ЛИЦО

На голубых стенах комнаты отражается утреннее солнце, качаются ветки, листва их то собирается вместе, то расходится, и посредине скачут золотые зайчики, а еще дальше видна купа деревьев, край соломенной крыши, и на ней — голуби, они расхаживают, кланяются, воркуют. Что там, в глубине? Я бы хотел посмотреть, но не могу дотянуться.

В одном углу старинные прабабкины часы, с большими гирями и с такими большими розами на числовике, что и часов не видно. Стрелки тоже — похожи на копья древних воинов. Они идут неспеша, громко шипят, потом медленно звонят. Иногда, впрочем, чаще ночью, они вдруг с грохотом роняют гирю, а иной раз и обе, и тогда в мою комнату бегут старшие с испуганными словами: “Беда! Так и ребенка недолго испугать! Господи помилуй!” Но я к этому привык, и шума не боюсь. Иной раз мне хочется смеяться. Однако, и смеяться я еще как следует не умею. Может, это оттого, что я слишком мал? Не знаю. Ничего не знаю. Я многое вижу и понимаю, но что это, иной раз сказать не могу. Вот, многое и проходит так, чем-то неведомым, и даже неизвестно, для чего оно и к чему. Я лишь смутно догадываюсь, что это все нужное, но для чего именно, не знаю. Ночью я сплю, а днем то сплю, а то думаю. О чем может думать ребенок? Как это ни странно, я не забыл, что думал… о значении вещей! Когда об этом думает старец, о нем говорят, что он — философ. Но что можно сказать о ребенке? И все же ему действительно надо думать и много думать, чтоб понять окружающий мир. Что это — длинное — в углу? Его люди зовут шкафом. Но что такое — шкаф? Для чего он служит? Чтоб вещи не пылились. Хорошо, а почему пылятся вещи? Тут как раз и остановка. Взрослые, если их прямо спросить, либо нетерпеливо машут рукой, либо начинают говорить о чем-либо совсем постороннем. Между ними и детьми — стена. Через нее не так-то легко перескочить, а еще трудней заглянуть, увидать, а что же там?

Моя нянька — девчонка лет шестнадцати. Я ее очень люблю, и она меня — тоже, но… когда я ее спросил, что такое часы, она ответила: “Это… чтоб знать время!” Но что такое — время, объяснить не могла. Праба, когда я ее тоже спросил, ответила: “Ишь ты, чего узнать захотел! Да это только Бог один знает, а люди не знают!” Я помню, подумал, что тут какая-то неправда. Наверное знают взрослые, но сказать не хотят. Позже понял я, что время — это какое-то чудо, и что его действительно люди не знают. Но в те годы я крепко верил, что взрослые его значение от меня скрывают.

В ногах моих кружевной край одеяла, прутья кроватки, а за ними виден край большой картины, висящей на стене. Там виден берег моря, рыбаки, раскидывающие сети, и виден также берег, два старых дерева, две избушки и большой камень на берегу, у которого стоит старуха, а вдали белеет чуть заметный парус. Небо в тучах с розоватыми краями, а солнце уже на самом горизонте, собирается уходить на ночь, и вот-вот скроется. Там же, дальше на стене, висит другая картина: море, волны, бьющие в берег, скалы, деревья, и вдали чуть видный дымок парохода. Каждая черточка на картинах мне известна, как будто я их знал вечно. Мне даже кажется, что я на этом берегу бывал, и что знаю хорошо старуху, а что на скалах, с которых виден пароход, я часто бывал. Откуда я все это знаю? Вот, например, что хлеба было мало, и что мы ели каждый день рыбу… Странно как-то, откуда я все мог знать? Работа воображения? Но откуда же тут взяться воображению, если я даже многих вещей не знал? Может, мне кто-либо рассказывал? Но почему же я об этом никак не помню? Или я больше понимал, чем об этом думал сам? Или дитяти Бог открывает больше, чем взрослым?

Ответить на все эти вопросы я и сегодня не могу… Ну куда там человеку ответить. Тут уже край покрова чего-то вечного. Бог знает, что там за ним скрыто. Нет, этого пересказать нельзя…

Глаза мои видят в другом углу столик с толстыми книгами на нем, а над ним — иконы и висит лампадка, и в ней всегда огонек. Лампадка всегда немного движется, и от этого на потолке светлый круг, он тоже движется. Рядом — лучи, искорки, зеленоватые тени и розовые огни, черточки, кружочки, двуглавые орлы. Качается лампадка, и орлы качаются, как будто кружатся в небе. Я знаю, что перед иконами люди молятся Богу. Лампадка слегка покачивается, и тень отодвигается, отблески плывут вправо, влево, лучики идут полукругом, потом снова возвращаются.

Я, должно быть, очень мал, потому что еще не знаю многих и многих вещей, и что к чему. Не понимаю я, почему в углу, перед иконами, стоит старенькая няня наша, что-то шепчет и машет рукой. Я знаю только, что она молится, а что такое — молиться, еще не знаю. Шепчет она: “Господи! Помилуй Россию!” и что Россия — наша земля, где мы живем, я знаю, но почему Бог должен ее помиловать, не знаю. Няня поклонилась иконам до земли и подошла ко мне: “Здравствуй, детка!” — сказала она — “Перекрестись… Скажи: Боже, спаси папу, маму! Скажи: Боже, спаси Россию!” Я все делаю, как она говорит, крещусь и шепчу мою молитву за папу, маму и Россию. — “Вот так” — говорит няня. — “Детская молитва доходчива”. Я ничего не понимаю, но знаю, что после папы и мамы — Россия, и там — няня, Маша — молодая моя нянька, Прабушка Варвара, наш конюх — Михайло, собачка Гектор, и кот Васька. Это все — Россия. Все это я люблю, и молюсь с уверенностью, что Бог всех сохранит. Старенькая няня уходит, потом приносит горящую свечу и ставит ее перед иконами. Это значит, что сегодня — праздник. Из соседних комнат слышится голос отца и доносится ароматный дымок ладана. Он — тоже сегодня молится. Почему люди так много молятся? Этого, конечно, я не понимаю, но вопрос себе задаю.

По потолку идут, сменяя друг друга, кресты и орлы. Я смотрю на них с улыбкой: они такие милые, такие — мои, как папа с мамой. Входит старая няня со свечой в руке и говорит: “С праздником, детка!” Я ей что-то говорю, и она улыбается.

Няня снова уходит, но тут, мягко ступая, входит кот Васька. У него — хвост трубой, и он мурлычит свою песенку. Подойдя к моей кроватке, он ловко прыгает, ложится рядом со мной, и громко мурлычит, то вытягивая лапы, а то — вбирая их. Я его ласкаю, но мне уже хочется спать. Видно, еще рано, и день еще синий, но уже голубеет, и полон солнечных лучей. В доме все стихает, и только входит няня и прогоняет кота: “Ишь, барин, разлегся! Пошел, пошел… Еще дитя оцарапаешь!” Кот, обижено поджав уши, выскакивает из моей комнаты. Я знаю, что его напрасно обидели. Васька — умный котик, и зла мне не сделает. Он же меня очень любит. Как только видит, так и мурлычит песенку. Разве злой кот так сделает?

Круги на потолке становятся большими, но бледнеют. Это — потому что день. И мне все же хочется еще спать. Почему мне так хочется спать? Прабушка говорит, что это — потому что я — маленький.

Я все там же лежу, смотрю, потом смежаю глаза и засыпаю. Кажется, что меня поднимает волна, вон та синяя волна, что на картине, и несет кверху, высоко подняла, даже дух захватывает… Вся она, волна, невещественна, как будто из одного воздуха, несет, несет, все выше, выше, и, наконец, все разом обрывается: я вижу над собой доброе, милое и единственное в жизни лицо, вижу светлые, лучистые глаза, брови, ресницы, и знаю, что это — свет моей жизни, самое чудное чудо, любимое-прелюбимое, и вижу на нем всякую ямочку, самую малую черточку, и знаю, что это — жизнь моя, это — мама!





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх