ОТЦОВСКИЕ ТРАВЫ

Задонье — степной край, и Сальские степи как раз там и начинаются. В глубине их — Зимовники, где зимуют табуны прекрасных коней, полукровок. Если кобыла аллюром не вышла, это еще ничего. Дети ее могут оказаться первостатейные. А вот если конек такой, его холостили и продавали мужикам, для работы в поле. И бывали у мужиков иной раз настоящие рысаки. Приазовский мужик — тоже особый. Он зря коня мучить не станет, всегда накормит, даст не только ячменя, но и овса, а то и — “мешку” разведет, мерку “дерти” (драного зерна), мерку высевок с ветряка, гречки, либо сухого пшена, соломенной сечки и воды. Круп от этого круглеет, шерсть лоснится, и весь конь, молодец-молодцом, высоко голову держит, за себя постоять может. При каждом хозяйстве еще полдесятины люцерны сеяли, да степного сена стога четыре накашивали. Везде были машины, чтоб резать траву на мелкие кусочки. Вот, поедет весной мужик на реку, камыша возов десять нарежет, дома порубит — и в силос, а зимой из него скотине кисленького к корму выбирает. Коровы, овцы, кони от этого вес нагуливали. Хозяйственные были наши мужики, а кони у них — чистые звери,[38] даже в церковь летят в неделю[39] с грохотом, на дыбки встают! Во какие звери! Ну, и степь, конечно, рядом, хочешь попасти коней, смело поезжай, только подальше, чтоб завистники не видели, а то — казакам донесут, а те полтину за день сдерут.[40]

Потому и степь, особенно поблизости, нетронутая, не толоченная[41] лежала. Там отец и доставал свои лекарственные травы. Бывало, привезут, а потом — в залу, на столах разложат.

Чуть подвянет трава, а ее уже по сортам разобрали, стебли отдельно, листы, цветы — тоже. И еще денек подвянет, да в бутыль его, спиртом зальют, бумагой замотают, завернут, и — в угол, на северный конец. Там дня три, а то и больше — стоит, силы набирается, а потом отец настойку сольет, а траву еще раз спиртом нальет, и уже тот спирт на новую траву сольет, а остатки — в большой медный куб. Потом из них остаточный спирт выкуривает. Пахнет, бывало, такой спирт чистейшим французским ликером. Отец его на ликеры к Рождеству, Пасхе и пускал. Надо же и себя побаловать? Ну, а если настаивали зверобойную цветочную? Ведь аромат-то какой! И другие цветы — вроде и не так уж сильно пахнут, ну а настойка пахнет! Откуда берется запах? Отец объяснял, что в растениях есть много веществ, которые, соединившись со спиртом, приобретают аромат, потому что переходят в новые вещества.

Мы с отцом часто перегоняли разные жидкости, и я очень любил это занятие и был способен часами наблюдать, как кипит и пузырится нагреваемая жидкость. Сначала появится на дне один серебряный пузырек, потом два, потом несколько, после первые отделятся ото дна и всплывут, а за ними уже десятки, а тут и вся жидкость начнет кипеть, пузыриться и подпрыгивать. Весело на эту игру смотреть! Особенно интересно наблюдать, как бродит какая-либо ягодная настойка, или квас, и как пузырьки газа возникают, как бы отдыхают и набираются сил, и затем смело устремляются вверх, где с сотнями других таких же пузырьков образуют пену. Целый день можно смотреть! Иной захватит при этом какую-то крошку, она ему мешает, а он ее тянет, тянет, и глядишь, вытянул! Веселая, но трудовая у этих пузырьков жизнь.

Сверкают разноцветные бутыли на полу, на полках, вдоль стен, в застекленных шкапах. Столько же бутылей в зале, да еще вянущие травы на длинных столах. Запах цветов, корней, все вместе составляет таинственную, прекрасную картину. Окна в зале открыты, но ставни прикрыты. Воздух входит из палисадника свободно, а свет золотисто голубой, это от окон и подоконников, выкрашенных в голубую краску. Стены выбелены известью с медным купоросом, отчего они тоже светятся заметной лазурью, а полы темнобурые, почти шоколадные, и по ним домотканные, светлые, с темными полосками, дорожки. Пахнет сухими цветами, ладоном,[42] зверобоем и сухой розой. Розы запасали множество и ее клали почти в каждый чай, как и липовый цвет, спорыш, бузиновый цвет и иссоп; помню, чай от кашля состоял из нескольких цветков мать-и-мачехи, Иван-да-Марьи, спорыша, липового цвета, шалфея, укропа, розмарина, бузинового цвета, розовых лепестков и ложечки парагвайского чая “матэ”. Его потребляли в большом количестве, и все — мужики, старики, старухи — очень любили.

Отец сам составлял лекарства и очень сердился, если мужики их “хватали зараз”. Я, между прочим, убедился, что и заграницей простые люди тоже часто “хватают”, особенно, если в лекарстве есть порто,[43] или ром![44] Всем людям свойственно “пити и веселитися”. А надо было посмотреть на одного дядьку, он живал в Сербии. Так он “лечился” красным вином, да бутылок десять за день и выдует! И представьте, простуду без всякого спорыша[45] прогонял! Но то был одиночка, музыкант да еще композитор. С него, конечно, и спрос иной.

Отец сам составлял “майский бальзам” из свежей мяты, канупера,[46] кудрявой мяты, розмарина, лаванды, тажетов, чебреца, иссопа, яблочной кожицы, укропа, петрушечного семени, чернушки,[47] кардамона. Все это он нарезывал и оставлял в чистом свином сале, на теплом месте, чтоб “вытянуло” соки, затем слегка подогревал, сливал в баночку, каковую и ставил на лед. На место старого набора трав собирал новый, и подвергал такой же обработке. После этого соединял все полученные порции бальзама, складывал в одну банку, крепко закупоривал и ставил в темный угол, закрывши толстой бумагой. “Надо, чтоб свет до бальзама не доходил”, — пояснял он, — “иначе сила лекарства понизится”. Помню, что бальзам все признавали за очень “пользительный”. Порезы, нарывы от него проходили через день-два. Даже Праба им пользовалась: “Что ж хорошее ругать! Бальзам хороший”, — говорила она. Так как я постоянно на что-либо напарывался, то я был тоже постоянным его потребителем. Часто прислуги запускали порезы, а потом, когда напухало, бежали к Прабе. У нее была своя баночка. Она их, бывало, выругает за небрежность, а потом полечит. Удивительно, что никакие нарывы бальзама не выдерживали.

Однако, чтоб его приготовить, надо было изрядно потрудиться, и отец всегда трудился. Кругом — цветы, молодая зелень, птички поют, а ему было некогда даже посмотреть на все! То везли травы из степи, Праба сама собирала и показывала, что собирать, а то к больному ехать надо. А чем болен? Поди-ка, узнай заранее, не видевши больного! Ну, папа брал наудачу разные настойки, и часто именно те, что нужно. И только, бывало, насушили тажеты, а оказывается, их-то и нужно.

Перед обедом отца увезли к больному, на хутора, а я пошел бродить по саду. Трава уже подрасла, и наши овцы целый день проводили в саду. Баран меня знал, любил и допускал к ягнятам, и мы часами с ними играли, бегали, кувыркались. Это были такие милые барашки! Я валялся на траве и думал об отцовских лекарствах. Мне хотелось и там повозиться. Вскоре, однако, прибежала няня и утащила за руку к обеду.

Праба меня строго журила: “Что же ты, забыл, что обедать надо? И почему это мы должны тебя ждать?” Папа же прямо пригрозил: “Будешь опаздывать, ничего не дадим! Хватит с тебя и молока”. Мне бы извиниться, а я, точно меня на замок захлопнули! Не могу слова вымолвить. “Да он еще упорствует!” — рассердился папа. — “Молчишь? Ну, тогда уходи в сад! Марш!” — и схватив меня за руку, вывел из столовой. Вместо того чтоб зареветь, как надо бы сделать, я действительно ушел в сад. Там я и просидел, насупившись, весь обед. Есть мне никак не хотелось, а если бы нужно было, на кухне с удовольствием покормили бы. Но в душе бурлила обида: как это мне, младшему, так несправедливо и даже грубо отказали от обеда? Ну, опоздал — подумаешь, велика важность, ну — отчитали, усадили и покормили… А то — целое дело подняли! Наверное, и самим теперь неприятно. Своей вины я никак не ощущал, я же — маленький, и мне надо такие проступки прощать. Потому? постояв минуту в саду, я направился в летнюю кухню, где обедали рабочие. Меня сейчас же усадили и накормили, а после обеда я ушел к Михайлу пить чай. “Что, влетело?” — улыбаясь, спросил он. — “Да… но я не знаю, почему…” — “Ну вот, ты же большой, так должен знать! Почему опоздал к обеду?” — “Меня же не звали!” — “Сам должен знать! А нет, так скажи: "Извините, папа!" А ты пришел, и как будто так и надо”. — “Так это потому, что не попросил прощения?” — “А то как же? В доме-то хозяин кто? Отец. Значит, к нему и надо идти. Не то — это же неуважение к батюшке”.

Последнее очень меня озадачило. Как же так? Никто ведь мне не говорил, как себя вести. — “Сам должен знать!” Какая новость! Это значит, что в моей жизни что-то изменилось. Я вышел в сад и широко вздохнул. Пахло падалкой, скороспелом, чебрецом и сеном. Уже скосили кое-где весеннее сено. Пахло и от травы, которая здесь и там уже вошла в зерно. Жужжали мухи, шмели, осы и летали мотыльки — то белый, то красно-бурый, а то — совсем голубой. Прибежали собаки, окружили меня, весело лаяли, бегали кругом, делая вид, что дерутся. На этот раз и собаки не могли меня развеселить. Я пошел в плодовый сад, а собаки снова побежали в обход. Зайцы так и норовили то в капусту забраться, а то в зеленую фасоль. Овощи они любили больше яблоневой коры. Между тем, незаметно зашел в дальний угол, где работал отец. — “Папа!..” — сказал я, — “простите, я больше так делать не буду!” — “А, это ты!” — весело воскликнул он, — “а я думал, кто это?.. Молодец, что извинился!.. Я больше не сержусь”. Тут он меня притянул к себе и поцеловал.

Боже! Как я был счастлив! Я со всех ног убежал к Прабе и рассказывал, захлебываясь от волнения. — “Вот, и молодчина! Так и всегда делай! Увидишь, папа не злой, но он хочет, чтоб его в доме уважали и слушались. Как же иначе?”

Этого урока я не забыл и посегодня. Я вдруг увидел вокруг себя всё как оно есть, всё — прекрасное, птички поют, деревья шелестят зеленой листвой, цветы цветут, небо в синеве и золоте, улыбавшуюся мне маму. — “Вот, какой ты умный!” — восторгалась она. — “Папа тоже рад”. Я, понятно, не сказал, что то был Михайло, кто меня научил, но не все ли равно?

В тот день, шутя, нарвал я целую корзину голубого цикория, чебреца и мать-и-мачехи и отнес в зал, где и положил на столе отдельными кучками. Вечером папа меня похвалил, а я решил каждый день приносить, что найду.

К отцу я чувствовал благодарность за урок, и главное, за ту доброту, какую он показал после. Потом я узнал, что все тяжело переживали это событие, и что даже Праба сказала: “Нельзя так строго! Ведь он еще ребенок!” — на что папа твердо ответил: “Я прошу всех не мешать мне воспитывать мальчика! Он должен твердо знать свой долг, честь, чтоб не позорить потом Землю Русскую! Этого, извините, женщины внушить не умеют. Они всё — с материнской нежностью, а тут надо с мужской силой и даже грубой силой подойти”. Прямо Праба не смогла его побороть, так твердо сказал он, но потом, когда мы с папой примирились, все удивились, как я этого добился и хвалили меня. Дескать, какой умный мальчуган! Ну, а не будь Михайла, что было бы? Он всему и помог.

Только после того, как папа меня приласкал, я стал по-настоящему видеть и слышать. Набрав голубого цикория, я срезал отдельно цветы, листы и стебли. Принес я и живокость, хотя она и не имела такой врачующей силы, как например, голубой цикорий. Лобелия,[48] росшая вдоль вербовой живой изгороди и за ней, цветущая лиловыми колосками, была тоже ценной для папы. Я это знал. И кроме того, мне удалось найти целый сноп крупного зверобоя. До самого вечера таскал я разные травы, приносил спорыш, цветы одуванчика, деревей,[49] нехворощ,[50] армузу. Отец был очень доволен и даже сказал Прабе, что надеется в будущем меня научить траволечению. Работа эта меня веселила особенно, потому что отца постоянно отрывали, увозили на хутора, в Красный Кут, на Вишневую Заморочь или на Донские Хутора. Кругом была степь без конца-краю, а версты — кто их считал? Выедут на полдня, а вернется отец только перед вечером. Между тем, я уже наносил разных трав. Отцу и разбираться не надо. Он на другой день, бывало, уже мог с травами работать.

Помогала мне и Праба Варвара. Она всякую траву знала досконально и немедленно сообщала: “Это ты хорошей травки принес! Ее смешать с смородинным листом, огуречной травой, и в бутылку, пусть настаивается, больную печенку поправляет”. И перебирая траву, добавляла: “А это — вязель. От болезни почек… И эта трава — желудочная”. Праба удивлялась, как я на эти травы набредаю, ведь мал еще и всему научиться не мог. Но я недаром за всем зорко смотрел, и уже походя, одним глазом видел горечавку, или евфразию. Раз покажут, и уже помнишь, не забываешь. Незаметно для самого себя, я стал помогать отцу, а скоро был и настоящим знатоком!

Белая, или глухая, жгучая крапива, яблочный, вишневый, тополевый лист, терновый цвет и лист, земляничная зелень, бузина — цветы и сухие ягоды, листва черники, коричневого шиповника, желтого цикория, донника, сливовый лист, грушевый, — всего приносил я вдоволь. Теперь отец уже требовал, чтоб я приносил побольше, что не всегда удавалось. Ведь лекарственную траву найти надо!

Пойдешь в такой бок, где совсем ничего нет, но этого ведь заранее не знаешь. Ну да все равно, если не то, так другое попадалось. Но что было тяжеловато, так это — тащить траву на себе! Бывало, что и за пять верст уйдешь, а поздней весной — жарища! Хочется пить, да негде воды достать. И небо — синее-пресинее, полно зноя.

В саду все шло, как полагалось. Сновали по всем тропкам черные и рыжие муравьи, шли обратно с тяжелой ношей, тащили мясистого червяка, и как только тот приходил в себя, бросали, быстро жалили и отскакивали в сторону. С каждым укусом червяк вяло извивался. Видимо, силы покидали его. Наконец муравьи запрягались в работу и снова тащили его дальше. Вот уже вход в муравьиный город. Там они на свою жертву напали сразу десятками, стали ее рвать на части, и каждый кусок свежинки тащить внутрь. На зиму! Пчелы несут мед на зиму, осы — все, кому не лень.

Вот созрели скороспелки святого Ивана, беленькие, прозрачные и удушающе пахнущие яблочки. Когда смотришь на свет, в середине темноватые зернышки видны! Это наши домашние яблоки. Сушить их нельзя, есть — до Спаса нельзя, а из них варили чудное, душистое варенье, тыкали ножом, вырезали глазок, бурой кучкой торчавший снизу,[51] а хвостик оставляли, и так целиком опускали в сироп. Надо было заставить вскипеть — и сейчас же в банки, завязать пергаментной плотной бумагой, и — в провизионную, в темный угол. Туда же шло земляничное варенье с ромом, клубничное, зеленое из молодой травки с лимоном, чудеса, а не варенье! Розовое с лимоном, лимонное, апельсинное, ореховое с прошлого года, кизиловое, из крыжовника, смородины, бузинного, липового цвета, жасминное, из белой акации, вишневое, черешневое с лимоном — стоит попробовать хоть раз! Абрикосы, персики, яблоки, груши, айва, малина, даже — канталупа[52] в густом сиропе, белослив, шиповник, терен,[53] ежевика — вишь, какие варенья у нас были! А кроме них — морсы, наливки, маринованные вишни, виноград, медовые варенья, все, что Бог сладкого послал, из всего делали варенье, пастилу, повидла, и особенно из терна, или черемухи. Эти повидла были так хороши, что все восклицали: “А-а-а!” Вот такие повидла! Была и заветная малина-матушка, залитая медом. За ней надо было следить, чуть начнет бродить, сейчас же ложку глицерина, и — на лед! Малина и перестанет бродить. Нужна она была при простуде: ложки две съешь, горячим чаем с лимоном и ромом запьешь, хину проглотишь, а наутро — как ни в чем не бывало, вскочишь, простуды и нет! Летняя сила в этой малине. А если сразу простуда не пройдет, надо звать доктора, потому что молодец может захватил воспаление легких, или плеврит. Это мне и отец сообщал. Незаметно для себя, я изучал лекарства, а с ними — и болезни. Позже, уже на факультете, я отличался и как диагностик, и терапевт.

Вечерами, когда, бывало, зайду в залу и увижу в полутьме сверкавшие бутыли, мне казалось, что я Бог весть какую науку постигаю. Когда же мне было лет пятнадцать, я знал решительно все по нашему траволечению. Ну, конечно, разные бразильские травы, как “сальсапарей”, “ипекаккуанна”, или “ябораиди” я знал, но растущими их никогда не видел. Наши же степные травы, очанку, золотысячник, годун-траву, валерьяну, девясил — с закрытыми глазами мог найти, собрать и запасти впрок. Сушить не всегда удобно. Гораздо лучше делать тинктуры. Они держутся годами, а некоторые, старея, становятся еще лучше, крепче и действуют сильнее.

Ну, и отец мной был доволен, и уже ни разу у нас столкновений не было. На деле, конечно, я тоже подрос и уже лучше понимал окружающее, а Михайло просто подтвердил: “Ну-у-у, теперь мы с тобой… эге-ге! Покажем, коли надо будет!” Последнее меня особенно порадовало. Как же! Мы — покажем!

Лето каждый день нарастало, прибывало овощей, зелени, фруктов, становилось жарче, было больше мух, мотыльков, жуков. Маленькие, пушистые цыплята подросли, вошли в перо; стали длинноногими и чуть видные петушки, с голыми шеями, уже задорно прыгали друг вокруг друга, дрались или старались запеть, да срывались на “ку-ка!”, вместо могучего петушиного клича. Печальная была их судьба и краткая жизнь. Их нещадно истребляли. Чтоб куры хорошо неслись, нужны были два-три петуха, в роскошном пере, как Иван-царевич, а не тридцать! Они друг другу жить не дадут, станут сами шелудивыми, и еще худшими будут цыплята.

Точно также пошла борьба с голубями. Они-то “Божья птица”, да если их чрезмерно много, так это — беда. И то, когда подходит жатва, мы их закрываем на чердаке и не выпускаем на волю. Михайло накрошит свежей зеленой травы, мы ее снесем на чердак, поставим корыто золы с песком, чтоб голуби могли купаться, поставим поилки с водой, зерна, мелкого гравия, и — сидите там! Нельзя же, чтоб птица расхищала урожай крестьянский. Зерно было всякое: пшеница, ячмень, рожь, овес, кукуруза, семечки (подсолнух) и подорожник. За сутки они съедали всю траву и утром жадно накидывались на свежую. Поедали они и рыбу, какую, с костями, перемешивал Михайло, или мясные остатки. Голубь ведь весьма всеядная птица. Он может поедать хлеб, мелкие сухари, зерно, кашу, кусочки мяса, сала, огурцы, арбузы, картошку, все, что можно съесть! Да, еще мелкий гравий подглатывает, для пищеварения. Дай человеку толченого кирпича, заболеет, а им — ничего, да чтоб еще кусочками был! Он в желудке им помогает зерно перетирать.

Вот так все шло, и вдруг зацвели зверобой, деревей, донник, а земля посохла, растрескалась, на огороде стала желкнуть огудина,[54] пожохла, повяла.[55] Первые огурцы были недомерками, с желтым пятном. И тут грохнула первая гроза! Целый день плескался дождь, взбивая пузыри на лужах. Все посвежело, зелень ожила, зазеленела, цветы, поникнувшие было, поправились. Голубей выпустили, и они бродили по лужам. Утки с наслаждением сидели в лужах и делали вид, что плывут.

Пришло ясное лето!

Сегодняшним утром была особая, радостная суета в доме. Выгоняли коров в первый раз на попас. Степь уже была зеленая, цветистая. Спорыш и перей поднялись. Пра-ба басовито говорила: “Теперь пора! Можно было бы и раньше, да тогда скотина больше землю ела, чем траву”. Я однако, чувствовал, что потрудился для наших коровок — как же, каждый день собирал для них крапиву, подорожник, одуванчики. Даже Праба сказала: “Наш молодец старался! Он и коровам, и коням траву носил!” — “С цветами, Праба!” поправил я. — “Да, с крупными, желтыми цветами!” — ласково улыбаясь, говорила она: “Ей, коровке, свежее так вкусно! Особенно, если знает, что от тебя”.

Я помню, чувствовал прилив настоящей гордости.


Примечания:



3

Шкап и шкаф м. немецк. род ящика стойком, с затворами, с полками или вешалками и пр. Платяной шкап, для одежи; посудный, судник, посудник, поставец; буфетный и пр. От серебра шкапы ломятся. Хозяйка со двора, горничные по шкапам. Письменный стол со шкап(ф)иками, шкап(ф)чиками. Дрянной шкап(ф)ишка. Книжный шкап(ф)ища до потолка. Шкап(ф)ные полки. Из подмосковных крестьян есть особые шкапники. Была жила мышь шкапница (вор), да попалась. (В.Р.Я.)



4

Т.е. когда будет посвободнее время.



5

Т.е. пижма (в укр. произношении).



38

Изменено, было “змеи”. О конях обычно “кони-звери” говорят, да и см. ниже.



39

Неделя ж. (от не делать, не работать) церк. и южн.млрс.) воскресенье, воскресный день. (В.Р.Я.)



40

Т.е. за потраву.



41

Толочить или толокти что, южн. тамб. топтать, затаптывать, грязнить ногами; выбить, вытоптать траву, хлеб; убивать, утаптывать землю; трамбовать; || выпускать скотину, дать ей вытравить и вытоптать поле. (В.Р.Я.)



42

Ладан, ладон м. пахучая смола, смолка; церковный ладан собирается с дерева Juniperus turifera; ладан росной, с дерева Styrax benzoin; ладан верховой, растение брань; ладан морской арх. сиб. янтарь, выкидываемый морем. Ладан земляной, корень растение мяун, || растение Asarum, копытень; || растение Geumstrictum, переполошная, репеек, баранки. Ладан кошачий, мяун. Ладан калмыцкий, Ephedra vulgaris, бирючьи ягоды, степная, калмыцкая малина, стенник, ягодный хвойник. Ладан калмыцкий также Tatarix, жидовник. (В.Р.Я.)



43

Портвейн (нем. Роrtwein, от назв. г. Порту, Роrtо, в Португалии и нем. Wein вино) — крепкое виноградное вино, полученное неполным сбраживанием сусла или мезги с последующим добавлением спирта. (БРЭС)



44

Ром (англ. rum) — крепкий спиртной напиток из выдержанного спирта, полученный сбраживанием и перегонкой сока сах. тростника. (БРЭС)



45

Спорыш, растение воробьины-язычки, мурава, Corrigiola littoralis; || растение Herniaria glabra, остудник, кильник, грыжник, бахромчатая трава; || растение Perlis portula; || растение Polugonum. (В.Р.Я.)



46

Канупер, кануфер м. калуфер, растенье Balsamita vulgaris. (В.Р.Я.)



47

Чернушка, пряное семя и растение Nigella. Чернушка, растение (от черненьких семян), мацок, Nigella sativa. (В.Р.Я.)



48

Лобелия, род трав, полукустарников и кустарников сем. лобелиевых. Ок. 350 видов, преим. в тропиках и субтропиках на влажных местах. Лекарств. (содержат алкалоид лобелин — стимулятор дыхания), декор. р-ния, сорняки. Л. Дортмана охраняется. (БРЭС)



49

Деревей м. растение Achillea millefolium кровеник, кровавник, тысячелистник, серпорез, порез, грыжная, рудометка, порубел? подбел, дикая греча, кашка, белоголовец, растиральник, сузик, гулявица, рябинка. (В.Р.Я.)



50

Нехворощь ж. растенье из рода полыни; Artemisia, разных видов. (В.Р.Я.)



51

Исправлено, было “сверху”, но сверху-то он, когда яблоко держат перевернув при его вырезании.



52

Канталупка ж. порода лакомых дынь, сплюснутых, рубчатых, бородавчатых. (В.Р.Я.)



53

Иначе тёрн.



54

Огудина ж. малорос. вор. кур. огуд м. зап. огородная ботва, зелень, клечь, стебли, плети с листьями, китина, более говорят о дынях, арбузах, огурцах. (В.Р.Я.)



55

Исправлено, было “подняла”.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх