ГЛАВА 24

Строительство государственного аппарата после войны. — Опора на русский патриотизм. — Национальное регулирование кадров. — Самодержавный дух Сталина. — Одиночество вождя. — Сохранение коммунистической утопии.

После войны государственный механизм СССР внешне во многом повторял структуру тысячелетнего Русского государства. Геополитически оно заняло самые благоприятные контуры государственных границ. Отчетливо прослеживалось изменение в положении Русского народа, которому уже как бы официально возвращалась роль организующего и руководящего ядра. В широких слоях общества пробудилось русское национальное сознание, развитие которого стало главным фактором в жизни этой эпохи.

Сами внешние формы жизни приобретают старое, привычное содержание — в государственном гимне, символике, песнях, народных праздниках. В стране действовало 14,5 тыс. церковных приходов и 89 монастырей, пропаганда атеизма прекращается. Русские люди снова получили право отмечать церковные праздники и даже Новый год. На улицах появились милиционеры, одетые подобно дореволюционным полицейским, восстанавливаются многие элементы форменной одежды, принятой в царской России не только в армии, но и в государственном аппарате, на дипломатической службе и в школе. Вновь начинают использоваться названия старых чинов, званий и должностей (министр, генерал, советник и т. п.).

Изменился состав контингента мест заключения. Если в начале 30-х годов это были в основном невинно пострадавшие русские люди, то после войны — действительные враги народа: уголовники (77% заключенных), изменники Родины (власовцы, полицаи, каратели, бургомистры, выпускники немецких разведывательно-диверсионных школ, агенты гестапо и т. п.), а также остатки космополитических кланов ленинской и троцкистской гвардии.

Подъем национального духа через немыслимые испытания, выстраданные русским народом, в значительной степени улучшили моральную атмосферу в обществе. Русскому человеку уже не приходилось бояться высказывать свои национальные чувства и гордость за свой народ. Потребление спиртных напитков на душу населения за 1938-1953 годы снизилось почти в два раза, с 3 до 1,7 л в год[212], и составляло один из самых низких показателей в мире.

Понимая, что стабильность Русскому государству может создать только русский народ, Сталин проводит последовательную политику преимущественной поддержки русских кадров не только в центре, но и в союзных республиках. Русские кадры составляли костяк всей системы управления СССР. Самые малейшие проявления местечкового национализма жестко пресекались.

Многие духовно-нравственные основы русского народа становятся идеологическим ядром государственности и открыто провозглашаются в органах партийной печати. Развивая высказанное Сталиным в тосте «За здоровье Русского народа!», в редакционной статье журнала «Большевик» говорилось: «Русский народ, как самый передовой по уровню культуры и экономического развития, шел в авангарде всех народов СССР в деле социалистического строительства»[213].

На повестку дня встал жизненно важный для русского государства вопрос о трансформации правящей в СССР коммунистической партии в национально-российскую или даже национально-русскую партию. Есть основание утверждать, что на какое-то время Сталин сделал партию национально объединяющей силой, чувство патриотизма приобрело высокое гражданское звучание и стало мощным орудием укрепления государства. Причем патриотизм носил безусловно великорусский характер, чему способствовал прежде всего сам Сталин, который в 1947 году писал, что «у нас все еще не хватает достоинства, патриотизма, понимания той роли, которую играет Россия». Как рассказывал Молотов, Сталин говорил: будет Россия, будет и Советский Союз, и всем будет хорошо. Занятия Сталиным вопросами языкознания были связаны с тем, что он считал, что, когда во всем мире победит советская власть, главным языком на земном шаре, языком межнационального общения, станет русский язык.

По сути дела, Сталиным предпринимается попытка из советской власти, основанной на диктатуре коммунистической партии, создать советскую национальную систему, от которой был бы один шаг к полному возрождению национального русского государства.

На этом пути Сталин делает ряд решительных шагов к очищению госаппарата от космополитических элементов, привлечению в него честных, работящих и бескорыстных русских людей, развитию чувства русского патриотизма, проведению традиционной русской внешней политики.

На высшие государственные посты и в центральные, органы аппарата, по мнению Сталина, следует допускать только русских людей (включая малороссов и белорусов)[214]. И этой политике в послевоенные годы Сталин следовал неукоснительно.

Понятия «коррупция» в государственном аппарате при Сталине не существовало. Сама работа в центральных органах являлась привилегией, а блага имели такие размеры, которые не позволяли даже работникам центрального аппарата иметь что-то лишнее. Были случаи, когда семья инструктора ЦК из четырех-пяти человек жила в одной комнате коммунальной квартиры. В новых высотных домах с хорошими просторными квартирами жилье получали либо министры, либо крупные ученые, писатели, артисты[215].

После двух десятилетий правления еврейского интернационала многие учреждения и организации государственного аппарата, культуры, науки, искусства и других привилегированных сфер деятельности были сформированы преимущественно из лиц нерусского происхождения, прежде всего евреев. Так, например, доля евреев в этих сферах достигала нередко 30—60% и имела тенденцию к увеличению, так как занимавшие преимущественно ключевые и руководящие посты евреи предпочитали брать на работу только своих соплеменников[216]. Создавалась замкнутая, национально обособленная каста, осмеливавшаяся брать на себя право вершить делами русских людей. Конечно, такое положение не могло быть терпимо в государстве, в котором около 80% населения составляли русские (включая малороссов и белорусов). Сталин, сделавший опору на русских основой своей государственной политики, дает негласное указание о проведении национального регулирования кадров, чтобы обеспечить справедливые нормы представительства Русского и других народов России в государственном аппарате, культуре, науке, искусстве; отделы кадров получают ограничительные квоты на прием лиц еврейской национальности. Мера эта вызывает яростное противодействие со стороны некоторой части евреев, превративших ряд учреждений и организаций в еврейские вотчины и эгоистически усматривавших в этой справедливой национальной политике Сталина «антисемитскую кампанию».

Проведение политики национального регулирования кадров позволило к началу 50-х годов несколько улучшить состав государственного аппарата и других привилегированных сфер, хотя далеко не полностью освободило его от космополитических элементов. Яростная борьба против этой политики со стороны космополитов стала одним из главных разрушительных факторов в развитии Русского государства.

Патриотическое движение против «тлетворного влияния Запада, раболепия и низкопоклонства перед иностранщиной» охватило всю страну. В рамках этого движения в госаппарате СССР создаются Суды чести, ставшие своего рода органом общественного патриотического контроля. По поручению Сталина разрабатывается специальный Устав, в основу которого легло положение об офицерских судах, существовавших в Русской Императорской армии, цель которых заключалась в сохранении корпоративной чести офицерского сословия, для чего суды наделялись правом исключать из своей среды недостойных. Устав советских Судов чести ставил такую же задачу в целях «содействия делу воспитания работников государственных органов в духе советского патриотизма и преданности интересам Советского государства и высокого сознания своего государственного и общественного долга, для борьбы с проступками, роняющими честь и достоинство советского работника»[217].

На Суды чести возлагалось рассмотрение антипатриотических, антигосударственных и антиобщественных поступков и действий, совершенных руководящими, оперативными и научными работниками министерств СССР и центральных ведомств, если за эти проступки и действия они не подлежали наказанию в уголовном порядке. Суды чести имели право объявить обвиняемому общественное порицание или общественный выговор. Это решение суда приобщалось к личному делу работника и имело большое значение в его дальнейшей судьбе. В 1947—1948 годах Суды чести были избраны в 82 министерствах и центральных ведомствах, а также при Совете Министров СССР и ЦК ВКП(б). Партийными кураторами их были секретари ЦК ВКП(б) А.А. Жданов, А.А. Кузнецов, М.А. Суслов. Участие в организации Судов чести первых двух членов ЦК придало их работе русский патриотический характер. В юрисдикцию судов попадал весь слой высшей и средней партийно-государственной элиты и советской интеллигенции, включая министров союзного значения и секретарей союзных компартий. Русский патриотический характер этих судов был не по нраву многим представителям большевистской космополитической верхушки, которая всеми возможными путями стремилась освободиться от этого общественного патриотического контроля. После смерти Жданова и с возникновением так называемого ленинградского дела, одним из главных обвиняемых на котором был А.А. Кузнецов, Суды чести были незаметно ликвидированы.

Самым главным геополитическим итогом политики Сталина стало создание единого политического пространства от Берлина, Софии и Тираны до Бэйцзина и Пхеньяна, составляющего почти четвертую часть Земли. Это политическое пространство стало определяющим фактором мирового развития. Идеологически это политическое пространство противостояло системе хищного потребительства и паразитизма западного мира, причем динамика мировой системы, созданной Сталиным, имела успешный наступательный характер, вытесняя элементы западной цивилизации, заставляя ее постоянно отступать.

Подводя итоги территориальных изменений после войны, Сталин так оценивал сложившееся положение: «На Севере у нас все в порядке, нормально. Финляндия перед нами очень провинилась, и мы отодвинули границу от Ленинграда. Прибалтика — это исконно русские земли! — снова наша, белорусы у нас теперь все вместе живут, украинцы — вместе, молдаване — вместе. На Западе нормально. — И сразу перешел к восточным границам. — Что у нас здесь?.. Курильские острова наши теперь, Сахалин полностью наш, смотрите, как хорошо! И Порт-Артур наш, и Дальний наш, — Сталин провел трубкой по Китаю, — и КВЖД наша. Китай, Монголия — все в порядке... Вот здесь мне наша граница не нравится!» — сказал Сталин и показал южнее Кавказа. Речь, безусловно, шла о южных проливах, запиравших России выход в Средиземноморье. Здесь, признавался Молотов Сталину, «кое-что намечалось»[218].

По поручению Сталина Молотов прорабатывал вопрос о переходе Босфора и Дарданелл под контроль России. Вначале это предполагалось провести как совместное осуществление управления этими проливами СССР и Турцией. Сталин хотел оформить это через ООН. Как позднее рассказывал Молотов, Сталин говорил ему: «Давай, нажимай! В порядке совместного владения». Я ему: «Не дадут». — «А ты потребуй». Была даже сделана попытка ввести туда советские военно-морские силы. Однако момент был упущен: когда советские корабли вошли в проливы, там уже стояли английские суда[219].

У Сталина были попытки изменить и южные границы. Одно время он поддерживал претензии Азербайджана на увеличение его территории за счет Ирана. Грузия претендовала на район, примыкающий к Батуми, потому что в этом турецком районе когда-то жило грузинское население. Однако впоследствии Сталин отказался от этой, по сути дела, авантюры, которая привела бы к созданию очагов нестабильности на южных границах.

После войны Сталин пытается взять под советский контроль некоторые территории Африканского континента для организации там советской военной базы. Таким местом избирается Ливия, в которой существовало национально-освободительное движение и границы которой не имели твердого контура. На одном из совещаний министров иностранных дел Молотов поставил вопрос о том, чтобы территории Ливии отвести под советский контроль. Однако предложение это вызвало бурю ненависти со стороны западных стран, не желавших пустить Россию на Африканский континент[220]. Молотов позднее признавался, что в мыслях у Сталина было и вернуть России Аляску, так как срок ее столетней аренды Соединенными Штатами заканчивался в 1967 году[221].

В глазах народа победа над Германией и национальные реформы, проводимые им после войны, необыкновенно возвысили Сталина. Он стал восприниматься как безусловно русский национальный вождь, подобный Александру Невскому, Петру I, Минину и Пожарскому, Суворову и Кутузову. И сам Сталин чувствовал себя русским национальным вождем. До войны роль Сталина в фильмах играл грузинский актер Геловани. Однако после войны Сталин посчитал, что грузинский актер «страдает национальной ограниченностью» и не вполне отвечает образу общерусского лидера. Он заявил министру кинематографии Большакову: «У Геловани сильный грузинский акцент. Разве у меня такой акцент? Подумайте о подходящем актере на роль товарища Сталина. Лучше всего из русских»[222]. Выбор пал на выдающегося русского актера Алексея Дикого. Сталин его одобрил. Современник вспоминает, как Сталин хвалил артиста Дикого за то, что тот, исполняя роль вождя в спектакле Малого театра, не имитировал грузинский акцент и этим показал, что «товарищ Сталин принадлежит русскому народу и великой русской культуре»[223].

К началу 50-х годов Сталин стал в некотором смысле «Самодержцем всероссийским», хотя и лишенным православной лигитимности, но все же опирающимся на широкие патриотические чувства многих русских людей.

Несколько упрощенно, но Сталин понимал роль Царя и царской власти в России. Еще в 20-е годы за ужином на квартире С. М. Кирова Сталин на реплику хозяина, что, дескать, трудно жить без Ленина, но у нас есть, мол, ЦК, Политбюро, и они придают уверенность в успехе, сказал: «Да, это все верно — партия, ЦК, Политбюро. Но учтите... веками народ в России был под Царем. Русский народ — царист. Русский народ, русские мужики привыкли, чтобы во главе был кто-то один»[224].

Сталин придавал большое значение созданию правдивого фильма об Иване Грозном. В верной трактовке этого образа видел возможность в художественной форме рассказать, почему он, Сталин, поступал так круто и жестоко со своими политическими противниками. Оправдание жестокости — в благе Русского государства, в обеспечении его независимости от иностранного влияния. На встрече с режиссером Эйзенштейном и артистом Черкасовым в феврале 1947 года по поводу необходимости переделки второй серии фильма «Иван Грозный» он изложил свое понимание личности Ивана Грозного, совершенно очевидно рассматривая его как ключ к объяснению многих своих поступков. «Мудрость Ивана Грозного, — объяснял им Сталин, — состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния»[225]. Сталин настаивал на том, чтобы в фильме было показано, почему Иван Грозный должен был быть жестоким. По его мнению, одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он «не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если бы он эти пять боярских семейств уничтожил бы, то вообще не было бы Смутного времени... Нужно было быть еще решительнее».

Сталин решительно высказался за бережное отношение к отечественной истории, против космополитического нигилизма и деятелей культуры вроде Демьяна Бедного. «Когда мы передвигали памятник Минину и Пожарскому ближе к храму Василия Блаженного, — говорил Сталин, — Демьян Бедный протестовал и писал о том, что памятник надо вообще выбросить и вообще надо забыть о Минине и Пожарском. В ответ на это письмо я назвал его «Иваном, не помнящим родства». Историю мы выбрасывать не можем...»[226]

Весьма характерно, что, провожая своих гостей после беседы, Сталин пожелал им удачи в создании фильма и попрощался со словами «Помогай Бог!»[227].

Из этой беседы Сталин вынес недоверчивое отношение к возможности Эйзенштейна дать правильную, на его взгляд, трактовку образа Ивана Грозного. Поэтому он предлагает создать ряд новых фильмов о выдающихся русских государственных деятелях — Александре Невском, Петре I, Дмитрии Донском, Суворове, Кутузове. Предполагалось создание и другого фильма об Иване Грозном, который было решено поручить Пырьеву.

Приблизившись вплотную к идее Православного самодержавия, Сталин, вместе с тем не сумел окончательно перешагнуть границу космополитической системы, созданной его предшественниками. Осознав роль и великую миссию Русского народа, он не смог практически воссоздать ту государственную конструкцию, которая бы наиболее полно отвечала представлениям и традициям русского народа.

Дав возможность Русской Церкви существовать и развиваться, Сталин создал вокруг нее множество ограничений. Формируя из партии национальную русскую силу, он не смог довести ее реформу до конца, в результате чего значительная часть коммунистов (и не только евреи) по-прежнему оставались космополитами. И наконец, серьезным балластом для него по-прежнему оставалось его ближайшее окружение, состоявшее в значительной степени из людей, которым были чужды интересы русского народа. Это обрекало Сталина на одиночество, а Россию после его смерти на отсутствие продолжателей сталинских национальных реформ в пользу русского народа.

Такие деятели его ближайшего окружения, как, например, Берия, Маленков, Хрущев, Каганович, пытались извратить и самое понятие патриотизм, придавая ему искусственное понимание некоего советского патриотизма, якобы не связанного с национальным сознанием и представляющего собой чувства гордости и любви к самой «прогрессивной социальной системе в мире». Соответственным образом такие «патриоты» предлагали свои «патриотические» программы. Так, например, Каганович после войны носился с предложением переименовать Москву в город Сталин. Сам вождь против этого резко возражал. Тот же Каганович выступил за официальное введение наряду с понятием «ленинизм» еще и понятие «сталинизм».

А для многих партийных участников патриотического движения идейная позиция основывалась не столько на понимании ценностей русской цивилизации, сколько на осознании ее противников, и прежде всего еврейского большевизма, который в понятиях того времени носил название троцкизма. Ненависть к троцкистам была ненавистью к врагам Родины. Однако это справедливое чувство не было плодотворным и творческим, так как в большинстве случаев не опиралось на православное мировоззрение и вековые традиции русского народа.

Поднявшись на недосягаемую высоту в понимании национальных задач России, Сталин вместе с тем до конца своих дней оставался в плену космополитической утопии о коммунистическом обществе, и в этом смысле поклонение ему коммунистов всех стран было неподдельным чувством.

В глазах многих коммунистов мира Сталин был не только безусловным гением из гениев, он стал живым воплощением идеи и мечты о новом обществе. Это поклонение перед Сталиным, перед всем советским приобрело огромные масштабы. Как писал бывший югославский коммунист Джилас: «Среди коммунистов были люди с развитым чувством прекрасного, знающие литературу и философию, но мы все с энтузиазмом воспринимали не только идеи Сталина, но и то, с каким «совершенством» он их формулировал. Я сам много раз говорил о кристальной ясности его стиля, о глубине его логики и об актуальности его комментариев так, будто они были проявлением высшей мудрости».

Как в свое время Ленин назначал сроки «построения коммунистического общества» к 40-м годам, так и Сталин после войны назвал свои сроки. «Я считаю, — говорил Сталин, — начальная или первая ступень коммунизма практически начнется тогда, когда мы начнем раздавать населению хлеб задаром... если не будет международных осложнений, а я под ними понимаю только войну, я думаю, что это наступит в 1960 году»[228].

Преувеличивая выносливость и силу русского народа, Сталин ставил перед ним утопическую задачу. Социальные эксперименты по строительству коммунистического общества, инерцию которых в себе он не сумел преодолеть, истощали и без того ослабленный с 1917 года, и особенно в войну, потенциал Русской нации.


Примечания:



2

Новая Иудея, или Разоряемая Россия (доклад русского ученого, прибывшего из Совдепии). Б.М., б. г. С. 22.



21

Цит. по: Марьямов Г. Сталин смотрит кино... М., 1992. С. 92; Волкогонов Д. А. Указ. соч. Т. 1. С. 521.



22

Отечественные архивы. 1992. № 2. С. 28—29.



212

Известия. 21 декабря 1994.



213

Большевик. 1945. № 10. С. 10-11.



214

Беседы с Молотовым. С. 276.



215

Болдин В.И. Указ. соч. С. 269-270.



216

Подробнее об этом см. гл. 30.



217

Источник. 1994. № 6. С. 69.



218

Беседы с Молотовым. С. 15.



219

Беседы с Молотовым. С. 102.



220

Беседы с Молотовым. С. 103.



221

Беседы с Молотовым. С. 100.



222

Марьямов Г. Указ. соч. С. 104.



223

Родник. 1989. № 12. С. 53; любовь Сталина к традиционной русской культуре была вполне искренной. Очевидцы рассказывают, что он любил старинные русские песни. Пел их сам. После войны Сталин в узком кругу любил слушать даже церковные песнопения. Из русских хоров предпочитал хор Пятницкого. Из музыкальной классики — русских композиторов: Глинку, Римского-Корсакова, Мусоргского (Беседы с Молотовым. С. 296).



224

Диалог. 1991. № 1. С. 81.



225

Цит. по: Марьямов Г. Указ. соч. С. 85.



226

Цит. по: Марьямов Г. Указ. соч. С. 86.



227

Цит. по: Марьямов Г. Указ. соч. С. 91.



228

Беседы с Молотовым. С. 91.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх