РОДИТЕЛЬСКИЙ ДВОР

Дом был окружен с трех сторон палисадником, с кустами сирени, жасмина, розами и всякими другими цветами, среди которых больше всего было циний, флоксов, тажет, резеды, бархатцев, разноцветных вьюнков и левкоев. Все это лезло на зеленоватую изгородь, цеплялось за нее, ниспадало во двор и яростно пахло. Однако это обилие цветов требовало ухода, и начиная с весны, мама, а с ней и Михайло, постоянно возились с этими зарослями, подрезали их, подвязывали, поливали, разрыхляли почву, подсыпали черной земли или удобрения. Незнающему все это казалось чудесным обилием, которое само возникло, неизвестно как. Направо, в углу двора возвышалось приземистое строение под соломенной крышей. То был погреб-ледник. Слева спускались кирпичные ступеньки, в глубине которых была дверь и за ней погреб. Стены были сложены из кирпича, как и пол. Такая же стена отделяла погреб от ледника. Последний имел только кирпичные стены, а дно у него было земляное. Туда наваливали зимой снега, утаптывали, еще наваливали, а сверху засыпали соломой. К лету снег скипался и образовывал лед. На нем хранили всякие продукты, или рубили топором небольшие куски для домашнего кваса, лимонада, или еще для чего-либо. Жарким летом лед нужен. Арбуз или дыня, выдержанные на льду, или бутылка белого вина, сидра куда вкуснее, нежели если есть и пить нагретыми.

Утро приходило благодатное, и к девяти уже становилось жарко. Тогда сильно пахли цветы и хотелось чего-либо холодненького. С летней кухни, стоявшей отдельно во дворе, доносился стук ножей. То рубили петрушку, корешки, укроп для зеленого борща. Мавра приносила целую корзинку свежих яиц, их ставили варить к борщу. Пахло цветами и с кухни пахло обеденными специями.

Я ходил возле погреба, заглядывал туда, но мама сейчас же говорила: “Что ты там забыл? Не раскрывай дверей! Иначе весь лед растает зря, и уже в августе ничего не будет!” Я знал, что это не так, и что льда хватало до нового снега, но шел правее, где были ворота в огород. Еще правее стоял амбар, клуня, свиной теремок, забор, а дальше были курятники, гусятники, хлева, конюшни, теплые коморы для цыплят, барашков, поросят, телят или лошат, потом коморы с разными лопатами, граблями, шорная с хомутами, где часто трудился Михайло, потом еще комора с семенами, макухой,[26] комора Михайлы с печью, кроватью, скамьями, столами и иконами, еще одна закутка и — летняя кухня, в виде просторной крестьянской хаты. Наверху шли бесконечные чердаки с голубями. Там я бывал часто, и голуби меня не боялись. Надо было собирать подросших голубят, входивших в перо. Их всегда готовили к обеду, в сметане. Если бы мы этого не делали, голуби быстро расплодились бы, заполнили бы двор и сад, и тогда бы — “съели нас с тобой!” — делая страшные глаза, говорил Михайло. Голубиная плодовитость была необычайной! Гнездо еще было занято тремя птенцами, а рядом сидела уже на яйцах голубка. Отец прилетал, кормил детей и голубку, а сам выбивался из сил, потому что не мог вовремя поесть! И чем только голуби не питались! В зобе молодых мы находили разное зерно, макуху, зеленые комочки травы, жучков, стебельки, зерна злаков, червячки мух, что хотите! Голуби — всеядные птицы. Они клюют и ежевику с малиной и арбузные, дынные корки. Для них важно, чтоб было побольше. Конечно, ели они и картошку или подсолнух, а то клевали просо, ячмень или овес.

Если дома не нравилось, они летели в степь, где было много всякого травяного добра. Овсюк, или перей[27] они поедали в большом количестве. Паслись и на землянике, особенно, если год был урожайным. Любили они и всякие корешки. С зари до вечерней зари они ворковали, взлетали, кружились в небе. Внизу же неистово пели петухи, ржали кони, лаяли собаки. Иногда возникал еще мягкий шелест листвы родного сада, поднятый ветром, или доносился колокольный звон, стук колес с дороги, или чьи-то голоса. И все видимое, все звуки, люди, слова были частью меня самого, входили в меня и оставались во мне.

Вот этого больше и нет! Окружающий меня в старости мир моей частью не является и в меня больше не входит. А тогда, помню отчетливо и ярко, входил, и я свою общность с окружающим сознавал. Что делать! То была Родина, которой ничто не заменит! Как много есть людей, которые этого даже никогда не почувствовали, а жили и дышали родным ветром, так и не зная, что он — родной! “Ну какая разница! Ветер есть ветер, в Америке, Африке, один и тот же”. — Тот да не тот! И похож, и даже, вроде, пахнет дальним дымком, да не тем дымком, и не так пахнет! И птички — не те, и — мухи, и пчелы. Осы — и даже надоедливые осы — не те. Не те, да и только! Ну что вы со мной поделаете? Говорю вам, не те, а во всем этом Родина и заключается. Не в одних людях и их делах! Самое расположение земной точки, где вы родились, высота солнца, сила света, трава, деревья, животные, все сочетание частей, свойственное Родине, неповторимо, и нигде на земле нет другого подобного места! В мои семь лет я, конечно, этого не знал, но я чувствовал и запоминал свои чувства. Сейчас я ими живу! Если бы кто стал мне доказывать, что это не так, я не задумываясь послал бы его ко всем чертям! Как это — “не так?” Я сам хозяин моим чувствам и сам определяю, что — “так”, а что — не так! Никаких советников мне и не требуется. Обойдемся своими силами. Особенно же ненавистны мне такие молодцы, что говорят: “У трудящегося нет отечества”. Это — лжецы! Отечество есть даже у самого шелудивого пса, какая-либо конура, где он увидел первый свет и где его ласкала мать. А о таких двуногих лучше не будем говорить. Они повинны в крови сотен миллионов людей. Однажды день настанет, и они за это заплатят.

За погребом и ледником начинался малинник, полный красной, почти черной, розовой и желтой малины. Тетя Анна любила варить разное варенье и настаивала, что розовая малина — самая пахучая. Михайло, слыша это, хитро щурился и говорил: “Ну, пускай так и будет!” Я потом сам нашел, что вся малина пахла одинаково. Однажды я это высказал Прабе. Та засмеялась и односложно буркнула: “А вот я тетке скажу!” Я уже знал, что она ей не скажет, но на всякий случай добавил: “А может, тетя лучше знает”. Праба посмотрела долгим взглядом, но ничего не сказала. Вечером она что-то рассказывала маме, обе они смеялись, а Михайло, которому я решительно все рассказал, улыбнулся и заметил: “С бабским родом надо хитрить, да и то не всегда сделаешь, как надо!” После плюнул и добавил: “Есть такие, что и хитрость не поможет”. Я был смущен: как же это — бабский род, когда дело касалось Прабы и даже мамы? Михайло же вывернулся, сказавши: “Оно конечно, наши Праба да ваша мама… ну, а бабский род уж такой…” Я обрадовался, ибо слова его, значит, ни Прабы, ни мамы не касались, а относились к чему-то постороннему. Это же — самое главное!

За забором, отделявшим от двора огород, был малинник, а еще дальше виднелись первые яблони плодового сада, и правее — виднелся длинный деревянный дом, где хранились зимние яблоки. Туда можно было входить только когда приходил отец. Там было множество полок, где лежали яблоки, столов и ящиков. На столбе посредине помещения висел градусник и на полу стояло ведро воды. Иногда отец приказывал принести еще ведро. Воздух там был чистый и насыщенный яблочным запахом. Зимой протапливали небольшую печку, чтобы разогнать холод. Я любил туда заглядывать. Отец при этом всегда давал мне хорошее яблоко, а я, поблагодарив, торопился к Михайлу, чтобы поделиться с ним. Он яблоки любил и с удовольствием, перекрестясь, ел и жмурился. — “Что, хорошо?” — спрашивал я. — “Самый тебе смак!” отвечал он: “Яблоко, брат, Бог дал человеку для радости!” В этом был уверен и я, и мог их есть целый день, без устали.

Праба только ворчала: “Ну, ну! Не торопись! Еще объешься!” Но как это можно было объесться яблоками? Михайло все же говорил: “Оскомину набьешь! Зубы будут болеть! Это дуже[28] нехорошо”. И я, помню, только однажды чуть перехватил, и было, действительно, дня два неприятно.

Как-то после сбора яблок, когда капуцины и георгины стали особенно пышно цвести, а молодые петушки начали жестокие драки и стали пытаться петь по-взрослому, но могли только прокричать два слога, Праба сказала: “Надо Яшку за крупчаткой[29] послать: Овсеня близко!” Яшка был подслеповатый мужик, не особенно дюжий, а толковый. Крупчатка нужна была на большие пироги-круглики, что пекли у нас, весной — Ярилин круглик, летом — на Ивана Купала и на Спожин, потом на Спаса, на Овсень к Покрова, и Колядино Коло к Рождеству и Новому Году. Яшка взял телегу, коней, запрёг и поехал.

Скоро он вернулся с несколькими мешками крупчатой муки и другими покупками. Я слышал, как он в летней кухне отчитывался перед Прабой: “Отож мука — четырехнолька,[30] сами знаете, почем, а в ящике узюм. Взял я белый, хотя предлагали черный. А вдруг нужно было белый, а вы не сказали, какой? Так узюм по шести копеек фунт.[31] Ванилевая палочка,[32] кардамун,[33] значит на четвертак. Ну, конфеты по сорок копеек, коробица мындального[34] масла шесть гривен. Обратно, пастила-сливянка по гривенику. Шахрану[35] не было. Поедут в Ростов на ту неделю за шахраном…” — “А почем за говядину платил?” — спросила Праба. — “Она на вид хорошая”. — “Самой лучшей просил. Дали по двенадцать копеек фунт”, — ответил он. Говядина оказалась превосходной. В деревне говядина — редкость. Все больше птица, свинина, баранина, рыба. За мясом ездили на станцию, где говядина была каждый день. Там же покупали и другие товары, каких в деревне не было. Шафран да кардамон мужики брали только на Рождество да на Пасху, и то — редкие. На станции же бывали казачьи офицеры, учителя, доктор, железнодорожное начальство. Им такие вещи требовались.

Яшку покормили, дали рюмку водки и полтину денег. Он ей очень обрадовался: “Жене ботинки надо, так это — на почин…” Но Праба нашла еще пару добрых ботинок: “Вот, отдай ей, так и полтину сохранишь”. Яшка растроганно благодарил.

Я побежал к Михайлу с вопросами: “почему Яшкиной бабе ботинок захотелось, да почему шафрану надо?” — “Э-э-э!..” протянул он: “Много знать будешь! Шафранту бабушка для сладких пирогов требовала. А что Яшкина баба ботинок хочет, так я ж тебе говорил, бабские дела довольно-таки хитрые! У нее чоботы есть. Сам видел. Ну, а ботинки, значит, чтоб пофрантить, нужные! Баба она еще молодая. Хочешь — верь, хочешь — нет, чтоб другие позавидовали! Ишь, Яшкина баба в каких ботинках ходит!.. Я ж говорю, бабьи дела — хитрые!” Говоря это он звучно плюнул. Я хотел бы это сделать как он, но уже раз от тетки влетело. Увы, она — городская, и нашей деревенской простоты не понимает! При Прабе тоже плевать не полагается, а при отце-матери и говорить нечего! Они этого не переносили. Просто заживо съедят!

Я побежал в сад, где шла еще работа, снимали последние яблоки. Там же, вдоль рвов, где были колючие заросли, ходили девки, бабы, собирали корзинами ежевику. Она шла и на варенье, и на наливки, морс — или настойки, а то на повидла.

В тот же день я видел Митрофана, старого севастопольского солдата. Он провел в осажденной крепости все время: “С самого начала до последнего часа!” — гордо говорил он. — “Проходил я мимо брошенного орудия. Оно было заряжено. Я приложил фитиль и выстрелил!.. В последний раз! Тут меня позвал ротный и дал мне рубль-крестовик”, и он, порывшись в кошельке, действительно показал этот рубль. Мужики смеялись: “Почему же не выпил на этот рубль?” — “Как можно?” — возмущенно возразил он: “Это и есть неразменный рубль! Нельзя! Это — награда!” Тут мужики подмигивали мне: “Видишь, Петрович, человеку выпить не на что!.. Принес бы сидру цеберку![36]” Я взял ведро и стрелой помчался к погребам, где хранили сидр, вино, наливки. С трудом, расплескивая, дотащил я ведро. Митрофан перекрестился и стал пить прямо из ведра. “Ого!” — охали мужики. — “Кабы знатье, сами бы первыми пить начали!” Отставной же воин выдул чуть ли не полведра за один раз… Он поблагодарил, пошел к копне сена, лег и сейчас же заснул! “Ну, теперь до вечера проспит!” — весело говорили мужики: “Крепкий солдат!.. И сколько годов ему? Да, должно быть, восемьдесят с хвостиком!.. Древний, да крепкий!..” Прежде он и работал на яблоках, а теперь только приходил сидра выпить. Отец его очень любил и приказывал давать пить, сколько хочет: “Заслужил старый солдат перед всей Россией!” — говорил он растроганно. Митрофан был полным Георгиевским кавалером, имел и все четыре медали, и даже солдатскую Анну, которой особенно дорожил: “За Русскую Землю дали!” — говорил он, — “редко-редко кому дают!” — и это было правдой: солдатскую Анну давали избраннейшим среди героев. Поэтому, если ему что требовалось, он прямо шел к нам, и мы ему привозили муку, сало, картошку, масло, колбасы, все, чего попросит. Особо давали чай, сахар, мед, варенье и бутылку-другую вина. Отец и в церкви напоминал: “Не забывайте старого солдата! Он Русскую землю защищал! Не сидеть же ему голодным?” И мужики сразу же привозили Митрофану все, что требовалось: “Бери! А много будет, кому-либо дай, либо продай! В обиде не будем”. Потому Митрофан жил, ни в чем не нуждаясь.

Я подошел к нему совсем близко и видел, что лицо его в белой щетине, а кожа красная, сожженная солнцем. Усы, торчавшие в стороны, то поднимались, то опускались. Вдали прошла Мавра, а я вспомнил, что ее бабье дело — хитрое, и вдруг понял, что Михайло сказал эти слова в сердцах. Мавра была такая добрая и ласковая! Нет, в ней не было никакой хитрости.

Покинув рабочих, я пошел к сараям. Там что-то чернело. Подойдя, увидел, что это наш экипаж, и что Михайло его натирает, красит, смазывает кожаный козырек касторкой. “Почему надо касторкой?” — спросил я, — “она же противная!” — “А, это ты, Петрович!” — отозвался Михайло. — “Так надо. Салом нельзя, не высохнет, а олей не годится, касторка, значит, самая лучшая”.

Я смотрел на него, на голубей, то взлетавших, то садившихся на землю, и думал, какое такое хитрое дело у Мавры.

— А Мавра, что ж? — спросил я, — она — хитрая?

— Чего — хитрая? — как бы удивился он. — Мавра — дура. Дура и есть! — сплюнул он. — Чего ей? Ходит да соломку носит.

Тут он совсем что-то путал, говоря не то, что надо.

— Так бабье же дело хитрое! — настаивал я.

— Оно, конешно, хитрое! — согласился он, подмазывая колесо. — Да нам то что? Мы с тобой — мужики! Наше дело — работать, ежели позовут, драться — так драться, обедать, что ли, квасу выпить… а бабы — они же все с детишками, хлопот у них — полным полно.

— А у нас Митрофан. Он в саду спит, на сене.

— На сене?.. Выпил, значит? — сочувственно спросил он, поднимая голову.

— Ну так что же? — возразил я, — а тебе завидно?

— Не… — как-то вяло ответил он. — Митрофану можно… Митрофан Русскую землю защищал.

— И про Мавру тоже ты неправду сказал! Какое ее хитрое дело? Соломы принести, либо кур покормить?

— Мавра?.. — как бы удивился он. — Ну, конешно, Мавра… А ты, сынок, лет через десять приходи! Тогда мы с тобой и поговорим… Вот, когда на службу идти надо будет!.. Вот, и поговорим, хитрое ли Маврино дело. А сейчас что ж тебе говорить! Все равно, не поймешь.

Я вспоминаю, что ушел от него в смущении. Чего-то я еще не знал, и чего-то он не договаривал.

Тем же вечером слыхал я, что Михайло говорил Прабе: “И такой до всего знающий! Все спрашивает да спрашивает, и то — зачем, и другое — почему? Иной раз даже задумаешься!” — “Ничего, мал еще, так и учится!” — засмеялась Праба, — “а ты уж не особенно…” — “Да что вы! Как же можно? Сами знаем, что дитё еще…” О ком они говорили, я так и не понял. Теперь-то я знаю, что обо мне.

Был прекрасный, жаркий летний день. Сухо шелестела садовая листва и крепко пахли тажеты, гвоздики, флоксы, капуцины. Звонко пели петухи и ржали кони. Солнце величественно всходило на закатное небо. С кухни донесся звон тарелок и крик кухарки: “Гей! Люди добрые!.. Вечерять!”

Михайло позвонил в подвешенный лемеш.[37] Из сада показались работавшие.


Примечания:



2

Десятина, осн. дометрич. рус. мера площади, равная 2400 кв. саженей (1,09 га, т. н. казённая). (БРЭС) Десятина 1. "земля площадью 2400 кв. саженей", 2. "десятая часть урожая", 3. "число церквей и монастырей под управлением десятинника". От десять. Первично 2-е знач., из которого развились остальные. (Vasmer)



3

Шкап и шкаф м. немецк. род ящика стойком, с затворами, с полками или вешалками и пр. Платяной шкап, для одежи; посудный, судник, посудник, поставец; буфетный и пр. От серебра шкапы ломятся. Хозяйка со двора, горничные по шкапам. Письменный стол со шкап(ф)иками, шкап(ф)чиками. Дрянной шкап(ф)ишка. Книжный шкап(ф)ища до потолка. Шкап(ф)ные полки. Из подмосковных крестьян есть особые шкапники. Была жила мышь шкапница (вор), да попалась. (В.Р.Я.)



26

Макуха (укр.) — жмых(и), макуха (обл.), выжимки. Жмых — семена масличных р-ний после выделения из них жира прессованием; побочный продукт маслоб. произ-ва. Концентрир. корм для с.-х. ж-ных с большим содержанием протеина (15–40 %); один из компонентов комбикормов. (БРЭС)



27

Пырей м. злак, трава Тriticum repens. Пыреец, трава Саrех Schrеbеri. | Пырей, пырейник, Аgrostis vulgaris, полевица, метлюк. | Пырей, вор. растен. Аvena pubescens, лесной ковыль, заячий овес, овсюк, овсянец (вивсюнець, малорос.). (В.Р.Я.) Овсюг (овёс пустой) — однолетнее р-ние сем. злаков рода овёс. Произрастает в Евразии и Сев. Африке; как заносное р-ние — в Сев. Америке и Юж. полушарии. Встречается повсеместно как трудноискоренимый сорняк преим. яровых культур (овса, ячменя, пшеницы). О. наз. и нек-рые др. виды овса — также злостные сорняки. (БРЭС)



28

Дужий зап. южн. кур. твер. калужск. дюжий; сильный, крепкий, о человеке, о ветре и пр. Дужа, дуже нареч. очень, весьма, больно, сильно, гораздо, крепко, порато. (В.Р.Я.)



29

Крупчатка, крупичатая мука. (В.Р.Я.)



30

Видимо, сорт муки.



31

Фунт (от лат. pondus вес, тяжесть) — 1) осн. единица массы в системе английских мер, обозначается lb. 1 Ф. (торг.) = 0,45359237 кг, 1 Ф. (аптекарский и тройский, или монетный) = 0,37324177 кг. 2) Единица массы в системе русских мер, 1 Ф. = 0,40951241 кг = 1/40 пуда = 32 лотам = 96 золотникам = 9216 долям. (БРЭС)



32

Ваниль ж. пряное, тунеядное растение Западной Индии, из семьи орхидеев (кукушачьи слезки), Vanilla; душистые стручочки его идут в пирожные и шоколад. (В.Р.Я.) Ваниль, род р-ний сем. орхидных. Наземные или эпифитные лианы. Ок. 100 видов, в тропиках; культивируют там же неск. видов ради плодов, содержащих ванилин. (БРЭС)



33

Кардамом, кардамон м. пряное растение Аtоtum cardamomum. (В.Р.Я.) Кардамон, многолетняя трава сем. имбирных. (БРЭС)



34

Миндаль м. дерево Amygdalus communis и плод или орех его. Amygdalus nana, дикий миндаль или бобовник, см. персик. (В.Р.Я.) Миндаль, род небольших деревьев и кустарников сем. розовых, орехоплодовая культура. Ок. 40 видов, в Азии, а также в Сев. и Центр. Америке, на Кавказе и др. Культивируют М. обыкновенный; плоды используют в пищу и для получения миндального масла. (БРЭС) Миндальное масло, растит. жирное масло, получаемое из семян миндаля. Используют в кондитерской пром-сти и в медицине (как лёгкое слабительное и в мазях). (БРЭС) Здесь “миндальное масло”, вероятно, масло с добавлением миндаля.



35

Шафран, растенье Crocus sativus; идет на краску и, как пряность, в печенье. (В.Р.Я.) Шафран (крокус), род многолетних трав сем. касатиковых. Ок. 80 видов, в Европе, на Кавказе, в Передней и Ср. Азии; в России неск. видов, в юж. р-нах. Мн. виды выращивают как декоративные; рыльца цветков Ш. посевного употребляют как пряность и для окраски пищ. продуктов. (БРЭС)



36

Цебарь, цеберь, цыбарь м. южн. кур. тамб. (немецк. Zuber) бадья, которою достают из колодца воду. || Цыбарь также подъемное колодезное колесо с приводом. Цебарка ж. цыбарка, орл. железное ведро, кверху шире. (В.Р.Я.)



37

Лемех, лемеш м., костр. лемех, сошник у плуга, у сабана и косули; рало; лемех треугольный, наваренный сталью, и насаживается трубкою плашмя наискось на ногу сабана; он подрезывает и вздымает пласт, отрез кроит его, полица оборачивает. Передний угол лемеха: носок, а верхний: перо. (В.Р.Я.)





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх