. Император Адриан проявлял похвальную и удивительную рачительность, объявив все ценнейшие и высокогорные леса государственной собственностью. Он обнес границы заповедника наскальными надписями и стелами. К сожалению, столь же разумного и давно уж назревшего решения никак не могут принять современные вожди России – сохранить леса.

    Дворец Диоклетиана


    В Ливане и сейчас можно видеть более ста римских надписей, запрещающих рубку деревьев в здешних лесах. После прихода к власти императора уроженца Африки, Септимия Севера, родом из древней финикийской колонии Лептис в Северной Африке, в Римской империи получили широкое распространение финикийские боги. Тогда на историческую родину императоров, в Финикию, устремлялись многие римляне. Во время гражданской войны Септимий Север был в Сирии и ощутил поддержку со стороны Тира. После победы Септимий Север пожаловал Тиру право римской провинции. Там строились дома, а затем воздвигли один из крупнейших в мире ипподромов (480 м длина, 92 м ширина). Другой император династии Северов – Элагабал (218–222) – поддерживал культ Баала. Он был жрецом бога вплоть до провозглашения императором и носил его имя. Затем бог финикийцев Баал стал и высшим божеством империи. Евтропий недовольно сказал, что он «опорочил себя всяческими мерзостями». Финикия росла и хорошела. Свет имперской благодати падал и на новые города. Так вот поднялся Берут (нынешний Бейрут), где в 15 г. до н. э. Марк Агриппа, зять императора Августа, поселил ветеранов пятого и седьмого римских легионов.

    К замечательным творениям римских зодчих отнесем и дворец Диоклетиана – великолепный памятник древнеримского искусства. В 284 г. н. э. Диоклетиан встал во главе римского государства. Это был последний правитель единого Рима… Огромность империи и возникшие проблемы с управлением территориями вынудят его поделить империю, западная часть которой будет отдана соправителю, Максимилиану. Сам же он стал управлять восточной частью (будущей Византией). Граница двух империй прошла тогда как раз по территории нынешней Далмации и Хорватии, где и расположен на побережье Адриатического моря Сплит (тогда этот город назывался Салона и тут, согласно преданию, родился Диоклетиан).

    Триумфальная арка


    Он построил дворец-крепость, которая и стала его резиденцией. Византийский император Константин Багрянородный писал: «Император Диоклетиан основал город Аспалат и построил в нем дворец, превышающий всякое описание, которого остатки носят следы древнего величия, хотя они уже почти стерты веками». Это сказано в X в., а в XIX в. русский ученый и путешественник Е. Ковалевский писал: «Дворец императора Диоклетиана – увы, обезображенный, застроенный и заслоненный, все еще поражал воображение воспоминанием прежнего величия». Немецкий архитектор Г. Неман в начале XX в. произвел детальные обмеры и исследования памятника, а в 1910 г. он же сделал хорошую реконструкцию фасада дворца, Перистиля и других частей дворцового комплекса. Впоследствии другие архитекторы дополнят реконструкцию. Дворец был грандиозным сооружением площадью более 30 тысяч квадратных метров. Он располагался на самом берегу бухты, так что южная стена поднималась из воды на высоту 25 метров (северная – 18 метров). «Можно себе представить, – пишут наши искусствоведы, авторы труда о Сплите и Дубровнике, – какой вид открывался на императорскую резиденцию со стороны моря. Огромный дворец из белоснежного камня с легкими красными и голубыми прожилками сверкал на солнце, как сказочное чудо, поднимаясь из мор-ских глубин. В настоящее время камень изменил свой цвет, века наложили патину на стены дворца, и они уже не поражают искрящейся белизной только что отшлифованного блока». От тех времен до нас дошел Перистиль, огромный прямоугольный зал (24 ґ 13,4 м) под открытым небом, расположенный между Мавзолеем и храмом Юпитера. В Средние века храм Юпитера стал баптистерием, крещальней Иоанна Крестителя – уже в XX в. тут установлена бронзовая золоченая фигура Иоанна работы крупнейшего скульптора Югославии Ивана Мештровича. В настоящее время на территории дворца Диоклетиана в Сплите разбросаны сотни древних построек, возраст которых насчитывает 500–600—700—800 лет. Иные из них – подлинные шедевры архитектуры.

    Триумфальная арка императора Тита


    Всевозможные дворцы, арки, башни, колонны строились всюду. Прославлению власти Рима служили многочисленные арки и рельефы, возводившиеся по всему миру, там, где только ступала нога римлянина, где он смог обрести господство. Рельефы на триумфальных арках рассказывают о событиях, связанных с тем, как совершалось покорение народов. Если верить историкам, впервые сцены, изображавшие битвы римлян, воины пронесли в год триумфального шествия полководца Папирия Куроса, покорившего самнитов (272 г. до н. э.). Сцены побед над пунийцами заказал Тиберий Гракх после редкой победы над ними в 214 г. до н. э. Картина не только прославляла победу его отца, но и в тяжелое для Рима время поднимала дух квиритов. Тогда всем казалось, что победа Ганнибала над Римом близка. Во время триумфа Сципиона Африканского демонстрировали картину, на которой изображался его успех при Заме (201 г. до н. э.). Во время галльского триумфа Юлия Цезаря участники шествия несли изображения разрушенных городов противника и сцены смерти галльских вождей. То же делалось в честь Помпея, в 61 г. до н. э. разгромившего Митридата (на одной из картин показана сцена самоубийства Митридата). Иные, используя такого рода «триумфальные картины», добивались избрания на почетные должности (так, Луций Гостилий Манций был избран в консулы). Как видите, у римлян, чтобы быть избранным на важный пост, нужны были весомые доказательства побед.

    План триумфального шествия


    Наиболее внушительное зрелище представляли, конечно, триумфальные арки: арка Тита (81 год н. э.), украшенная рельефными композициями, изображает шествие легионеров во главе с императором-победителем; арка Траяна в Беневенто (114 год н. э.); арка Константина с рельефами времен Траяна, созданными в память побед Траяна над восточными народами; арка Марка Аврелия и Луция Вера в Триполи (163 год н. э.); арка Августа в Римини (27 г. до н. э.). Как правило, арки воздвигались какому-то лицу решением Сената и Народного собрания в знак благодарности за его деяния. Города Рима стали пособиями для чтения, и читателями в них выступали самые различные слои – от патрициев до рабов. В древнеримском городе кроме триумфальных арок было немало архитектурных сооружений. На них помещались разного рода тексты. Град воспринимался как монументальная книга. Возводившиеся в Риме арки отождествляли собой триумф победителя и строились повсюду – в Коринфе, в сирийской Антиохии при Траяне, рядом с храмом Адриана, в финикийском городе Тире (к арке вела римская дорога, проложенная через древний акрополь), в Кизике, Эфесе, Милете. Там обычно строились и разные общественные источники – «совершенно в римском стиле».

    Триумфальная процессия


    О том, что было запечатлено на подобных арках или картинах, говорит Иосиф Флавий, описывая один из римских триумфов: «…Веспасиан и Тит появились в лавровых венках и обычном пурпуровом одеянии и направились к портику Октавии. Здесь ожидали их прибытия сенат, высшие сановники и знатнейшие всадники… После молитвы Веспасиан произнес перед собранием краткую, обращенную ко всем речь и отпустил солдат на пиршество, обыкновенно даваемое им в таких случаях самим императором. Сам же он проследовал к воротам, названным триумфальными вследствие того, что через них всегда проходили триумфальные процессии… открыть триумфальное шествие, которое подвигалось мимо театров для того, чтобы народ легче мог все видеть. Невозможно описать достойным образом массу показывавшихся (во время триумфа. – В. М.) достопримечательностей и роскошь украшений, в которых изощрялось воображение или великолепие всего того, что только может себе представить фантазия, как то: произведений искусства, предметов роскоши и имеющихся в природе редкостей… Все в тот день было выставлено напоказ, чтобы дать понятие о величии римского государства… Множество отдельных изображений чрезвычайно живо вопроизводило войну в главных ее моментах. Здесь изображалось, как опустошается счастливейшая страна, как истребляются целые неприятельские толпы, как одни из них бегут, а другие попадают в плен; как падают исполинские стены под ударами машин; как покоряются сильные крепости, или как взбираются на самый верх укреплений многолюднейших городов, как войско проникает через стены и наполняет все кровью; умоляющие жесты безоружных, пылающие головни, швыряемые в храм, дома, обваливающиеся над головами своих обитателей, наконец, после многих печальных сцен разрушения, водяные потоки, – не те, которые орошают поля на пользу людям или животным, а потоки, разливающиеся по охваченной повсюду пожаром местности. Так изображены были все бедствия, которые война навлекла на иудеев. Художественное исполнение и величие этих изображений представляли события как бы воочию и для тех, кто не был их очевидцем. На каждом из этих сооружений был представлен и начальник завоеванного города в тот момент, когда он был взят в плен… Предметы добычи носили массами; но особенное внимание обращали на себя те, которые взяты были из храма, а именно: золотой стол, весивший много талантов, и золотой светильник… Последним в ряду предметов добычи находился Закон иудеев. Вслед за этим множество людей несло статуи богини Победы, сделанные из слоновой кости и золота. После ехал Веспасиан, за ним Тит, Домициан в пышном наряде сбоку».

    Римские руины в Испании. II в. до н.э.


    Римляне очень бы удивились, если бы им кто-нибудь сообщил, что появится на свете такая страна, где народ будет гораздо чаще и охотнее избирать на высокие посты отчего-то тех, чей путь наверх усеян позором предательств и поражений.

    К любопытным выводам приходишь, когда внимательнее рассмотришь итоги римского правления в Африке или в Испании… Особый интерес представляет все же именно Африка, поскольку населяющие ее племена в этническом, да и культурном плане дальше остояли от италиков. Обратимся за помощью к книге Т. П. Каптеревой о странах Магриба (Алжир, Тунис, Марокко). Практически тут, в Египте, еще в Ливии и Нубии, на побережье Средиземного моря, влияние греческой и римской культур было наиболее заметно. Напомним, что в суровой схватке Рима с Карфагеном ливийские царства, как и Нумидия с Мавретанией, играли заметную роль. Земли Нумидии (восточный Алжир и западный Тунис) полукольцом охватывали владения Карфагена. Разумеется, нумидийцы, которые известны как прекрасные конники, принимали самое непосредственное участие во всех войнах, захвативших регион. Царь массилов, Масинисса, появляющийся часто в описаниях историков, объединил нумидийские племена, превратил их в земледельцев и приобщил к цивилизации. Полибий писал, что царь сумел, с помощью Рима, коренным образом изменить положение своей страны. Земля тут стала плодоносить, так как он умело использовал, как мы бы сказали, «новые технологии». Он активно повел городское строительство (особенно в столице). С ним стала расцветать и торговля. У карфагенян он перенял некоторые формы пунийской цивилизации, систему управления городов (с помощью суфетов). В итоге этой грамотной взвешенной политики страна скоро преобразилась. Автор пишет: «Цари Нумидии и Мавретании покровительствовали строительству и искусству, они охотно приглашали в свои города греческих мастеров. Как и в пуническую эпоху, в Северную Африку ввозились иноземные художественные произведения. Переданнная римлянами нумидийским царям богатейшая карфагенская библиотека – целый свод знаний – не могла не сыграть значительной роли в развитии духовной жизни африканского общества».

    Африканские предметы искусства


    Политика древней колонизации рим-скими войсками имела свои особенности. Дело в том, что север Африки всегда был, если позволительно такое сравнение, в своем роде уязвимым подбрюшьем Рима. Ведь именно тут накапливался тот горючий материал, концентрировались военные силы и политические центры, что в любую минуту могли вмешаться самым роковым образом в судьбы Рима (Ганнибал, Цезарь, Помпей, Антоний, Клеопатра, Птолемей, Югурта). Примеры этих коллизий известны. Хотя судьбы иных претендентов на трон оканчивались плачевно. Внук Маниссы царь Югурта пытался объединить нумидийские земли, но был выдан Риму своим союзником и тестем мавританским царем Бокхом I в 104 г. до н. э. и задушен в Туллиануме, в подземной тюрьме. Саллюстий оставил нам ценные свидетельства того, как Рим вмешивался в дела Нумидии, ставя во главе правления страной то одного, то другого претендента. Говоря о людях, что тут обитали в древности, Саллюстий отмечает, что они представляли собой смесь местных туземных племен с мидянами, персами и армянами, что некогда «переправились на судах в Африку и заняли места, ближние к нашему морю» (то есть к Средиземноморью). Как это часто случалось, двоим претендентам на власть оказывалось тесно в одном царстве. В конечном счете Югурте удалось с помощью хитрости вынудить своего соуправителя, Адгербала, уступить власть.

    Богатства африканской земли


    Захватив власть в автономной части страны, Югурта «первым делом умертвил в жестокой пытке Адгербала, а затем перебил всех взрослых нумидийцев и купцов без разбора – всех, кто попался с оружием в руках. В этом месте труда Саллюстий дает красноречивое описание и продажности рим-ской сенаторской знати. Он привел фразу, которую Югурта, покупавший сенаторов и политиков Рима с необычайной легкостью, однажды произнес, покидая столицу империи (после первого суда над ним). Суд более походил на фарс. «…Выехав из Рима, он все оборачивался молча назад и, наконец, промолвил: «Какой продажный город! Он сгинет бесследно – пусть только найдется покупатель»». В 46 г. до н. э. Нумидия была превращена в римскую провинцию Новая Африка (Africa Nova), а затем полностью слита с провинцией Старая Африка (Ffrica Vetus). Во время принципата Августа провинции, представлявшие собой территорию бывшего Карфагенского государства, поделили между сенатом и императором.

    Изменения коснулись Мавретанского царства, где решением Августа престол был передан Юбе II, сыну погибшего нумидийского царя Юбы I (в 25 г. до н. э.). С младенческих лет он был вывезен в Рим и воспитывался в императорской семье. В жены ему дали Клеопатру-Селену, дочь Марка Антония и египетской царицы Клеопатры, после их гибели взятую, как и Юба, в числе заложников в Рим. Такого рода «монархи на поводке» станут обычным явлением не только в Римской империи, но и во всех империях последующих столетий. В таком подходе к воспитанию элит есть свой смысл и свой резон. Юба, как и многие из римских почетных заложников, был очарован и покорен греческой культурой и римским величием. Эти же метаморфозы, как мы видим, произошли с Флавием, Иродом, Полибием, как и с сотнями знатных юношей, что были увезены в Рим.

    Он станет ученым, меценатом, поклонником греческого искусства. Одну из его столиц, Иол, он даже назвал в честь Августа – Цезареей. Историки отмечают, что цветущая Цезарея стала не только очагом распространения августовского классицизма на африканской земле, но и местом хранения, собирания греческой пластики. Как отмечал Тураев, пуннизм, эллинизм, египетские воспоминания, царство милостью Рима и служение верой и правдой Кесарю – все это слилось при дворе африканской Кесареи и сделало из Юбы II «одно из интересных явлений истории». Его необычайная разносторонность, широкая эрудиция, знания в области истории, географии, естествознания превратили полудикого туземца в просвещенного государственного деятеля, африканского Цицерона.

    Арка Константина в Риме


    В период, называемый неопуническим, что продлился более двух столетий, в Африке были воздвигнуты великолепные памятники культуры. Желающему в этом убедиться достаточно посетить Национальный музей Бардо в Тунисе. К тому же за время археологических раскопок обнаружено около 650 поселений в Северной Африке. В востановленном Карфагене были прекрасные двухэтажные термы с открытым бассейном, соляриями, палестрой, что были воздвигнуты в 146–162 гг. н. э. при императоре Антонине Пие. Они были украшены гранитными и мраморными колоннами, скульптурой и мозаиками. В Африке сооружались театры, цирки и амфитеатры, «столь грандиозные, что могли бы вместить сразу население нескольких африканских городов и их окрестностей». Многие из них прекрасно сохранились. Одним из самых знаменитых строений считается театр ливийской Сабраты. Крытый одеон, цирк в Карфагене был близок по величине к Большому цирку в Риме. Великолепны арочные сооружения Северной Африки, типа арки Каракаллы в Тевесте (216 г. н. э.). Потрясающее впечатление производят руины Великого Лептиса и Сабраты. На месте древней Эа вырос город Триполи. Город Лептис был даже основан раньше Карфагена. Будучи крупным торговым центром, город стал быстро разрастаться после того, как Август освободил его жителей от огромного налога, которым его обложил Юлий Цезарь за поддержку Помпея. В пору расцвета Великий Лептис насчитывал около 80 000 жителей и занимал площадь в 4 кв. км. В Африке было воздвигнуто немало великолепных храмов, алтарей, форумов, статуй, бассейнов, театров, триумфальных арок.

    Монета с изображением императора Юлиана

    Мозаичный пол, показывающий смену сезонов


    Ничуть не меньше знаков созидательной деятельности видим мы и в римской Британии. В частности, этой теме посвящены работы известного английского ученого М. Хенига, его «Религия в римской Британии» (1984) и «Искусство в римской Британии» (1995). О важной роли рим-ской армии в деле обустройства инфраструктуры Британии говорилось уже не раз многими историками, начиная с Тацита, но говорилось крайне скупо. Тацит пишет: «Британия покорена и тут же утрачена». Причина такой его сухости понятна… Покорение Британии было начато еще Веспасианом (тогда еще легатом) в 40-х гг. н. э., а завершено было тестем Тацита Юлием Агриколой в 83 г. н. э. Оно стоило Риму немалых усилий и жертв. В 86 г. н. э. Домициан вывел стоявший там легион, и местные племена вновь усилили натиск на римлян, добиваясь полной независимости. Тацит также упоминает некоего местного правителя, который сохранял верность римлянам. Надо сказать, что в Британии найдено немало артефактов, свидетельствующих об активной культурной жизни, налаживающейся под влиянием римлян в так и окончательно не побежденной Британии. Упомянутый М. Хенига пишет в труде «Наследники короля Верика. Культура и политика романской Британии» (2002) о том, что сыновья вождей получали римское образование, обучались риторике и получали своего рода юридическое образование. Хотя ни один из источников, свидетельствующих о наличии на островах такого рода писаний не дошел до современников (ранее эпохи поздней империи, V–VI вв. н. э.), не исключено, что британцы изучали труды Цицерона и Квинтилиана. Среди самой образованной публики пользовались популярностью книги Вергилия и Овидия, Гомера и Менандра. Среди них тогда не могло быть таких выдающихся поэтов (известен некий поэт Сильвий Бонус, выпустивший свои «Эпиграммы» в 382 г. н. э.). Тем не менее мозаики и разного рода памятники хранят поэтические строки британцев. Уровень грамотности был достаточно высок не только среди представителей правящего класса, прилично знавших латынь, но и у простых людей. Скажем, горшечник нередко мог украсить изделие какой-либо привлекающей внимание надписью. Найдены железное стило и вощаные таблички для записи, а также строчка из «Энеиды», нацарапанная заглавными буквами. И тут же приписка учителя: «Грязная работа!» Возможно, то был опус ребенка некоего аристократа (по имени Сереалис). Помимо предметов школьного обихода, были найдены многочисленные монеты, медальоны, мозаичные панно, памятники, предметы вооружения, украшения, одежды и т. д. Даже то немногое, о чем мы тут сказали, позволяет согласиться с мнением М. Хенига: «…Теперь я верю, что римская Британия была, в значительной части, созданием коренных ее жителей. Это они, а не солдаты (Рима), что быстро прошли сквозь ранее обустроенную часть провинции на дальние пограничные земли (зачастую совсем пустые), именно они являются подлинными героями и героинями рассказанной мною истории».

    Венера, Дидона и Эней

    Дом Фавна в Помпеях


    А возьмите то, как изменилось положение германцев, которые на протяжении многих лет упорно сражались с римской державой, отстаивая свою свободу. И правы те, кто указывают на огромную разницу в их культуре и положении во времена Тацита, то есть в I – начале II вв. н. э., и в III в. Бесспорно, войны в III в. между Империей и племенами Северной, Средней и Восточной Европы шли с неослабевающей силой, но их характер изменился. Племенная знать германцев III в. н. э. заметно отличалась от своих диковатых предшественников. Она была намного образованнее, культурнее, организованнее, богаче. Она уже нуждалась в предметах роскоши и культурного быта. Следуя навыкам римлян, германские мастера стали изготавливать тонкие ткани, изящную утварь, дорогое оружие, драгоценные украшения из золота и серебра. В Шлезвигских болотах были найдены вещи, относящиеся к данному периоду, свидетельствующие о том, что местное германское ткацкое, кожевенное, керамическое, стекольное, металлургическое и другие производства находились на довольно высоком уровне. Используя достижения римской технологии, германцы научились изготавливать превосходное оружие. Быстро развивались торговые отношения с близкими по культуре и воззрениям племенами Прибалтики и Скандинавии. Германцы из Средней Европы обрели неплохие навыки кораблестроения и мореплавания (в тех же болотах Шлезвига найдены дубовые ладьи на четырнадцать пар гребцов). Суда использовались не только для торговых операций, но и для пиратских набегов. Морской грабеж приносил германцам богатую добычу и давал рабов для продажи. Развивались земледелие и скотоводство. Это в свою очередь позволило вывести породы крепких лошадей, позволившие создать регулярную конницу, главную военную силу герман-ского войска. Германцы, будучи отличными воинами, охотно шли на службу к римским императорам. От Рима они получали земельные участки, которые переходили к сыновьям, если те давали согласие продолжить службу. В итоге Рим все больше и больше вынужден был надеяться на помощь племен в обороне своих провинций, а также в борьбе за власть в междоусобных войнах. И тем не менее мир заметно изменился благодаря усилиям Римской империи… Показательно и то, что своего наибольшего спокойствия тогдашний мир достиг во времена Антонинов, Антонина и Марка Аврелия. Их совместное правление продолжалось двадцать два года. Это было время мудрых и умелых политиков (заметим, что Антонин оставил профицит в 2,5 миллиарда сестерциев). Один по крови наполовину галл, другой – наполовину испанец. По словам Марка Аврелия, Антонина отличала «трезвость во всем». Это гражданам Рима нравилось в их вождях, как это явно нравится и гражданам России, после периода чудовищных пороков и злоупотреблений прошлого режима… Марк Аврелий пытался удержать Империю в границах разума, сдержанности. Ему это на какое-то время удалось. Стал ли Рим общей родиной людям? Грек Э. Аристид считал, что да, ибо грек и варвар могут безопасно отправляться, куда заблагорассудится. Рим повсюду улучшал жизнь, утверждал свои законы и порядки. «Человечество… благодаря вам наслаждается благоденствием и процветанием». Ф. Фонтен также уверяет, что римская Галлия превратилась в тихую и мирную страну под защитой Рима.

    Антонин Пий в тоге


    Мир заметно изменился благодаря усилиям Римской империи. Показательно и то, что своего наибольшего спокойствия тогдашний мир достиг во времена Антонинов, Антонина и Марка Аврелия. Их совместное правление продолжалось двадцать два года. Это было время мудрых и умелых политиков (Антонин оставил профицит в 2,5 миллиарда сестерциев). Один был по крови наполовину галл, другой – наполовину испанец. По словам Марка Аврелия, Антонина отличала «трезвость во всем». Это гражданам Рима нравилось в их вождях, как это явно нравится и гражданам России, после периода чудовищных пороков и злоупотреблений прошлого режима. Марк Аврелий пытался удержать Империю в границах разума, сдержанности. Ему это на какое-то время удалось. Стал ли Рим общей родиной людям? Грек Э. Аристид считал, что да, ибо грек и варвар могут безопасно отправляться, куда им заблагорассудится. Рим повсюду улучшал жизнь, утверждал свои законы и порядки. «Человечество… благодаря вам наслаждается благоденствием и процветанием». Ф. Фонтен также уверяет, что рим-ская Галлия превратилась в тихую и мирную страну под защитой Рима.

    Так кельты расправлялись с пленниками


    И хотя многое в деятельности древних римлян вызывает критику и укоры, они по-своему пытались цивилизовать жизнь народов, попавших в орбиту их власти и деятельности. Скажем, они не были гуманее или рациональнее греков, но им претила бессмысленная жестокость. В гладиаторских боях или казнях рабов, при всей жестокости упомянутых актов, им виделся некий рациональный смысл – сохранение основ Империи. В то же время они отрицательно относились в I в. до н. э. и позднее к человеческим жертвоприношениям, считая это безусловным признаком варварства. Там, где устанавливалась их власть, пресекались всякие человеческие жертвоприношения. «Лучше всего мы знаем о том, – пишет А.И. Зайцев, – как римляне запретили приносить человече-ские жертвы кельтским друидам; в конце концов ликвидировали они и практику принесения в жертву детей какому-то берберско-пуническому божеству, почитавшемуся в римской Африке под именем Сатурна». Даже греки в ряде случаев прибегали к людским жертвам, о чем говорит история с Фемистоклом и вариант мифа о царе Ликаоне, нечестивые сыновья которого закололи юношу и принесли его в жертву Зевсу.

    Мы перечислили лишь малую толику из того, что составляло величие и славу Империи, что вызывало восхищение и уважение тех, кто видел воочию плоды ее цивилизации и мог ими пользоваться. Даже то немногое, что мы смогли рассказать, а точнее, пересказать, позволит взглянуть на феномен Империи более трезво, иными глазами, говорить о ней чуть иначе, чем нас вынуждают пристрастия. Нам кажется, Вергилий в «Энеиде», противопоставив Рим грекам, несколько все же принизил творческие способности и созидательный дух римского народа:

    Смогут другие создать изваянья
    живые из бронзы,
    Или обличье мужей повторить
    в мраморе лучше,
    Тяжбы лучше вести и движенья
    неба искусней
    Вычислят иль назовут восходящие
    звезды, – не спорю:
    Римлянин! Ты научись народами
    править державно —
    В этом искусство твое! – налагать
    условия мира,
    Милость покорным являть и смирять
    войною надменных!

    Здесь надо было сделать некое пояснение к тексту, что даст нам возможность наглядно увидеть, что означали слова Вергилия – «править державно», или же – «налагать условия мира». Между римскими победами, покорениями народов и царств, с одной стороны, и активным строительством целого ряда сооружений и дорог в городах империи или в ее провинциях – с другой, безусловно, имелась определенная взаимосвязь. Так, водопровод Старый Анио (закончен в 272 г. до н. э.) был построен на средства, полученные Римом в результате разгрома Пирра; Марциев водопровод – в 144 г. до н. э., на средства, полученные после разгрома и разрушения Коринфа. На добычу от галльской кампании Цезарь начал в 54 г. до н. э. реконструкцию Эмилиевой и Семпрониевой (а впоследствии Юльевой) базилик – знаменитых общественных сооружений римского форума. Колонна Дуилия прославляла римского полководца, создавшего в ходе 1-й Пунической войны флот Рима, одержавшего славную морскую победу над карфагенянами, колонна Траяна воздвигнута в честь победы над даками. Такова цена их побед.

    Фонтан в доме Большого фонтана


    Разумеется, существенную лепту в триумф римского духа внесли и деятели культуры и искусства. Они интенсивно работали в области переделки старых форм и создания новых. Опираясь на греков, они сумели создать литературные формы – пастораль, роман, сатиру. Как выше отмечалось, они превратили арку в символ победы. Архитектурные ансамбли по красоте и великолепию заметно превзошли всё, что было построено архитекторами мира до той поры. Благодаря им искусство портрета стало более реалистичным. Впервые в таких масштабах приступают к изучению искусства. В Риме появляется большое число научных трудов, изданий произведений Гомера, теоретических трактатов, исторических исследований, грамматик, каталогов и книг критического содержания. Именно в этот период Гораций пишет свою «Науку поэзии», Витрувий – научное пособие для архитекторов, Аристоксен – краткое руководство по музыке, Квинтилиан – «Наставление в ораторском искусстве». Эти труды в дальнейшем станут для многих поколений интеллектуалов и деятелей искусств бесценным пособием.

    Сама природа становилась объектом решительного вторжения человека. Уже у Платона, в его утопической картине будущего, рисуется «правильный» вид Атлантиды. Там, где дикая природа как-то нарушала гармоничный вид полиса, там ее старались выправить с помощью искусства и строительных работ («где его форма нарушалась, ее выправили, окопав со всех сторон каналом»). Каналы, мосты, гавани в корне меняют природный ландшафт. Видимо, древние цари Атлантиды, создавая остров, преображали природу: «Пользуясь этими дарами земли, цари устроили святилища, дворцы, гавани и верфи и привели в порядок всю страну…». На ту же стезю преобразователей мира и природы встали и другие народы античности. Чего стоил хотя бы проект Динократа, о котором писал Витрувий. Проект предполагал преображение горы Афон в гигантскую статую, на ее левой руке уместился бы целый город, а на правой – гигантская чаша, куда стекали бы воды горных источников, этакая античная Братская ГЭС (проект описал Витрувий). Правда, Александр Македонский проект отклонил, выяснив его экономико-стратегическую нецелесообразность, но сам замысел «в части его великолепной композиции» все ж оценил по достоинству. Античная культура достигла тех высот сложности (но и гордыни), когда вызов природе стал логичным движением человеческого разума. Так же поступал с природой великий Петр, создав Петербург, не утопическую – реальную Атлантиду севера!

    Фонтан рек в Риме


    Все, что целесообразно, то возможно, что возможно – то естественно, а что естественно – то необходимо… В цицероновском трактате «О природе богов» звучит панегерик победоносной природе людей: «Одни только мы способны обуздывать самые неистовые порождения природы – моря и ветры, благодаря науке мореплавания. И вследствие этого мы употребляем для себя великое множество продуктов моря и наслаждаемся ими. Полностью властвует человек и над тем, что дает хорошая суша. Мы используем равнины и горы. В нашем распоряжении реки и озера. Мы засеваем поля, сажаем деревья. Подводя воду, мы сообщаем плодородие почве. Мы сдерживаем течение рек, направляем их, поворачиваем их. Короче, наши руки как бы создают в природе вторую природу. Да что там говорить! Не проник ли разум человеческий даже в небо?». Эта потрясающая песнь торжеству человеческого гения и таланта как будто переносит нас в XX в. – с его величественными проектами обуздания морей, прорытия великих каналов, преобразования пустынных земель, поворотами рек, наконец, прорыва людей в небо и космос. Даже Солнце, Луну и прочие светила, согласно утверждению Цицерона, следует считать сделанными «для людей».

    Джузеппе и Паоло Гроппелли. Талия. Летний сад


    Рим – один из крупнейших преобразователей мира. Следуя примеру египтян, жителей Месопотамии, он упорно и целенаправленно создавал, строил, созидал везде, где ступала нога римского солдата и устанавливалась власть Империи – от побежденного Карфагена до Понта Эвксинского, от Сирии и Антиохии до Галлии и Британии. Как пишет историк: «Что же касается Рима, то его солдаты начинали завоевание новых земель с их прямого преображения, с подчинения чужих ландшафтов урбанизму привычного им мира, строя лагеря и дороги, они закрепляли свое присутствие на необжитых землях. И это тоже была победа «возделывания», культуры в этимологическом значении слова, над природой, над владениями варваров. Пафос победы над дикой природой торжествовал в пафосе победы над дикими племенами. Перенесенные из города-государства Рима фрагменты его конструктивного, архитектурного тела до сих пор как форпосты римского народа стоят на границах его былой империи». Потому и надо воздать должное конструктивно-созидательному духу творцов Империй.

    Гавань и суда


    Справедливость требует опровергнуть представления о римлянах только как о завоевателях, эксплуататорах или никчемных прожигателях жизни. Они еще и созидали. В действительности, никто другой в тогдашнем мире не сумел бы осуществить (на римском уровне) масштабную одиссею освоения громадных пространств. Они не только повсюду строили дороги, города, цитадели, театры и амфитеатры, но и совершали, вероятно, морские плавания. Хотя в 1-ю Пуническую войну они имели, видимо, еще очень скромный флот (20 судов), но затем, как мы знаем, быстро создали мощные военные эскадры и солидный торговый флот. При Нероне, когда понадобилось перевезти по морю громадный обелиск 40-метровой высоты, они построили судно водоизмещением в 1300 тонн. Корпус судна для прочности ниже ватерлинии обивали медью и свинцом.

    Ночи на Востоке


    На таких кораблях можно было добираться куда угодно, если уж Хейердал на довольно хлипком плоту сумел совершить столь грандиозные путешествия. Существовали суда для перевозки диких зверей из Африки и Азии, а огромные зерновозы совершали рейсы между Александрией и римскими портами. Римские мореходы не только ориентировались по звездам и знали ветры, но к их услугам были и инструкции (периплы), передававшиеся из поколения в поколение, такие как – «Перипл Ганнона» (VI в. до н. э.), «Перипл Каспий-ского моря» (III в. до н. э.), «Перипл Эритрейского моря» безымянного автора (I–III в. н. э.) и другие. Не исключено, что были у них и справочники для плавания судов и по океанам. Представляет интерес загадка, о которой сообщают многие ученые. В коллекции Британского музея имеется рисунок деревянной фигурки легионера, доставленный в конце прошлого века с Гавайских островов. Но как тот смог туда попасть? Говорят, римские торговые поселения существовали в Индии в I–III в. н. э. Там даже кто-то построил храм, посвященный императору Августу. Известны случаи, когда ряд римских предметов (вещи, золотые медали с изображением императоров Пия Антония, Марка Аврелия и др.) находили на территории Камбоджи. Возможно, римские мореходы – это те «безвестные колумбы», что смогли пересечь не только Индийский, но и Тихий океан, и попасть в Америку.

    Во всяком случае Тур Хейердал считал, что римляне располагали сведениями о землях, лежащих в нескольких неделях пути за Гибралтаром. Они обследовали западноафриканское побережье, побывали на Канарах и, возможно, достигли и Нового Света. Достигли же пропавшие римские легионеры Красса границ Китая, куда они были занесены превратностями судьбы. Сведения вовсе не высосаны из пальца, но имеют историческое подтверждение. В 36 г. до н. э. в Согдиану, в Центральной Азии, была послана военная экс-педиция Чэнь Тана, «заместителя генерал-защитника западной границы» государства Хань. Об этом поведала «История ранней династии Хань», где, в частности, говорится о воинах, которые по внешним признакам очень походили на римских легионеров: «Около двухсот пехотинцев, выстроившихся с обеих сторон от ворот, маршировали в строю наподобие рыбьей чешуи». Многие востоковеды тотчас вспомнили о римских легионерах с их тактикой построения со щитами (в виде черепахи). К ней воины прибегали в конце I в. до н. э., соединяя щиты сверху и со всех сторон, словно это «рыбья чешуя». Тут же вспомнили и о поражении семи легионов Красса (на территории Сев. Ирака) от парфян в 53 г. до н. э. Полководцу отрубили голову, а его войско пришло в полный беспорядок (20 000 убили, 10 000 взяли в плен).

    Пленных римлян отправили на восток, где они, возможно, переженились на местных дамах, в дальнейшем могли попасть в Китай и Японию. Есть сведения, что в границах китайской империи даже был город Чэн Лю, что переводится как – «потомки пленников». Римляне усилиями Друза и Тиберия совершали походы к северным морям, к Скандинавии; возможно, добирались они и до Цейлона. Во всяком случае, цейлонское посольство прибыло в Вечный город, а вскоре была направлена туда и римская торговая миссия (за тысячи лет до европейцев). Все это указывает на разносторонность усилий римлян по расширению границ их власти и влияния.

    Культурные и торговые интересы древних римлян простирались далеко за пределы собственной империи, и даже за границы контролируемых ими территорий и регионов. Одним из таких регионов был Китай. Заметим, довольно велик был интерес и китайцев к Западному краю. Сиюй – так с периода правления династии Поздняя Хань (I–III вв. н. э.) называли они земли, расположенные западнее их страны. Особое значение играл экспорт шелка, являвшегося тогда стратегическим товаром. Исследователь экономических связей ханьского Китая Инши Юй писал, что «из всех товаров, вывозимых из ханьского Китая, шелк был исключительным товаром, безусловно больше всего ценившимся иностранцами. …Шелк так высоко ценился народами Западного края, что в некоторых местах китайцы должны были использовать его наравне с золотом при обмене на продукты питания». Так, в эдикте одного из императоров Китая (Чжан-ди) было указано, что тот, кто совершил тяжкое преступление, но мог уплатить 20 кусков шелка в порядке возмещения, избавлялся от смертной казни. Постоянным потребителем китайского шелка стал и Древний Рим.

    По мнению исследователей, впервые китайский шелк появился на территории Римской империи еще при Августе (27 г. до н. э. – 14 г. н. э.). Вероятно, в те времена прямые связи между двумя этими странами отсутствовали. Основным поставщиком бесценного товара выступали Средняя Азия и Парфия, через которые и пролегал Великий шелковый путь. Начинался он в столице ханьской империи Чанъани, шел на запад вдоль коридора Ганьсу, пересекал бассейн Тарима и горы Памира, затем Туркестан, Ирак, Иран, Сирию и доходил до Средиземноморья. Парфяне получали от китайских послов подарки, среди которых был и шелк. Затем эти куски шелка попали на Запад. А после того как римляне (мужчины и женщины) с восторгом восприняли сей нежнейший и волнующий предмет роскоши, парфяне стали закупать его не только для собственного потребления, но и для продажи в страны Запада. Плиний во второй половине I в. н. э. включил китайский шелк в список самых дорогих и ценных товаров. Он высказал сожаление, что рим-ские нобили, их жены и любовницы столь сильно пристрастились к шелковым одеждам, что импортирование шелка ложится тяжким бременем на бюджет. По его мнению, «серы» (китайцы) вместе с Индией и Аравией выкачивали из Римской империи по меньшей мере 100 миллионов сестерций каждый год. «Вот, – отмечает он, – сумма, в которую нам обходятся наша роскошь и наши женщины». Разумеется, посредники делали этот товар особо дорогим. Не удивительно, что в Риме один фунт шелка подчас равнялся в цене одному фунту золота. Известно пристрастие царицы Клеопатры к шелковым платьям, в которых он появлялась на пирах. Спрос на древнекитайский шелк был столь велик, что император Тиберий даже издал специальный эдикт, запрещавший мужчинам носить шелковые одежды (Гроссет). В первую очередь следовало удовлетворить вожделенную страсть женщины к шелку, ибо та без одежд просто перестает чувствовать себя настоящим человеком. Римлянки считали, что прежде чем мужчина ее разденет, он должен постараться подобающим образом ее одеть. «Шелковые страсти» были использованы предприимчивыми западными купцами. Порой те специально представляли себя в Китае в качестве «послов» западных государей, выступая в роли своего «данников» и «вассалов». Так они получали доступ к желанному шелку. Торговля шелком помогла китайскому двору превратить в такого рода «вассалов» и ряд иностранных правителей, включая римского императора Марка Аврелия, о чем сказано в «Истории династии Поздняя Хань» (Фань Е). Понятно, что речь в данном случае шла лишь о желании цезарей и царственных особ получить от китайцев шелк, и не более.

    Римская библиотека


    В ту пору Рим переживает настоящую «культурную революцию». Его охватила настоящая «эпидемия» коллекционирования статуй, картин, гемм, герм, книг. В письмах Цицерона к Аттику (67 г. н. э.) выплескивается это чувство бешеного восторга перед творениями искусства, «гермами из пентеликонского мрамора с бронзовыми головами». Цицерон признается своему адресату, что «влюбился» в них заочно, по одному только их описанию. И тут же просит Аттика купить каменные ограды для колодцев и барельефы для покрытых штукатуркой стен зала. Оратор настоятельно просит друга посылать ему всё, что только подвернется и что подойдет для галереи и гимнасия в его доме – и «в возможно большем числе». Правда, тут же признается, что его страсть к таким вещам, как он опасается, переходит все границы разумного. С особой теплотой говорит он о стремлении украсить и пополнить библиотеку. Его библиотека, с очевидной гордостью сообщает Цицерон, словно «получила разум» с тех пор, как два обслуживающих ее раба переплели все книги, снабдив ярлыками. Поэт Гораций сказал о покоренной Римом Греции, тем не менее ставшей триумфатором в смысле влияния ее культуры на римлян:

    Греция захваченная железом,
    Празднует победу:
    Искусствами своими
    Она покорила Лаций…

    В Греции основателями библиотек называют Писистрата Афинского и Поликрата Самосского. Известно, что крупные библиотеки были у Еврипида, Аристотеля Феофраста и др. В Афинах существовал книжный рынок. В эпоху Сократа книжная торговля велась в орхестре дионисского театра. Собирание книг было тогда дорогим удовольствием. Каждая книга должна была быть отдельно сверена, исправлена и переписана. Под конец Республики Рим обрел некие зачатки книгопромышленности. Книголюбы заставляли образованных рабов переписывать сочинения известных писателей, а затем обменивались экземплярами. Первым основал настоящую книжную торговлю друг Цицерона, Помпоний Аттик, задействовав для переписки книг массу рабов. Он издавал целые сочинения (цицероновские Quaestiones Academicae, Orator, письма, речи против Антония и т. д.), распространяя их не только в Риме, но и во всех городах Греции. В дальнейшем работа оказалась столь выгодной и востребованной, что к ней подключились и вольноотпущенники. Таким образом великий Рим расширял границы своего культурного и делового влияния. По словам ученых, иногородняя книжная торговля немало содействовала распространению славы замечательных писателей за пределы Рима и Италии. «Мог же приехать один человек из Кадикса в Рим только для того, чтобы взглянуть на Ливия и тотчас после возвратиться на родину» (М. Хертц). Самыми известными продавцами книг в эпоху императоров считались братья Созии, издатели Горация. Таковы были тогда культурные запросы эпохи в римском государстве.

    Руины Помпей


    Римский народ и его лидеры вызывали не только страх, но уважение и даже любовь у других народов (даже среди тех, кого побеждали). Причина тому культурные достижения римлян. Вспомним, как царевич Димитрий, сын врага римлян Филиппа, проведя в Риме в качестве заложника несколько лет, тем не менее стал восторженным поклонником Рима. Вернувшись в Македонию, он превозносил великую империю, защищал ее против нападок и страстно мечтал вновь вернуться туда, где находился в плену. Одним словом, вел себя так, что македонцы даже говорили: римляне вернули нам лишь тело юноши, а душа его осталась в Риме. Так же некогда был очарован Римом и сирийский царевич, знаменитый впоследствии Антиох Эпифан. Став царем, он одевался в рим-скую тогу или разыгрывал римского магистрата. Грек Полибий, великий историк, восхищался римским полководцем и политиком Сципионом. Дружеские отношения между ними были таковы, что молва о их дружбе обошла Италию и Элладу. Именно по этой причине Полибию и удалось создать яркий образ великого и мужественного народа. Римляне готовы пожертвовать всем ради родины. Они казались честными и порядочными, в отличие от Карфагена ведя войны благородно и открыто. Но времена меняются, и народ стал иным. Триумфальные арки украсят города империи. Но за сценическим великолепием этого блистательного декора империи уж виделся страшный призрак катастроф.

    Руины Стабии


    Тревожным становилось положение Рима. Казалось, против него шла природа. Казалось, она еще раз напомнила могущественному Риму, что все тленно в этом мире. Гибель городов и вообще трагическая участь некогда цветущей Кампании произвели на жителей империи крайне тягостное и даже жуткое впечатление. Помпеи являлись местом, где находились виллы аристократов, знати, сенаторов. Тут были два театра, амфитеатр на 20 тысяч зрителей, храмы почитаемых божеств, прекрасный форум (длиною 142 и шириною 38 м). Когда жители после катастрофы вернулись на пепелище, они увидели огромное серое кладбище, в отдельных местах которого можно было с трудом разглядеть признаки былых жилищ и построек. Словно похоронные команды, они бродили по засыпанному пеплом городу, стараясь добраться до жилищ и откопать самые ценные вещи. Во время пребывания в Помпеях император Тит приказал вывезти из города все, что было еще возможно (в особенности статуи богов и императоров). Срывали даже мрамор с колонн и аттиков. Геркулануму в этом смысле «повезло» чуть меньше, ибо его покрыл вулканический панцирь 15-метровой глубины, сквозь который невозможно было пробраться. Так он и застыл, словно доисторический ящер, захороненный в породе лавы. Правда, большинство жителей Помпеи и Геркуланума успели покинуть город накануне извержения или в самом начале. Та катастрофа стала преддверием более грозных событий. Извержение казалось знамением, о котором писал тот же Цицерон, – но только уже для всей Римской империи: когда весь Рим будет залит кровью и разграблен, когда все постараются его покинуть, а бегущие увидят позади себя «печальное зрелище пожаров». Марк Аврелий, вспоминая о судьбе двух погибших городов, привел их как пример бренности нашей жизни и всего человеческого существования. Как пишет автор исследования о Помпеи Р. Линг, этот город представлял собой шедевр античной скульптуры и архитектуры. Причем особенно замечательно выглядели мозаичные панно города, являющиеся своего рода «золотым веком» античной настенной живописи. Именно так называемый четвертый стиль явил собой самый фантастичный и игривый образец художественного мастерства и декоративной отделки. Его отличали теплые золотые тона желто-красного цвета с изображением различных фигур и сцен из известнейших мифов. Создавалось впечатление, что это актеры выступают пред зрителями в известных спектаклях.

    Фрески Помпей


    Итальянцам тогда не повезло, но повезло историкам. Известный английский археолог, прославившийся находками могил царей в Уре шумеров, Л. Вулли, как-то заметил то ли в шутку, то ли всерьез: «Если бы события разворачивались по желанию археологов, то все без исключения древние города должны были бы погибнуть под пеплом вулканов, расположенных по соседству. У археологов, ведущих раскопки в других местах, разливается желчь зависти, когда они посещают Помпеи и видят прекрасно сохранившиеся дома, фрески на стенах, предметы повседневного обихода, лежащие там, где их оставили хозяева в момент бегства из города, на который обрушилась катастрофа». В самом деле, археологической науке крупно повезло, что Везувий проснулся и выплеснул потоки лавы столь «удачно», что набросил вулканическое покрывало на целый город, сохранив его для потомков так, как, пожалуй, ни один другой город на земле. Природа сохранит то, что уничтожила. О последствиях для науки этой катастрофы Косидовский писал: «Историческая наука многим обязана Помпеям и Геркулануму. Благодаря этим городам перед нашими глазами, как живая, предстала материальная культура Италии во всей ее полноте и богатстве, как бы остановленная в своем развитии силами могучих чар. Никакие другие археологические находки, сделанные на огромных просторах Римской империи, не могут с ними сравниться. В обоих городах мы увидели не только храмы, дворцы, бани, амфитеатры и общественные здания почти такими, какими их покинули римские граждане, но и повседневную жизнь обычного человека, которому так мало внимания уделяет древняя историография». До конца XVI в. все эти сокровища оставались в земле. Люди и забыли о точном местонахождении Помпеи и Геркуланума. Города, «словно сказочные рыцари, в течение многих веков ждали своего пробуждения». Словно заколдованные красавицы, ждали они прикосновения жезла феи или поцелуя возлюбленного, дабы те вернули их к жизни. Однако в подлинной реальности все произошло гораздо более прозаично, чем это случается в сказках. Все знали, что под холмом Чивита лежат руины какого-то города, но лишь в 1594 г. инженер Д. Фонтана, получив задание построить подземный акведук, наткнулся на какие-то загадочные развалины. Но особого значения тогда этому не придали. И еще прошел целый век, прежде чем жители тех мест и искатели сокровищ время от времени стали находить статуи и мраморные плиты, что побудило к поиску.

    Вилла знатного жителя Помпеи


    В 1710 г. житель деревни Ресина, возникшей над Геркуланумом, наткнулся на мраморные плиты и колонны и, ничтоже сумняшеся, стал продавать в качестве сырья неаполитанским камнерезам. Узнавший каким-то образом о сей находке австрийский военачальник, герцог Эммануэль Морис д, Эльбёф, чья резиденция была в Неаполе, строивший себе виллу близ Портичи (Италия тогда находилась под австрийским правлением), тотчас прибыл на место, приобрел тут участок земли и стал вести поиски. Найдя в яме, выкопанной крестьянином, несколько великолепных статуй, и среди них прекрасную скульптурную группу матери с двумя дочерьми, он отослал их в Вену, где они и находятся в одном из музеев.

    А. Канова. Три грации


    Винкельман так описывает найденные там фигуры… «Три весталки достойны восхищения по двум причинам. Они принадлежат к числу первых крупных находок в Геркулануме, но еще большую ценность придает им высокий стиль их одеяний. В отношении этого элемента искусства три фигуры – в особенности же та, что более человеческого роста, – стоят в одном ряду с Фарнезской Флорой и другими греческими произведениями. Две остальные, в человеческий рост, настолько схожи между собой, что кажутся вышедшими из рук одного и того же мастера; они отличаются друг от друга лишь головами, которые по качеству исполнения неравноценны. У лучшей из них вьющиеся волосы разграничены своеобразными бороздами, идущими ото лба и соединяющимися сзади. У другой волосы гладко лежат на макушке, спереди же, завитые, собраны и перевязаны лентой… На головах обеих этих фигур нет покрывал, и тем не менее их право называться весталками неоспоримо, поскольку известно, что и в других случаях можно встретить жриц Весты, которые даны без покрывал…

    Дом весталок


    Достойно всеобщего внимания то обстоятельство, что эти три божественные произведения первыми навели на след последующих открытий подземных сокровищ города Геркуланума. Они снова явились на свет Божий тогда, когда память о них еще была, так сказать, погребена под прахом забвения, как и сам город – под своими собственными руинами, в то время, когда трагическая судьба этой местности была известна почти исключительно из рассказа Плиния Младшего о кончине его родственника, постигшей того в день разрушения Геркуланума. Эти великие шедевры греческого искусства уже были перевезены под небо Германии и почитались здесь в то время, когда Неаполю, насколько можно судить, еще не выпало счастья предъявить для обозрения хотя бы один памятник из Геркуланума». Помпеи и Геркуланум – два любимейших места отдыха римской патрицианской знати – пока лишь наполовину открылись миру.

    Сцена бичевания при посвящении в вакханки


    В отношении немецкого искусствоведа Гёте скажет: «Винкельман стал известен всем культурным народам Европы в час, когда ему в Риме уже оказали достаточно доверия и он был удостоен немаловажного поста Президента древностей». В 1738 г., по инициативе Карла III Неаполитанского, раскопки тут возобновились. Искатели археологических раритетов, выкопав колодец 20-метровой глубины, достигли амфитеатра Геркуланума, где обнаружили три статуи облаченных в тоги мужей, один из которых был похож на императора Августа; кроме того, нашли части квадриги, огромное изваяние императора Веспасиана и конную статую Марка Нонна Бальба, римского наместника Крита и Африки. Там же нашли фреску со сценами из греческих мифов и таблицу с надписью, гласящую, что видный римлянин Анней Маммиан Руф на собственные средства построил Theatrum Herculaneum. Следствием находок станет основание в Геркулануме академии (в 1755 г.), целью которой являлось систематическое ведение в этих местах раскопок и обработка найденнных тут памятников древности. Один из членов академии Баярди издал прекрасный иллюстрированный сотнями гравюр каталог с изображением найденных там фресок, статуй и разных предметов. В 1762 г. вышла из печати работа немецкого историка искусств И. Винкельмана, посвященная находкам в Геркулануме, а в 1763 г. в Чивите откопали статую из белого мрамора, изображающую мужчину в тоге с надписью на цоколе статуи: «Именем императора и цезаря Веспасиана Августа трибун Т. Сведий Клеменс вернул городу Помпеям общественные земли, присвоенные частными лицами». Тогда-то все и поняли: тут, под холмом Чивита, покоятся знаменитые Помпеи.

    Табличка-оберег на стене дома в Помпеях


    В течение двух с лишним веков тут велись раскопки. По словам историков, процветали грабительские и варварские методы работ. Косидовский пишет: «Из руин старались извлечь как можно больше сокровищ, произведений искусств и монет. Их помещали в музеях, в пышных дворцах королей и аристократов и даже пускали в продажу. В таких условиях не могло быть и речи о научном исследовании археологических находок, о воссоздании полной картины материальной культуры двух римских городов, которые дошли до нашей эпохи почти в том же состоянии, в каком их покинули в I в. н. э. жители. Теперь трудно определить размеры вреда, причиненного вандализмом того времени. Прекрасные образцы настенной живописи вырезали из стен и переносили в Неаполитанский музей. Более того, если рисунок кому-то казался не слишком красивым, его разбивали на куски и выбрасывали как мусор. Откопанные дома подвергались абсолютному опустошению, а затем снова засыпались землей. Именно таким образом была навсегда погублена великолепная вилла Цицерона «Помпейон». Когда находили какую-нибудь мраморную таблицу с бронзовой надписью, срывали отдельные буквы и бросали их в корзину. Понятно, что после этого уже полностью исчезала возможность восстановить надпись. Из фрагментов скульптур фабриковали для туристов сувениры, нередко с изображениями святых, и что еще хуже – каждый, кто посещал руины, мог взять себе на память все, что ему понравится. Только в начале XX в. археологи ввели подлинно научные методы ведения раскопок». С середины XX в. велись раскопки в Геркулануме (итальянским археологом А. Маюри), как и в Помпеях. Извержение Везувия словно дало Риму знак небес: боги гневаются на империю. Сегодня, по словам ранее упомянутого Р. Линга, перед Помпеями встала более серьезная угроза, а именно вероятность массового вандализма и воровства. Все чаще крадут не только отдельные статуи, но и целые панно со стен (скажем, с Дома Целомудренных Влюбленных). Специалисты уже вполне серьезно говорят о необходимости упрятать скульптуру и мозаику в сейф, заменив факсимиле. Нельзя исключать и опасности того, что молчащий с 1944 г. Везувий проснется вновь.

    Роспись дома Веттиев в Помпеях









     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх