ЯБЛОКИ, ЯБЛОКИ…

Что произошло в мире за полвека? Где то, что нас радовало? И что за мир был полвека тому назад! Нет больше той прелести жизни, что ласкала сердце. Нет больше той милой радости, что напояла все. Нет нежности. Всюду видишь одну грубость. Взять хотя бы нашу жизнь, дом, яблоневый сад. Ведь теперь нигде такой благодати нет и не будет! Помню ясно, как сейчас, конец июля. Помню ветки, тяжело свисающие до земли, кудрявую листву, синее небо над ними, беловатые, розовые, румяные, желтоватые яблоки, так и стиснувшие друг друга, крепкие, полные сока, неистово, остро пахнущие, и желтую падалицу в траве, запах сена, гвоздики, петунии, мяты, канупера, дягиля… голова кружится! Птичий свист, гомон людей, воробьиный щебет, крик петухов, ржание коней и воркованье голубей, мычание телят, писк подросших цыплят, ленивый лай собаки… а в комнатах тихо, прохладно. Туда, в раскрытые окна, врывается волнами жара, вздымает занавески, гонит по полу цветные лоскутки, нитки. Утром мама шила мне новую рубашку к Спасу. Яблочный Спас уже завтра. И все во дворе и в доме пронизано яблочным духом. Куда ни пойди, всюду они, яблоки! В саду уже три дня как кипит работа: ставят и переставляют козла, кладут на них доски, укрепляют, а там уже бегут по ним девчата с корзинами, стремятся к медленно идущим среди деревьев возам, подают корзины. Ни одно яблоко не упало на землю, каждое бережно снято с ветки, положено в корзину. Потому-то наши яблоки сохраняются, не портятся раньше времени. То же, что упало на землю, или само оборвалось с дерева, пойдет в точило, на сидр. Их тоже, румяных и пахучих, немало.

Жара идет волнами. Жужжат надоедливо осы. Люди отмахиваются от них, вытирают лица, жадно пьют квас с ледника. Синее небо почти безоблачно, полно золотистых лучей, и только изредка виднеются сверкающие, жемчужные облачка. В этом небе, если смотреть вверх, кудрявятся ветки яблонь в желтых, беловатых, красноватых и зеленоватых яблоках. Возьмешь такое в руку, оно само хрустит. Но — нельзя, нельзя! Завтра Спас, тогда можно будет, а сегодня — никак нельзя… Хочется пить? Пей квас, а не то — бери прошлогоднего сидра бутылку. Его уже святили. Тогда как свежих яблок еще не святили. Можно выпить яблочного морса, к нему примешан прошлогодний сидр, сделанный после Спаса. Этих же яблок есть нельзя. Грех! И люди смотрят с жадностью на плоды, нюхают их, а в рот не берут. Крепка вера деревенская! Скушаешь свежего яблочка завтра…

“Ева ты, моя Евочка, не ешь до Спасова дня яблочка!” — нараспев говорят в саду бабы, перекладывая яблоки и посмеиваются, стыдливо прикрывая лицо рукавом.

Я не понимаю, почему они посмеиваются и спрашиваю Михайла конюха, но тот, сшивая какой-то ремень дратвой, сначала молчит, а потом отвечает: “А, баба ли, девка ли, все — дуры!” — и пожимает плечами. Однако отвечает неуверенно.

Во дворе кудахтает курица. Где-то пищит цыпленок. Я хожу в изнеможении, сжигаемый жарким солнцем, от воза к возу, смотрю во все глаза на краснобокие яблоки, а тронуть не смею. Как же? А что люди скажут?

Появляется наша Прабка с корзиной. Она отбирает самые лучшие яблоки для церкви. Завтра их понесут святить. Когда она уходит с ними, я помогаю, держусь за край корзины. “Ну, как ты?” — спрашивает она, когда мы входим в залу по ковровой дорожке, и ставим корзину на столик, под окном, у образов. — “Хочется свежего яблочка?” — “Да, Прабушка, хочется”. — “Ну, ничего, голубчик! Потерпи до завтрого”.

В доме упоительный аромат яблок и груш. В каждой комнате они в корзинах, в углу, возле икон. В иных и по две, по три… Яблок — им просто счета не было. Не то — груши, их было мало. Я ходил из комнаты в комнату и любовался обилием фруктов. Да, завтра ведь Спас!

К вечеру полсотни пароконных возов под начальством Михайла были отправлены в город. Ночью уехала вторая партия. В городе на Спаса был большой базар. Ночью было душно и через раскрытые окна слышался немолчный свист сверчков, а дальше ничего не знаю, ибо я крепко спал. Проснулся от шума и возгласов, и сейчас же стал одеваться.

Умывался и одевался я уже сам. Рубашка зеленого атласа и бархатные штаны лежали на стуле. Только что оделся, как вошла Прабка, поздравила с великим праздником, причесала, поцеловала и повела в столовую. Там сидели за столом мужчины и женщины и весело переговаривались. На столе был наш любимый самовар, стояло разное варенье, пирожки, и посредине — груда яблок и груш. Праба дала мне яблоко и грушу: “Бери, милый! Дождался-таки. Только что из церкви…” Я наскоро выпил чаю с яблочным пирожком и выбежал в сад. Там все еще стояли мешки, корзины и ящики, полные разноцветных, сочных яблок. Никогда такими вкусными они не казались мне! Тут же было немного рабочих, пожелавших работать и в праздник. Все они выбирали яблоки повкуснее на вид и ели. Я тоже не давал маху и набил оскомину, зубы болели, плохо обедал. “Ну, разве можно так?” — пожурила меня Прабка. — “Надо осторожненько!.. Ты бы снес Спасова яблока коровкам!” Я сейчас же набрал десятка два пахучих яблок и побежал к коровам. Как они обрадовались, и как яблоки хрустели у них на зубах! Лошадей не было дома, а потому я снес яблок овцам. Те тоже с удовольствием набросились на угощение. Даже собаки ели в тот день яблоки! О курах и говорить нечего, они уже давно добивались допуска в сад, где хотели клевать падалицу.

К обеду вернулся Михайло и сказал, что как только открылся базар, наши яблоки пошли бойко, но тут пришел старый армянин, забрал все возы сразу и обещал приехать за остальными. Прабка набожно перекрестилась: “Ну, слава тебе, Господи! Теперь год обеспечен…”

Я не знал, что такое “обеспечен”, и побежал к Михайлу, но тот тоже не знал. Тогда я побежал на речку, посмотреть верши, нет ли рыбы. Когда я поднял одну, она оказалась полной линей, плотвы, карасей, и даже было несколько карпов. Я позвал Михайла, и мы притащили много прекрасной рыбы. Мама сама изжарила ее на свежем масле со сметаной. В это время приехал армянин. Звали его Саркисов. Отец потом продавал ему все яблоки. Он все хвалил и всему радовался у нас, и нашему саду, и рыбе, и пирогам, и чаю с яблочным морсом, или яблочное желе хвалил. Пробовал он наши яблоки-“мускат” и тоже восклицал, что таких в городе не найдешь. “Кхарашо! Кхарашо!.. Вот искажи, батушка, пачиму у нас, в горади, нет такой красота?” — “А вы закажите, мы и для вас сделаем!” — смеялась Прабка.

Саркисов уехал с ночным поездом, закупив весь урожай яблок. “Надо назад вертай!” — говорил он, прощаясь с отцом. — “Надо покупай, продавай!.. Дела гарит!”

Яблоками в те дни все пропахло, даже борщ слегка отдавал яблоками… Все удивлялись, но мама призналась, что всегда кладет в борщ пол-яблока, которое затем выбрасывает.

В саду, куда я побежал после обеда, суетились в траве и работали муравьи. Они кишели возле упавших яблоки, уносили по крошкам. “Когда-то унесут целое яблоко?” — думал я. До вечера было жарко в саду, а ночь пришла, и еще жарче стало. Последнее, что я помнил, это пряный аромат сада и звон миллионов сверчков, такой милый и нежный… Ночью мне снилось, что я строю из яблок, как из кубиков, дома, башни, город… Но вдруг явился медведь и стал все пожирать. Я закричал и проснулся. Праба склонилась надо мной и крестит: “Успокойся, дитятко. Бог с тобой! Что тебе приснилось?” — “Медведь… Медведь…” — испуганно отвечаю. — “Медведь?.. С чего бы это?” — задумчиво говорит она. — “Да ты просто яблок объелся… Вставай, уже все пьют чай!”

Только мы напились чаю, как вернулся Саркисов, на этот раз со своими рабочими. Однако уже через день он их отправил обратно и просил, чтоб мы дали своих: “Твой рабочий, батушка, чесно работай, а мой — уличный фулиган! Давай твой рабочий…” Наши мужики и бабы посмеивались, но пришли и за день сделали вдвое больше городских.

Прабка говорила Саркисову: “Одна слава, что городские! Наши работают, как полагается. А твои больше насчет сидра да чтоб нажраться! И то — все сено вытолкли! Спать на сене горазды, а работать, это уж как придется!”

С тех пор Саркисов нанимал только наших людей.

Яблочная суматоха продолжалась еще несколько дней. Яблоки с земли пошли в мойку и на сидр. Бабы несли их корзинами, и когда набирался воз, Михайло отвозил их к точилу. Янтарный сок, пенясь и играя, выливался в большую бадью. Оттуда его переливали в большие бочки, где он бродил, а оставшиеся жмыхи наливали водой, добавляли сахара, давили и получали сидр низшего качества. Жмыхи еще раз разбавляли водой, прибавляли к ним печеных яблок с обугленной кожицей, сахара и оставляли бродить. На этот раз из бражки гнали яблочную водку. Получался “Кальвадос” первого сорта. Саркисов разливал его по бутылкам с французскими этикетками, и продавал как заграничный. Отец возмущался, но Праба заступалась: “Ну и заграничный! А чем он хуже? Если покупают, значит нравится, да и нам выгода!.. И чего тебе волноваться?”

Отец вздыхал и говорил задумчиво: “Так-то оно, так, да… Эх, яблоки, яблоки!.. Я священник Бога Живого, а яблоками торгую!.. Нехорошо это”. — “Ну, и торгуешь” — живо возражала Прабка. — “Ты же сам трудишься, да и людям даешь кусок хлеба. Оставь твои вздохи! Яблоки, так яблоки. Они тоже от Бога!” — “Ты всегда найдешь слово в мою защиту… Но не виновен ли я, что торгую яблоками?” — “Так что же? Бросить сад? Пусть пропадает, и яблоки тоже? Пусть люди лишатся куска хлеба… И это будет угодно Богу! Не думаю!” — возражала Прабка.

Отец молча шагал по комнатам. Вскоре он уже стоял на молитве: “Окропиши мя иссопом и очищуся! Омыеши мя и паче снега убелюся!..”

На крыше ворковали голуби, а с дороги доносился скрип возов, тяжело груженных снопами. В окна входил волнами аромат сада, листвы, сена, гвоздики, табака и китайской гвоздики.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх