Загрузка...



  • Эпидемия
  • Выжженная земля
  • Последний процесс
  • Финал и итоги Большого террора
  • Террор и война
  • Наш отец Лаврентий Берия
  • Глава IV. Удары по площадям

    Решившись нанести «удары по площадям», Сталин вынужден был отказаться от многих своих старых планов. Задача разгрома целых блоков правящей элиты означала, что какое-то время некому будет управлять хозяйством страны (в условиях бюрократизации экономики это означало паралич). Чистка «зараженных» кадров армии, дипломатии, Коминтерна и разведки означала, что во внешней политике теперь придется вести себя гораздо осторожнее. СССР был вынужден значительно ослабить свое вмешательство в Испании. Начался глубокий кризис политики Народного фронта — союзники коммунистов социалисты увидели в действиях Сталина признаки фашизма. «Имидж» СССР в среде западноевропейских интеллектуалов серьезно пострадал. Но внутриполитические ставки Сталина были важнее всех этих потерь. У него оставался единственный шанс провести свою стратегию — уничтожить все, что могло оказывать сопротивление тотальной управляемости из центра.

    Эпидемия

    Разгром военных обеспечил Сталину достаточный перевес сил для разгрома партийных кланов. В мае 1937 г. были схвачены первые не участвовавшие во фракциях и уклонах члены ЦК, начались массовые аресты партаппаратчиков в Ленинграде, а затем и по всей стране. Попытки сопротивления и протеста уже не имели под собой «материальной силы» и пресекались.

    Партийных аппаратчиков, связанных с ними представителей интеллектуальной элиты и просто случайных людей сотнями тысяч ставили к стенке и отправляли на гибель в лагеря. Чистка развивалась, как эпидемия, по каналам распространения слухов, дружеских и родственных связей. Арест брата, старого товарища или человека, с которым раньше делился информацией, означал смертельную угрозу. Страх атомизировал элиту общества, связи обрывались, общение прекращалось, каждый чиновник теперь мог взаимодействовать только с подчиненными, с вышестоящим начальником (официально) и со Сталиным, которому всегда можно было написать донос на начальника.

    Покончив с «ядром военного заговора», Сталин нанес удар по политическому штабу своих противников. 11 июня был арестован и в октябре расстрелян Шеболдаев. На пленуме ЦК 23–29 июня из ЦК был исключен 31 член. Некоторые были уже арестованы. В. Роговин заметил, что «большинство из этих двадцати шести человек на предыдущем пленуме не выступали и не бросали реплик; несколько человек выступили лишь по настоятельному требованию Ежова и других сталинистов»[436]. Нейтралитет в развернутой Сталиным борьбе был признаком ненадежности.

    И действительно, арьергард партийных кланов предпринял отчаянную попытку подвергнуть критике политику сталинского террора. Нарком здравоохранения Г. Каминский выступил против предоставления чрезвычайных полномочий НКВД и заявил: «Так мы перестреляем всю партию»[437]. Каминского поддержал заведующий политико-административным отделом ЦК ВКП(б) И. Пятницкий, который также выступил против продления чрезвычайных полномочий НКВД, который ими злоупотребляет, против расстрела Бухарина, Рыкова и других «правых». Достаточно исключить их из партии, чтобы нейтрализовать их оппозиционную деятельность, но можно использовать их опыт в народном хозяйстве.[438]

    Выступление Пятницкого и Каминского по версии, исходящей от референта Постышева, поддержали около 15 членов ЦК и кандидатов (Чудов, Хатаевич, Любченко и др.), с которыми Пятницкий совещался накануне. Эта версия подтверждается тем, что 29 июня ЦК провел «внеплановые» исключения из своего состава только что разоблаченных контрреволюционеров — Чудова, Кодацкого, Павлуновского, Струпе[439]. Каминский был исключен еще 26 июня. Хатаевич сразу после пленума был арестован по дороге домой, Любченко покончил с собой. Пятницкий был арестован 7 июля.

    Пятницкий считал, что Сталин знал о предварительном совещании членов ЦК от секретаря Мособлсовета Филатова[440]. Однако поведение Сталина показывает, что выступление было для него скорее всего неожиданным.

    Сталин прервал заседание и собрал членов Политбюро, чтобы обсудить ситуацию. По рассказу Кагановича, было решено просить Пятницкого взять заявление назад с обещанием его лично простить (на Каминского это не распространялось). Уговорить его не удалось, и на следующий день Пятницкому были предъявлены обвинения в том, что он был осведомителем царской охранки. На этом основании Пятницкому вынесли политическое недоверие (против голосовала Крупская, Литвинов и, возможно, Стасова)[441].

    Сталину быстро удалось взять ситуацию под контроль — прежде всего из-за того, что партийно-чиновничье «болото» уже было деморализовано предыдущими арестами и не имело никакой опоры в силовых структурах. После разгрома военных сила явно была на стороне Сталина и Ежова. Никто не мог защитить оппонентов ЦК от наводнивших здание заседания пленума сотрудников НКВД, даже если бы оппозиция каким-то чудом теперь набрала большинство. По ходу пленума участники этой последней оппозиции были исключены из ЦК и вскоре арестованы. НКВД получил чрезвычайные полномочия, в том числе и на применение пыток к подследственным.

    Теперь Сталин приступил к систематическому разгрому бюрократических кланов, независимо от того, были ли у него прежде претензии к их лидерам. В регионы выезжали комиссии во главе с кем-нибудь из членов Политбюро. Эти карательные экспедиции тщательно охранялись — к возможности сопротивления относились серьезно. Прибыв на место, представитель Вождя проводил пленум обкома, на котором снимал с постов прошлое руководство, арестовывая его практически поголовно.

    Иногда удары по региональным штабам приходилось наносить несколько раз, прежде чем Сталин приходил к выводу, что они стали вполне послушными. Так, в марте — июне 1937 г. на Украине шла чистка от кадров, связанных с отправленным в Куйбышев секретарем ЦК КП Украины П. Постышевым (на февральско-мартовском пленуме его обвинили в попытке защищать своих людей от НКВД). Однако важное дело террора нельзя было отдавать на откуп местным руководителям. В августе в Киев прибыли Молотов, Хрущев и Ежов, которые попытались снять с постов руководителей Украины Косиора и Петровского. Украинский ЦК не согласился с предложениями эмиссаров центра. Сталин вызвал руководителей строптивой организации «на ковер» в Москву. Однако выяснилось, что киевские начальники уже не решаются выступать против террора, а хотели бы проводить его сами, так как лучше знают кадры. Хорошо. Сталин поручил Косиору «дочистить» Украину. ЦК КПУ был уничтожен почти полностью. Преемник Постышева был арестован, затем был арестован его преемник, а затем — и его. А Косиора и Чубаря взяли в Москву на повышение (что оказалось дорогой на эшафот). Продолжить чистку Украины поручили Н. Хрущеву, который до этого чистил Москву.

    Клановые противоречия были дополнительным стимулом для разоблаченных противников Сталина, чтобы «сдать» заодно и собственных недругов.

    Чистка волнами охватывала регион, доходя до самой глубинки. Так, первый секретарь Западной области И. Румянцев, чтобы не выглядеть отстающим в борьбе с врагами народа, после февральско-мартовского пленума дал команду разоблачить руководителя одного района. Жертвой на заклание выбрали первого секретаря Вельского райкома Ковалева. Разрешение «разорвать» хозяина района вызвало бурный энтузиазм его подчиненных. Местный руководитель был таким же деспотом, как и «хозяин» другого уровня. Ковалеву вспомнили все издевательства над подчиненными и населением, после чего заклеймили его как «троцкиста». Но когда райкому предложили нового начальника, «спущенного» из Смоленска, райком воспротивился и попросил назначить человека из местных. В мае первым секретарем Вельского райкома стал его член Карповский. Румянцев уже готовил расправу со строптивым райкомом, но в июне его самого разоблачили как сообщника генерала Уборевича (Западная область входила в одноименный военный округ, которым командовал Уборевич). В области началось избиение «румянцевцев». Карповский, который все это время был занят разгромом «ковалевцев», тоже был объявлен «румянцевцем» и «троцкистом», после чего обезлюдевший район возглавил бывший секретарь Козельского райкома Галкин[442]. Ему повезло — широкомасштабная чистка докатилась до Козельска позднее, чем до Белого.

    Разгромив Саратовский обком, Андреев и Маленков докладывали Сталину о его недавних руководителях: «Установлены новые факты в отношении Криницкого и Яковлева — проведение ими через обком явно вредительских мер по сельскому хозяйству, прямая защита изобличаемых правых и троцкистов и даже вынесение решений обкома, реабилитирующих изобличенных врагов»[443]. Из этого доклада видно, в каком направлении наносится удар. Вредительством объявляется то, что раньше считалось халатностью и головотяпством, — хозяйственные и технические ошибки. И особенно — попытка защитить свои кадры от избиения, остатки иммунитета. Сталину и его ближайшим соратникам было враждебно любое отклонение от пунктуального исполнения воли центра. Идет полная индустриализация кадров, превращение их в стандартные детали, лишенные собственной воли. Малейшее отклонение от стандарта ведет к отбраковке детали. И не в отставку, где опальные чиновники могут плести нити заговоров, а на уничтожение — в лагеря или под расстрел.

    Однако, чтобы достичь такого идеала, не имея времени на подготовку кадров, да еще быть уверенными в их «надежности», людей приходилось перебирать тысячами. Новые административные кадры выдвигались из среды тех кругов, против которых велась борьба, поэтому машина репрессий должна была уничтожить несколько слоев руководителей, прежде чем аппарат мог считаться перестроенным. «Погромив» руководителей, принадлежавших к клану арестованного «барона», их нужно было кем-то заменить. Так, разгромив Воронежский обком, Андреев докладывал Сталину, что новый первый секретарь (переброшенный с орловщины и таким образом оторванный от собственного клана) пока работает один, подбирает людей, которых потом «изберут» в обком. Откуда взять этих новых людей? Но есть тысячи партийцев, которые были исключены из партии предыдущим руководством. Несколько месяцев, а то и лет эти люди находились между жизнью и смертью. На ком-то было политическое клеймо, кто-то был виновен в «моральном разложении» или злоупотреблениях. Часть исключенных подавали апелляции. Они были настроены враждебно к «разоблаченному» местному руководству, оторваны от бюрократических кланов. Из этих маргинальных коммунистов можно было сформировать свое руководство. Но в случае чего вскорости и расстрелять не оправдавших доверие. Несмотря на отсутствие подготовки и знаний, массы низовых партработников (кто пережил чистку) перемещались на несколько ступенек вверх по бюрократической лестнице. Обязанные террору своей головокружительной карьерой, эти люди станут верной опорой Вождя. Хорошим кадровым резервом считались работники НКВД. Но пока у них было много работы.

    Чтобы у чиновников раньше времени не возникло понимания, насколько тотальна чистка, каждому уничтожавшемуся клану присваивался политический «псевдоним», характеризующий членов группы как врагов Советской страны. Поскольку основателями клановых групп нередко были еще «легендарные» соратники Ленина, это иногда приводило следователей к парадоксальным историко-политическим выводам. Так, «раскручивая» дело Польской организации войсковой, ежовские кадры «разоблачили» самого Дзержинского. Допрашивая арестованного работника НКВД М. Шрейдера, следователи разъясняли, что не нужно теперь ссылаться на традиции ЧК времен «Железного Феликса»: «Случайно ли получилось, что Дзержинского, когда он находился в Варшавской цитадели, не казнили? И наконец, Ленин и Сталин были им обмануты. По крайней мере, сейчас мы располагаем такими материалами»[444]. «Была ли это идея Сталина? — комментирует Л. Наумов, — Может, и нет, иначе предательство Дзержинского упоминалось бы на процессе 1938 г.»[445]. В то же время Сталин и не препятствовал «творчеству» подобного рода, по крайней мере, до завершения Большого террора. Не важно, как будет решена задача устранения в теле господствующей касты разнообразных кланов и группировок. Вот кадры Дзержинского получили название «Польская организация войсковая», даже если они и не были поляками. Каждая реально существовавшая группировка или клан должны были получить политическую этикетку, которая обосновывала уничтожение.

    Однако, желая уничтожить кланы, Сталин в действительности укрепил их. Л. Наумов пишет о сотрудниках НКВД: «Если кругом „враги с партийными билетами в кармане“, если „сегодня тебя, а завтра меня“, как определить, кто враг, а кто нет. Только если ты знаешь человека давно, если он проверен лично, есть некоторое основание его „честности“, „надежности“ и, значит, „безопасности“. А что значит: „знал давно“, „проверен делом“ — служили вместе в 20-е — начале 30-х, т. е. — относятся к одному клану»[446]. Часть кланов была уничтожена, но те, что сохранились, — окрепли.

    Получилась не ликвидация клановой структуры, а ее укрупнение.

    Суть Большого террора, направленного в том числе против тысяч чиновников, заключалась не в разрушении, а в укреплении бюрократической структуры и ее господства.

    Решившись на удар по чиновничеству, Сталин не забыл и «маленького человека». Все социальные группы, в которых зрело недовольство, делились на живых и мертвых — на потенциальных Николаевых и верных Сталину Николаенко.

    Николаенко была исключена в Киеве из партии при Постышеве, а теперь восстановлена. «Николаенко — это рядовой член партии, — говорил Сталин. — Она — обыкновенный „маленький человек“. Целый год она подавала сигналы о неблагополучии в партийной организации в Киеве, разоблачала семейственность, мещанско-обывательский подход к работникам… засилье троцкистских вредителей. От нее отмахивались, как от назойливой мухи. Наконец, чтобы отбиться от нее, взяли и исключили ее из партии…»[447] Сталин направил массы рядовых «Николаенко» против партийной элиты и таким образом ослабил недовольство правящим центром. Миллионы людей на массовых митингах требовали расстрела «шпионов и убийц», и большинство — вполне искренне. Доносительство стало повальным. Объяснением всех житейских проблем стали происки «врагов». Это позволяло превратить миллионы потенциальных Николаевых в Николаенко, направить гнев недовольных с центральной олигархии на региональную бюрократию.

    Раз уж Сталин готов пожертвовать партийно-хозяйственной элитой ради «великой цели», то тем более не должно быть пощады остаткам враждебных слоев.

    Выжженная земля

    Сталин наметил несколько социальных «площадей», которым предстояло превратиться в «выжженную землю». 2 июля 1937 г. Политбюро направило секретарям обкомов, крайкомов, ЦК республиканских компартий телеграмму: «Замечено, что большая часть бывших кулаков и уголовников, высланных одно время из разных областей в северные и сибирские районы, а потом по истечении срока высылки вернувшиеся в свои области, — являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых отраслях промышленности.

    ЦК ВКП(б) предлагает всем секретарям областных и краевых организаций и всем областным, краевым и республиканским представителям НКВД взять на учет всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки, а остальные менее активные, но все же враждебные элементы были бы переписаны и высланы в районы по указанию НКВД.

    ЦК ВКП(б) предлагает в пятидневный срок представить в ЦК состав троек, а также количество подлежащих расстрелу, ровно как и количество подлежащих выселению»[448].

    9 июля было указано создать на местах чрезвычайные тройки, которые и будут решать судьбу людей.

    31 июля Политбюро расширило список социальных категорий, подлежавших уничтожению: бывшие кулаки, ведущие антисоветскую деятельность, бывшие члены оппозиционных партий, антисоветские элементы, содержащиеся в тюрьмах, уголовники. Расстреливались также бывшие члены оппозиций и вообще подозрительные элементы.

    Если уж Сталин решился уничтожить целый слой потенциальных инакомыслящих в своей партии, то что было ждать практически явным инакомыслящим — носителям левых взглядов, альтернативных официальным — эсерам и меньшевикам. Материалы НКВД о ссыльных эсерах пестрят цитатами из их разговоров, которые кардинально расходятся с тенденцией следствия. Эсеры — это не террористы и подручники кулаков и зарубежных спецслужб, а заступники народа, внимательные критики сталинской политики и пропагандисты, которые ведут работу по восстановлению организационных связей. Более того, они даже — сторонники сохранения колхозов и превращения их в настоящие самоуправляющиеся хозяйства: «Мы крестьянская, а не кулацкая партия. И с точки зрения общекрестьянских интересов (а эти интересы — есть интересы всей страны) необходимо вести упорную борьбу за то, чтобы в колхозы, теперь господствующую форму организации крестьян в деревне, внести живую струю, освободить их от бюрократической опеки коммунистов. Здесь лежит центральная задача нашей эсеровской работы…

    Недовольный большевиками интеллигент, недовольный коллективизацией, проводимой коммунистами, крестьянин, недовольный общественными нагрузками, подписками на заем, стахановскими выкрутасами, ведущими в большинстве к снижению заработной платы, рабочий — вот из кого должны состоять наши кадры»[449]. Такая пропаганда несла не меньшую угрозу режиму, чем «фронда» партийных чиновников. И если уж Сталин решился бить по площадям, то осколки гражданского общества предстояло выкорчевать полностью.

    Удар по потенциальной некоммунистической оппозиции был важен еще и в связи с предстоящими выборами. Если внутрипартийная оппозиция действовала теневым образом через установление контроля за властными рычагами и силовыми структурами, то бывшие представители оппозиционных партий, религиозные круги, кулаки и др. недовольные, но опытные люди теоретически могли использовать выборы 1937 г. или хотя бы скомпрометировать их своими попытками зарегистрироваться в качестве кандидатов, которые пришлось бы грубо пресекать (понятно, что никто не собирался всерьез допускать бывших эсеров и меньшевиков даже в кандидаты в депутаты, не то что в советы).

    С 5 по 15 августа в каждом регионе предстояло начать операцию массовых арестов и расстрелов, которую закончить в четырехмесячный срок, то есть к концу года.

    На основании информации о количестве «антисоветских элементов», поступившей с мест в Москву, регионам «доводились» лимиты по каждой из двух категорий. Всего было предписано арестовать 259 450 человек, из них 72 950 расстрелять. Затем эти лимиты увеличивались. К концу 1938 г. по этой операции было арестовано ок. 400 тыс. человек. При таких темпах работы тройки не вникали в суть дела и выносили решения из личных предпочтений и социальных признаков. Опыт был еще со времен «красного террора».

    Решения о «массовых операциях» доказывают, что уничтожение тысяч людей, на деле не причастных к оппозиционной деятельности, не было вызвано инициативой и злоупотреблениями НКВД. О. В. Хлевнюк считает: «Утверждения о высокой степени автономности и бесконтрольности местной репрессивной инициативы кажутся преувеличенным». Это подтверждают и «материалы руководящих инстанций, в том числе „особые протоколы“ заседаний Политбюро, в которых фиксировались решения о проведении репрессивных акций. Основываясь на этих документах, можно утверждать, что „чистка“ 1937–1938 гг. была целенаправленной операцией, спланированной в масштабах государства. Она проводилась под контролем и по инициативе высшего руководства СССР… Даже короткое перечисление далеко не всех акций, составлявших то, что известно как „большой террор“, дает основания для вывода о сугубой централизации массовых репрессий. Это не означает, конечно, что в репрессивных операциях 1937–1938 гг., как и во всех других государственно-террористических акциях, не присутствовала известная доля стихийности и местной „инициативы“. На официальном языке эта стихийность называлась „перегибами“ или „нарушениями социалистической законности“. К „перегибам“ 1937–1938 гг. можно отнести, например, „слишком большое“ количество убитых на допросах или превышение местными органами лимитов на аресты, установленные Москвой, и т. д. (Например, по неполным данным, тройка НКВД Туркмении осудила с августа 1937 по сентябрь 1938 г. 13 259 человек, хотя имела лимиты лишь на 6277 человек.) Однако подобная „стихийность“ и „инициатива“ местных властей была запланирована, вытекала из сути приказов из центра, из назначения на первые роли в НКВД жестоких исполнителей и пресечения малейших попыток противодействовать террору»[450].

    Известная степень автономии местным карателям предоставлялась: они могли сами решать, кто будет расстрелян, кто отправится в лагеря, а кого, в виде исключения, не тронут. Цель Сталина заключалась в том, чтобы дезорганизовать социальную базу сопротивления, конкретные судьбы незнакомых людей его не волновали.

    Отчетность НКВД фиксирует те цели, по которым наносился массированный удар: контрреволюционные организации и политические партии (то есть известные в прошлом как троцкисты, правые, эсеры, меньшевики, анархисты, кадеты монархисты, ТКП, децисты, шляпниковцы, мясниковцы), «члены национал. к.-р. организаций» (то есть люди, пострадавшие в ходе удара по национальным кадрам, которые подозревались в связях с «исторической родиной» или с националистами), террористы, диверсанты, вредители (среди них часть — люди, действительно виновные в авариях, которым теперь придавалась политическая квалификация), фашисты, белогвардейцы, шпионы (здесь опять многие пострадали в связи с национальной принадлежностью — например, около 6 тысяч «иранских шпионов»), участники повстанческих организаций, агитаторы, церковники и сектанты[451].

    В 1937 г. произошел еще один всплеск религиозных гонений. В 1937 г. было арестовано до 136 900 священников, расстреляно — 85 300. Однако удар по священникам (в отличие от удара по эсерам и меньшевикам) не был тотальным. Руководство православных церквей — и РПЦ, и обновленцев, продолжало спокойно жить и работать. Целью НКВД были не священники как таковые, а те из них, которые вели беседы с признаками оппозиционности или пали жертвой местных чекистов, которые были вольны выбирать — кем заполнять квоты на арест и расстрел. Характерно, что если антицерковная ретивость властей вызывала открытое недовольство населения, сталинский гнев обращался на чиновников. Так, осенью 1938 г. было принято решение о закрытии церкви в с. Черная заводь Ярославской области. Прибывших чиновников встретила толпа «в 500–600 человек, которая, встав у церкви, категорически заявила приехавшим: „Снимать колоколов не дадим, а если посмеете приступить к снятию колоколов насильственным путем, то учиним расправу“.

    При малейшей попытке представителей района подойти к церкви в толпе начиналось движение и раздавались провокационные выкрики: „Караул, бьют, грабят“, „пьяные бандиты приехали“, „бейте их“ и т. д.

    Активная церковница Баулина К. П. с паперти церкви призывала верующих вооружиться топорами и вилами и гнать всех приехавших, а если будут нажимать, то рубить их всех»[452].

    Прогнав районное начальство, крестьяне установили дежурство, и при появлении любого автомобиля, идущего по дороге из райцентра, собирали народ. Тогда райисполком пересмотрел свое решение о закрытии церкви, настаивая только на снятии колоколов, — в области был высокий план по сдаче колокольной бронзы для нужд промышленности. Однако церковная двадцатка не дала согласие и на снятие колоколов.

    Дело было доложено Сталину. По итогам разбирательства Ярославский обком отменил решение облисполкома об увеличении в два раза плана сдачи колокольной бронзы, а председатель Некрасовского райисполкома был отдан под суд «за провокационное по своим последствиям решение о закрытии церкви»[453]. Церковные активисты, обвиненные в призывах к насилию над представителями власти, также были репрессированы.

    В это время власти не ставили задачу искоренить «религиозные предрассудки» и их носителей. Сталина не волновали те священники, которые не занимались политической или околополитической пропагандой. Судьба священников зависела от настроений местных чекистов. Прежде всего под удар попадали «заштатные» священники. Они были частью среды «бывших», не нашедших места в официально санкционированной иерархии.

    Отдельной «массовой операцией» была чистка представителей национальных меньшинств, большинство соотечественников которых проживали за пределами СССР. Использовались и депортации. Так, корейцев переселили подальше от границ захваченной японцами Маньчжурии, чтобы не шпионили в пользу Японии. Недоверие к расовым меньшинствам не знало пределов: на Сахалине, например, японскими шпионами были объявлены почти все грамотные представители коренного населения.

    Одновременно режим заботился и о том, чтобы сомнение в правильности курса Сталина не возникло позднее. Вождю было важно, чтобы не воскрес альтернативный коммунизм, подобный троцкизму. Сам Троцкий был скомпрометирован тяжелыми обвинениями на политических процессах, но упорно доказывал в зарубежной прессе абсурдность обвинений Сталина. Однако пока он был нужен как символ единого руководства всеми заговорами. Только 20 августа 1940 г., по завершении чистки и в преддверии советско-германского столкновения, Троцкий был убит агентом Коминтерна. Одна из возможных причин его устранения — планы Сталина распустить Коминтерн. Троцкий не должен был перехватить эту «марку».

    Но со временем идейные коммунисты могли прийти к тем же выводам, что и «выкорчеванная» оппозиция. Сталин внимательно следил за ходом мыслей партийных интеллигентов и уничтожал всех, кого подозревал в оппозиционных взглядах.

    Были уничтожены выдающийся режиссер, идейный коммунист В. Мейерхольд (к его делу мы вернемся), писатели и поэты, критиковавшие Вождя даже с помощью намеков (например, Б. Пильняк и О. Мандельштам), ведущий коммунистический журналист М. Кольцов и т. п.

    Творчества непартийной интеллигенции, не участвовавшей в идейной борьбе, Сталин не опасался — сохранил жизнь выдающимся русским литераторам А. Ахматовой, М. Зощенко и М. Булгакову, далеким от коммунистических взглядов. В годы террора Булгаков работал над своим величайшим произведением «Мастер и Маргарита», сам дух которого противостоял партийной идеологии. Но именно это произведение является одним из доказательств того, что, вопреки всем усилиям, сталинизму не удалось добиться полного контроля над душами и мыслями людей.

    Народное сопротивление в этот период могло носить лишь неорганизованный характер и проходить независимо от антисталинских действий и замыслов элиты. В качестве примера приведем фрагмент сообщения НКВД об обсуждении проекта конституции 1936 г.: «В колхозе деревни Михальцево на общем собрании колхозников при обсуждении проекта новой Конституции колхозник Логинов Я. С. заявил: „Что нам даст ваша Конституция. Что там написано Сталиным, так оно и будет, а не по-нашему… Есть самим нечего, а тут еще отдавай государству“… На ткацкой фабрике имени Максима Горького в целях обеспечения достаточного количества рабочих на собрании после работы двери во двор фабрики были закрыты и около них поставлен сторож. Собрание прошло формально»[454]. Были и более активные формы сопротивления — листовки такого, например, содержания: «Средневековый террор, сотни тысяч замученных НКВД и расстрелянных безвинных людей, лучших, преданнейших работников Советской власти — это только часть того, что еще предстоит!!!»[455]

    Насколько Сталин опасался таких выступлений? Одну из антисталинских листовок распространял физик Л. Ландау. Он был арестован, приговорен к тюремному заключению, но затем… отпущен по ходатайству академика П. Капицы. Может быть, листовка была невинна по содержанию? «Великое дело Октябрьской революции подло предано. Страна затоплена потоками крови и грязи… Разве вы не видите, товарищи, что сталинская клика совершила фашистский переворот… В своей бешеной ненависти к настоящему социализму Сталин сравнился с Гитлером и Муссолини… Товарищи, вступайте в Антифашистскую рабочую партию… Сталинский фашизм держится только на нашей неорганизованности»[456].

    После 1938 г. Сталин уже не беспокоился за судьбу своего курса. Он мог позволить себе прагматичный подход к «человеческому материалу».

    Несмотря на то что против коммунистической политики осмеливались выступать незначительное количество инакомыслящих, партии так и не удалось полностью поставить жизнь граждан под свой контроль. Сохранялось влияние православия и мусульманства, в целом народной психологии, в которой отношение к коммунистическому режиму смешивалось с многовековыми стереотипами взаимоотношения с властью.

    В маховик террора мог попасть любой человек, высказавший малейшую крамолу. Но все попасть не могли.

    Разгром руководства в стране, хозяйство которой было практически полностью в руках государства, вело к экономической катастрофе. Так, Андреев докладывал Сталину из Куйбышевской области: «В глубинках накопилось очень много хлеба, который портится»[457]. Это было еще одним сигналом Сталину — террор нужно как можно скорее сворачивать. В январе Сталин, похоже, стал склоняться к тому, что задачи, стоявшие перед террором, уже выполнены. Вождя стала тревожить и возможность новой волны сопротивления, хотя бы из самосохранения. 11–20 января 1938 г. остатки членов ЦК собрались на «пленум». Кворум уже был арестован, даже с учетом перевода кандидатов в члены ЦК на октябрьском пленуме 1937 г. Пленум подтвердил исключение из ЦК ранее арестованных коллег. Основной вопрос повестки дня давал надежды на скорейшее прекращение террора: «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков». С докладом выступил заведующий отделом руководящих партийных органов ЦК Г. Маленков — даже не кандидат в члены ЦК. Сталин демонстративно игнорировал формальные правила. Маленков рассказывал о судьбах людей, исключенных из партии в 1935–1936 гг. Комиссия партийного контроля восстановила в партии в ряде областей от 40 до 75 % исключенных. В 1938 г. стали активно проверять и жалобы, поданные и в начале Большого террора. По жалобе бывшего секретаря парткома Наркомтяжпрома Капланского, поданной в июне 1937 г., была проведена проверка, которая установила, что клеветнические обвинения в троцкизме партийные органы «по существу не проверяли, не вызывали коммунистов, обвинявшихся в этом заявлении в троцкизме, не сообщали им о предъявленных им обвинениях»[458]. Но в 1937 г. сомневаться в обвинениях было опаснее, чем в 1938 г. предстать нарушителями правовых норм.

    К пленуму НКВД даже арестовало несколько клеветников, которые в 1937 г. участвовали в разгромах партийных организаций, обвиняя их руководителей в политических преступлениях.

    Стоило лишь «копнуть», и тут же вскрылись факты «произвольных арестов». Но только в Куйбышевской области. Как повезло этим арестованным — они попали под первую сталинскую «реабилитацию». Куйбышевская область была выбрана в качестве образцово-показательной, потому что туда был направлен украинский руководитель П. Постышев, снятый с поста за доверие к «вредителям». Теперь именно его решили обвинить в перегибах. Направленный в Куйбышевскую область А. Андреев докладывал Сталину: «Пришлось арестовать несколько наиболее подозрительных, ретивых загибщиков…»[459]

    В Куйбышеве Постышев попытался быть «святее Папы» и даже распускал райкомы, все руководство которых было арестовано. Во многих регионах партийный аппарат вычищался практически полностью, но нигде «чистильщики» не покушались на партийную структуру, которая постепенно заполнялась новыми людьми. «Новация» Постышева была подвергнута критике, сам он был обвинен в перегибах и жалко оправдывался. Каганович заклеймил Постышева, выразив общее мнение собравшихся: «Если он в Киеве не мог отличить врага от друга, если он врага принимал за друга, то этот же грех привел его к тому, что в Куйбышеве он не смог отличить друга от врага и записывает друзей во враги»[460].

    Героями пленума были бывшие коллеги Постышева по Украине Косиор и Чубарь (стали заместителями предсовнаркома), а также сибирский лидер Эйхе (Сталин похвалил его доклад о вредительстве в сельском хозяйстве). Вскоре они будут расстреляны. Почему?

    Падение всех троих произошло в апреле. Иногда арест Косиора пытаются объяснить заступничеством за брата-троцкиста. Но Микоян, например, заступался за троцкиста Снегова, а остался «в фаворе». А вот Эйхе не заступался, а был арестован в то же время. Косиор потянул за собой и Чубаря.

    Возможно, в это время Сталин уже готовил процесс «перегибщиков», чтобы красиво закончить террор, свалив ответственность за него на таких деятелей, как Постышев, Косиор, Чубарь, Эйхе, а в армии — Блюхер и Егоров. Но зачем нужно было присоединять к разоблаченному Постышеву трех вполне послушных лидеров? Уж не узнал ли в это время Сталин об их разговорах в 1934 г. Но перед этим финальным витком террора Сталин намеревался провести грандиозное шоу, которое должно было подвести под террор идеологический и юридический фундамент, объединить все разгромленные заговоры в единое целое.

    Последний процесс

    Публичным пиком террора стал третий показательный процесс 2—13 марта 1938 г. над «правыми» (Н. Бухарин, А. Рыков) и остатками бывших троцкистов (X. Раковский, Н. Крестинский). Кроме того, на процесс были выведены видные партийно-государственные и хозяйственные руководители, до ареста не замешанные в оппозициях (А. Розенгольц, А. Ягода, В. Чернов, С. Икрамов, А. Ходжаев, В. Шарангович, Г. Гринько, И. Зеленский, В. Иванов), три правительственных врача и еще пять человек, необходимых в качестве «подручных» заговора.

    Новый процесс должен был суммировать и обобщить все предыдущие. «Головка» всех заговоров сидит теперь на скамье подсудимых, за исключением одного недосягаемого человека — Троцкого.

    Комментируя процесс, Троцкий заявил: «Если все узловые пункты аппарата были заняты троцкистами, состоящими в моем подчинении, почему в таком случае Сталин находится в Кремле, а я в изгнании»[461].

    Сталин просто «объединил» разнородные оппозиции, противостоящие ему, и преувеличил их влияние. Эта жуткая картина должна была оправдать террор и доказать населению — против партии действовали достаточно влиятельные люди, чтобы испортить жизнь всей стране.

    Третий московский процесс снова ставит проблему признаний. Спецы 1930–1931 гг. верили, что за сотрудничество им подарят жизнь, и в большинстве своем не ошиблись. Зиновьев и Каменев согласились преувеличить свои грехи в обмен на жизнь и ошиблись. Пятаков мог считать, что гибель обвиняемых в 1936 г. — трагическая ошибка, которая не повторится. Радек старался подыграть Сталину изо всех сил и получил сомнительный приз — жизнь в лагере. Но если в 1937 г. он мог надеяться на скорое освобождение, то после разгрома военных (веривших в вариант «спецов») шансы на свержение Сталина стремились к нулю. Почему же опытные политики согласились в марте 1938 г. так унижаться?

    Ключевой фигурой процесса был Бухарин. Ему создали в тюрьме сносные условия жизни, позволившие заняться научной работой.

    О чем думал Бухарин в заключении? Почему он согласился взять на себя ответственность за страшные преступления? Может быть, сработала угроза семье? Как бы Бухарин ни любил молодую жену, такой угрозы недостаточно для политика и человека идей, чтобы согласиться предстать перед миром в качестве бандита, оклеветать свои идеи, смешать с грязью все, что тебе дорого. При том, что, скорее всего, все кончится расстрелом.

    Из тюрьмы Бухарин писал Сталину: «Я даю тебе предсмертное честное слово, что я невиновен в тех обвинениях, которые я подтвердил на следствии…» Так зачем подтвердил? Бухарин пытается помочь Сталину в реализации тех задач, которые соответствуют взглядам самого Бухарина.

    «Есть какая-то большая и смелая политическая идея генеральной чистки a) в связи с предвоенным временем, b) в связи с переходом к демократии. Эта чистка захватывает a) виновных, b) подозрительных, c) потенциально-подозрительных. Без меня здесь не могли обойтись».[462] При всей наивности расчета, что после кровавой чистки может сразу настать демократия, здесь видно, что Бухарин продолжает не только бороться за свою жизнь, но и «лоббировать» демократизацию, приписывая Сталину это намерение. Но если во время работы над «Сталинской» конституцией такие иллюзии еще были простительны, то после февральского пленума надежды на демократизацию по воле Сталина были заведомо тщетны[463]. Так сказать, жизнь показала…

    Бухарин в письме к Сталину настаивал, что «я ни при каких условиях не пойду на такую подлость, чтобы клеветать на самого себя из страха и из других аналогичных мотивов»[464]. Одновременно Бухарин писал о поддержке самой идеи «генеральной чистки». Бухарин согласен, что «большие интересы перекрывают все». Но он не хочет умирать. Ссылаясь на свое неврастеническое состояние, он предлагает Сталину то дать ему выпить яду, то сделать его организатором университета на Колыме, то отправить за границу под присмотром чекистов, сделав «Анти-Троцким»[465]. Миссия Анти-Троцкого в наибольшей степени увлекает Бухарина. Он хочет доказать Сталину на процессе, что, как и прежде, может стать главным борцом против Троцкого, главным его обвинителем. Так складывалась линия поведения Бухарина на процессе — признать политическую ответственность за оппозиционную деятельность и косвенно — за ее последствия, но не признавать непосредственное участие в шпионаже, терроризме и вредительстве.

    Сталину было важно убедить Бухарина в сознательном сотрудничестве. Эта тактика показала свои преимущества — Крестинский в начале процесса отказался от своих показаний, а Бухарин выдерживал избранную линию поведения.

    В первый день процесса Крестинский чуть не сорвал праздник советского правосудия. Он заявил: «Я троцкистом не был… Не всегда говорил правду во время следствия… Я не входил в состав троцкистского центра, потому что я не был троцкистом»[466].

    Но и Крестинский не решился разоблачить методы следствия. Когда прокурор Вышинский стал добиваться от него ответа, почему Крестинский давал показания на следствии, от которых сейчас отказывается, «бунтарь» отвечал односложно, боясь сказать о методах следствия:

    «Вышинский: Когда я Вас допрашивал на предварительном следствии, вы мне говорили правду?

    Крестинский: Нет.

    Вышинский: Почему вы мне говорили неправду? Я Вас просил говорить неправду?

    Крестинский: Нет.

    Вышинский: Просил я вас говорить правду?

    Крестинский: Просили?»[467]

    Позиция Крестинского выглядит бледно. Он явно боится того, что будет после заседания. Не решившись идти ва-банк, он проиграл, дав на следующий день покаянные показания. Он, оказывается, перепутал, сказав, что невиновен, «почти машинально».

    В 1928 г. Крестинский был инициатором перехода троцкистов на позиции Зиновьева, то есть формальной капитуляции без реального отказа от своих позиций, с целью работы внутри партии. На процессе этот эпизод подробно разбирался, было оглашено письмо Крестинского Троцкому, направленное в 1928 г.: «И при капитуляции, и при непримиримой тактике потеря влияния неизбежна. Но в первом случае медленно, постепенно, упорной работой внутри партии и в советском аппарате можно восстановить, вновь заработать доверие масс и влияние на них»[468]. Значит, после капитуляции 1928–1929 гг. троцкисты просто превратились в зиновьевцев, продолжая действовать как тайная фракция внутри партии. Какие основания считать, что идеолог этого перехода Крестинский позднее превратился в сталиниста?

    Но Бухарин после 1932 г. не замечен во фракционности. Правые были опасны как «теневое правительство». Пока они были живы, у недовольных партийцев оставалась надежда избавиться от Сталина и не «завалить» хозяйство. Сегодня оппозиция разгромлена. Но что будет через 10–20 лет?

    По мнению С. Коэна, «Бухарин не сознался в предъявленных ему обвинениях» и даже «превратил процесс в суд над сталинским режимом»[469]. Материалы процесса не позволяют согласиться с таким заключением. Бухарин признал чудовищные преступления, не согласившись только с личной ответственностью за терроризм, шпионаж и вредительство. Никаких намеков на суд над режимом в материалах процесса нет. Более того, Бухарин идет на откровенное унижение: «Стою коленопреклоненным перед страной, перед партией, перед всем народом»[470].

    Тем не менее некоторый бунт на коленях Бухарин себе позволил. Признавая себя сторонником терактов, Бухарин и Рыков категорически отрицают свою осведомленность о подготовке конкретных убийств. Возмущение Бухарина вызвала и попытка обвинить его в планах покушения на Ленина в 1918 г. Но Бухарин признавался в организации кулацких восстаний, общей осведомленности о вредительстве и пораженчестве, в подготовке переворота.

    Бухарин подверг осторожной критике доказательную базу процесса (это закладывало основу для будущей реабилитации). Вышинский настаивает, что руководители заговора должны отвечать за всю совокупность преступлений — как одна шайка разбойников. На что Бухарин отвечал, что «члены шайки разбойников должны знать друг друга»[471], чего в данном случае нет. Однако если бы речь действительно шла о разветвленном шпионско-вредительском заговоре, члены организации должны были конспирироваться и могли друг друга не знать.

    Бухарин напомнил, что признания обвиняемых, на которых строит свои выводы обвинение, — это «средневековый юридический принцип». И тут же начинает признаваться в тягчайших преступлениях[472].

    Свои признания Бухарин делает нехотя, сопровождая их многочисленными схоластическим оговорками: «С вредительством дело обстояло так, что в конце концов, в особенности под нажимом троцкистской части так называемого контактного центра, который возник примерно в 1933 году, несмотря на целый ряд внутренних разногласий и манипулярную политическую механику, после различных перипетий, споров, была принята ориентация на вредительство»[473]. Эта схоластика раздражала Вышинского и Сталина и, кстати, опровергала уверения Бухарина в том, что он годится для нужд агитации после процесса. Нет, слишком сложен. Сказал бы прямо, убежденно — виноват. Так нет: «манипулярная политическая механика». Бухарин утверждает: «Я, главным образом, занимался проблематикой общего руководства и идеологической стороной, что, конечно, не исключало ни моей осведомленности относительно практической стороны дела, ни принятия с моей стороны практических шагов.

    Вышинский: Но блок, во главе которого вы стояли, ставил задачей организацию диверсионных актов?

    Бухарин: Насколько я могу судить по отдельным различным всплывающим у меня в памяти вещам, это — в зависимости от конкретной обстановки и конкретных условий…»[474]

    Иногда «увертки» Бухарина раздражают даже Рыкова, который иронизирует над подельником.

    «Вышинский: Вам, как заговорщику и руководителю, был известен такой факт?

    Бухарин: С точки зрения математической вероятности можно сказать с очень большой вероятностью, что это факт.

    Вышинский: Позвольте спросить еще раз Рыкова: Бухарину было известно об этом факте?

    Рыков: Я лично считаю с математической вероятностью, что он должен был об этом знать»[475].

    Бухарину все эти оговорки нужны для того, чтобы придать процессу, срежиссированному Сталиным, ту форму, которая больше соответствовала замыслу самого Бухарина. Он пытается сделать процесс чисто политическим, стремится превратить его в суд над широким заговором Троцкого. Понимая, что грубая сталинская эстетика (вредительство, злодейские убийства, шпионаж на все разведки мира) повредит имиджу СССР, Бухарин пытается внести в обсуждение философский элемент, отделить теоретизирующих правых от агрессивных вредителей троцкистов, направив против Троцкого основное острие процесса.

    Теоретик Бухарин утверждает: «Если формулировать практически мою программную установку, то это будет в отношении экономики — государственный капитализм, хозяйственный мужик-индивидуал, сокращение колхозов, иностранные концессии, уступка монополии внешней торговли и результат — капитализация страны… Внутри страны наша фактическая программа, нужно сказать, это сползание к буржуазно-демократической свободе, коалиции…»[476] Эта программа вполне соответствует и идеям Троцкого 30-х гг. о ситуации, которая может сложиться, если коммунистический режим начнет рушиться. Однако изложение этой программы на процессе призвано не пропагандировать ее (как полагает С. Коэн), а дискредитировать раз и навсегда. Таков контекст — это программа вредителей, террористов, подлых убийц и шпионов. Она ведет к капиталистической реставрации, к капитуляции большевизма, предательству Октябрьской революции.

    И главный объект дискредитации — программа Троцкого: «Троцкий свой левацкий мундир должен был сбросить. Когда дело дошло до точных формулировок того, что нужно в конце концов делать, то сразу обнаружилась его правая платформа, то есть он должен был говорить относительно деколлективизации и так далее.

    Вышинский: То есть вы идейно вооружили и троцкизм?

    Бухарин: Совершенно верно. Такое тут было соотношение сил, что Троцкий давил в смысле обострения методов борьбы, а мы до известной степени его вооружали идеологически»[477].

    Троцкий, в свое время идеологически вооруживший Сталина, теперь должен предстать в унизительной роли ученика Бухарина. Клевета? Но в новых условиях программа Троцкого действительно «поправела». Конечно, под влиянием не Бухарина, а обстоятельств. Снисходительный Троцкий признал близость взглядов всех оппозиций по сравнению со Сталиным: «Последние судебные процессы представляли собою удар налево. Это относится также и к расправе над вождями правой оппозиции, ибо, с точки зрения интересов и тенденций бюрократии, правая группировка старой большевистской партии представляет собой левую опасность»[478] — говорилось в документах IV Интернационала, организованного Троцким.

    Основной пафос Бухарина — вина Троцкого и троцкистов в чудовищных преступлениях, им принадлежала инициатива и в терроре, и в пораженчестве, и в связях с фашистами. Критически заостряя известные ему эпизоды даже по сравнению с показаниями на следствии, Бухарин не забывает отмежевать себя от Троцкого, насколько это возможно: «Летом 1934 года Радек мне сказал, что от Троцкого получены директивы, что Троцкий с немцами ведет переговоры, что Троцкий уже обещал немцам целый ряд территориальных уступок, в том числе Украину… Должен сказать, что тогда, в ту пору, я Радеку возражал»[479].

    Бухарин хочет быть сорежиссером процесса. Его не устраивает главный герой — Вышинский. Бухарин постоянно спорит с ним, демонстрируя свою эрудицию, превосходящую познания Вышинского.

    «Вышинский: Я спрашиваю не вообще о разговоре, а об этом разговоре.

    Бухарин: В „Логике“ Гегеля слово „этот“ считается самым трудным…

    Вышинский: Я прошу суд разъяснить обвиняемому Бухарину, что он здесь не философ, а преступник, и о гегелевской философии ему полезно воздержаться говорить, это лучше будет, прежде всего для гегелевской философии…»[480]

    Бухаринская манера признаваться раздражала Вышинского: «Бухарин пытался здесь весь кошмар своих гнусных преступлений свести к каким-то „идейным установкам“, о которых он пробовал говорить длинные и напыщенные речи… Я не знаю других примеров — это первый в истории пример того, как шпион и убийца орудует философией, как толченым стеклом, чтобы запорошить своей жертве глаза перед тем, как разможжить ей голову разбойничьим кистенем»[481].

    Но в главном выводы Вышинского и Бухарина не расходятся. Вышинский: «Историческое значение этого процесса заключается, в первую очередь, в том, что он до конца разоблачил бандитскую природу „право-троцкистского блока“, его идейную выхолощенность, разоблачил, что блок — все эти правые, троцкисты, меньшевики, эсеры, буржуазные националисты и так далее, и тому подобное — все это наемная агентура фашистских разведок»[482]. Бухарин: «Стою коленопреклоненным перед страной, перед партией, перед всем народом. Чудовищность моих преступлений безмерна, особенно на новом этапе борьбы СССР… Мы очутились в проклятых рядах контрреволюции, стали изменниками социалистической родины… Признаю себя виновным в злодейском плане расчленения СССР, ибо Троцкий договаривается насчет территориальных уступок, а я с троцкистами был в блоке… Я обязан здесь указать, что в параллелограмме сил, из которых складывалась контрреволюционная тактика, Троцкий был главным мотором движения. И наиболее резкие установки — террор, разведка, расчленение СССР, вредительство — шли в первую очередь из этого источника»[483].

    Именно в ударе по Троцкому видел Бухарин свою миссию, когда спрашивал себя: «Если ты умрешь, то во имя чего ты умрешь?»[484]

    Сталин, конечно, остался доволен антитроцкистскими пассажами Бухарина, но его попытки отрицать личную причастность к «уголовщине», полемика с Вышинским показывали — Бухарин так и не стал совсем послушным «винтиком» монолитной машины. Сталин не договаривался с Бухариным, что тот будет сорежиссером. И если Бухарину обещали жизнь за «хорошее поведение», то Сталин считал себя вправе быть теперь свободным от этих обязательств. А вот послушному Раковскому жизнь была сохранена. Но к решению «мировых развязок» его привлекать не стали, а расстреляли при приближении немцев к Орлу в 1941 г.

    Сталину просто нельзя было проводить еще один антитеррористический процесс без жертв террора. Тогда возобладал бы бухаринский политический сценарий. Сенсацией процесса стала история о том, что заговорщики погубили М. Горького, его сына М. Пешкова, В. Куйбышева и В. Менжинского. И конечно, Кирова.

    Но если Киров — очевидная жертва, то остальные фамилии списка вызывают удивление. Уж больно разнородная компания. Их объединяет только одно — все они умерли в 1935–1936 гг.

    Нелепость обвинений позволила Троцкому выдвинуть обвинение самому Сталину, что он «списал» на оппозицию собственные преступления. Но как у Сталина не было доказательств совершения его противниками этих убийств, так и у Троцкого таких доказательств не было. Если бы Сталин был отравителем и отдавал соответствующие приказы, было бы крайне рискованно на весь свет рассказывать, что в элите СССР, а не в романах Агаты Кристи, возможно нечто подобное.

    Следователям НКВД удалось заставить своего бывшего шефа Ягоду признаться в душегубстве. Может быть, он действительно отравил означенных товарищей? В его подчинении была даже лаборатория ядов. Но при желании факт отравления можно доказать, а обвинение даже не выдвигает такую версию. Предлагается «более тонкая» версия неправильного лечения. Так что лаборатория ядов и фармацевтические знания Ягоды, на которые тоже обращают внимание, тут ни при чем.

    В неправильном лечении покойных признались кремлевские врачи Д. Плетнев (он был еще в 1937 г. скомпрометирован обвинениями в насилии на сексуальной почве) и П. Левин, тесно связанный с Ягодой.

    Наиболее конкретно было разработано дело Горького. Но его смерть не открывала оппозиции дорогу к власти, зато могла быть выгодна Сталину — инакомыслящий писатель робко выступал против репрессий. Однако Сталин легко изолировал писателя, который к тому же тяжело болел. Существующие сегодня материалы не подтверждают насильственный характер смерти Горького. В использовании ядов кремлевскими вождями нет и ничего невероятного. Но тогда непонятно, зачем нужны были абсурдные схемы с неправильным лечением, когда Ягода мог просто признаться в отравлении Горького и Пешкова.

    Как-то понятно включение в список Менжинского (его подсиживал Ягода) и даже Куйбышева (все-таки государственный деятель). Старик Горький мог мешать Сталину, жалуясь при случае иностранным писателям. Но пока он не делал этого. События 1936–1938 гг. показывают, что мнение западных литераторов было для Сталина не столь уж важным, когда речь шла о борьбе за власть. Смерть Горького никому не была нужна, но о ней еще хоть как-то можно было говорить как о политическом убийстве. Но его сын Максим Пешков. Он-то кому понадобился?

    Интересно, что Ягода имел личные счеты с сыном Горького, ухаживая за его женой[485]. Писатель мог об этом знать и жаловаться Сталину. Если Ягода воспользовался служебным положением, убрав соперника или его отца, это было тяжкое преступление. Его можно было использовать, чтобы добиться от Ягоды более радикальных политических признаний — не столь низменных мотивов реального преступления.

    А вот в шпионаже Ягода признаваться не стал и даже с присущим ему высокомерием позволил себе поиздеваться над обвинением: «Если бы я был шпионом, то десятки стран могли бы закрыть свои разведки — им незачем было держать в Союзе такую массу шпионов, которая сейчас переловлена»[486]. Это логичное замечание наносило сокрушительный удар по версии следствия. Либо заговор не был цельным, Ягода не был связан с «шпионской сетью троцкистов», либо, если заговор был единым и централизованным, заговорщики не занимались шпионажем вовсе. Но на фоне других чудовищных признаний и самобичеваний этот «нюанс» мало кто заметил.

    Процесс стал важным агитационным мероприятием. На обвиняемых «списали» все провалы Первой пятилетки, массовые крестьянские («кулацкие») восстания, сбои снабжения. Если прежние обвиняемые-«спецы» просто не обладали властью, чтобы организовать такие бедствия, то предсовнаркома Рыков, нарком внутренних дел Ягода и другие руководители, сидевшие на скамье подсудимых, а также «заочно» обвиняемые Енукидзе, Шеболдаев и др. вполне могли творить подобные злодейства. Если бы действительно были бы контрреволюционерами и шпионами.

    Мобилизация партийных и беспартийных масс на кампании в поддержку террора позволила также «выпустить пар» недовольства низким уровнем жизни, тяжелыми условиями труда и т. д.

    В то же время обвиняемые сознательно абсурдизировали свои преступления, чтобы затем облегчить реабилитацию, если удастся дожить до послесталинских времен. Так, количество «украденных» для Троцкого средств было несопоставимо с реальными финансовыми возможностями изгнанника, что было легко доказать.

    Поражало и количество разведок, на которые работали обвиняемые, причем практически со времени Гражданской войны. Особенно выделялась шпионская деятельность в пользу Германии. Хотя в 20-е гг. Германия вовсе не была фашистской, и СССР активно сотрудничал с ней, в том числе и по военной линии, что вскрылось на процессе.

    Процессы дискредитировали Сталина в лице леворадикальной интеллигенции, но придали ему новый имидж оплота порядка в Европе. «Саморазоблачение» революционеров на процессах знаменовало окончательный финал большевистской революции. Выбор сделан, из всех альтернатив, разбуженных революцией, возобладала одна, единственно оставшаяся. Но нужно было как-то закрепить этот успех и внутри страны, перейти от разрушительного террора к новому порядку, ради которого и осуществлялся террор.

    Финал и итоги Большого террора

    Террор привел к дезорганизации партийной системы управления страной. НКВД господствовало над партийно-государственной структурой. Из арестованных партийных и военных деятелей выбивались показания, которые можно было огласить на новом процессе. «Однако в этот момент что-то произошло», — пишет Р. Конквест[487]. Этим «что-то» могло быть, скорее всего, решение о прекращении дальнейшего раскручивания маховика террора, который угрожал уже ближайшим сподвижникам Сталина и новому поколению партийных руководителей, выдвинувшемуся в ходе чистки. Задачи, поставленные перед «большим террором», были выполнены, и 28–29 июля 1938 г. был осуществлен массовый расстрел ранее арестованных бывших партийных и государственных лидеров. Это уничтожение без суда было началом конца террора.

    22 августа первым заместителем Ежова был назначен член ЦК, друг Сталина Л. Берия. Ежов быстро понял, что его время уходит. 5 сентября 1938 г. был арестован следователь Ушаков, добившийся показаний от генералов в 1937 г. Его избили, после чего он стал жаловаться, косвенно апеллируя к Ежову: «Не расставаясь мысленно и сердцем с Николаем Ивановичем, я заявил, ссылаясь на его же указания, что бить надо тоже умеючи, на что Яролянц цинично ответил: „Это тебе не Москва, мы тебя убьем, если не дашь показания“[488]». Ушаков быстро дал показания о злоупотреблениях Ежова.

    17 ноября вышло постановление СНК и ЦК «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», в котором говорилось: «Массовые операции по разгрому и выкорчевыванию вражеских элементов, проведенные органами НКВД в 1937–1938 гг., при упрощенном ведении следствия и суда не могли не привести к ряду крупнейших недостатков и извращений в работе органов НКВД и Прокуратуры… Работники НКВД настолько отвыкли от кропотливой, систематической агентурно-осведомительской работы и так вошли во вкус упрощенного порядка производства дел, что до самого последнего времени возбуждают вопросы о предоставлении им так называемых „лимитов“ для производства массовых арестов». Глубоко укоренился «упрощенный порядок расследования, при котором, как правило, следователь ограничивается получением от обвиняемого признания своей вины и совершенно не заботится о подкреплении этого признания необходимыми документальными данными», нередко «показания арестованного записываются следователями в виде заметок, а затем, спустя продолжительное время… составляется общий протокол, причем совершенно не выполняется требование… о достоверной, по возможности, фиксации показаний арестованного. Очень часто протокол допроса не составляется до тех пор, пока арестованный не признается в совершенных им преступлениях»[489]. Постановление запрещало массовые операции по арестам и выселению, а сами аресты предписывалось осуществлять в соответствии с Конституцией страны только по постановлению суда или с санкции прокурора.

    Правда, чтобы у следователей не возникло излишних опасений насчет «недозволенных методов следствия», 10 января 1939 г. Сталин направил на места «указание ЦК», в котором разъяснял, что методы физического воздействия можно применять[490].

    14 ноября 1938 г. была принята инструкция ЦК ВКП(б), в соответствии с которой горкомы, обкомы, крайкомы и республиканские ЦК должны были взять на учет ответственных работников НКВД на своей территории. Отныне с господством НКВД над партийной иерархией было покончено. Парторганизации должны были утверждать кандидатуры кадров НКВД. 16 ноября приостанавливалось (и фактически прекращалось) рассмотрение дел тройками. Сталинская фемида теперь могла работать без спешки.

    25 ноября от должности наркома внутренних дел был освобожден Ежов. Забавно, но, подавая в отставку, Ежов каялся как раз в том, что было одной из важнейших целей его сокрушительных ударов в 1937 г., — в отстаивании иммунитета своего ведомства. Он некоторое время отказывался отдавать на растерзание своих сотрудников, обвиненных в контрреволюции, и, видя недостатки в своем ведомстве, «не ставил этих вопросов перед ЦК ВКП(б)»[491]. Тяжелым компроматом против Ежова было бегство к японцам его соратника и начальника дальневосточного УНКВД Люшкова (тот вовремя понял, чем скоро закончится карьера ежовской гвардии). В 1940 г. Ежова расстреляют.

    В 1939 г. преемник Ежова Л. Берия провел новую чистку НКВД (на этот раз от излишне «ретивых» ежовских кадров).

    Вышинский уже 1 февраля 1939 г. докладывал Сталину и Молотову о разоблачении группы чекистов, уличенных в том, что они встали «на путь подлогов и фабрикации фиктивных дел»[492]. Теперь его волновало и то, что «условия содержания заключенных являются неудовлетворительными, а в отдельных случаях совершенно нетерпимыми»[493]. Нужно заботиться о рабочем скоте, иначе его постигнет мор. А ведь это тоже — «вредительство».

    Часть дел была пересмотрена. В 1939 г. было освобождено более 327 тыс. заключенных.

    Под давлением уже новой партийной элиты, опасавшейся следующей волны репрессий, были официально запрещены допускавшиеся ранее физические пытки. Сталин прекратил массированное уничтожение правящего слоя. Возникшее в период террора господство органов НКВД над партийными структурами постепенно было ликвидировано. У обеих структур остался только один хозяин — Вождь.

    Количество жертв террора колоссально. По данным КГБ СССР, в 1930–1953 гг. репрессиям подверглись 3 778 234 человека, из которых 786 098 было расстреляно, а остальные направлены в лагеря — гигантские рабовладельческие хозяйства системы ГУЛАГ[494]. В 1937–1938 гг. было арестовано 1 372 329 человек, из которых 681 692 были расстреляны[495]. В 1937–1938 гг. в лагерях умерло 115 922 заключенных[496]. Всего в 1934–1947 гг. в лагерях умерло 962,1 тыс. чел., из которых более половины — во время войны[497]. Таким образом, можно говорить о более чем полутора миллионах погибших в результате репрессий 30-х гг. Это были жертвы на алтарь абсолютного централизма.

    Террор и война

    «Мы обязаны 37-му году тем, что у нас во время войны не было пятой колонны»[498], — считал Молотов. Это мнение распространено сегодня не только среди открытых сталинистов, но и среди вполне респектабельных державников. Подтекст: террор обеспечил победу в войне. Но вот что интересно: пятая колонна ни в одной из противостоящих Гитлеру стран не смогла нанести серьезного урона своему государству. Даже в Испании, где родился сам этот термин, профашистский переворот произошел только в 1939 г., когда Республика и так агонизировала. Этот переворот совершили не агенты фашистов, а республиканцы, стремившиеся добиться почетных условий капитуляции. Сталина и Молотова всерьез волновал не удар «пятой колонны» в тыл армии и не вредительство в тылу, а опасность смены власти в условиях поражения. И это опасение небезосновательно. Поражение Сталина в июне 1941 г. было столь сокрушительным, что, будь в СССР оппозиция, она имела шанс прийти к власти. Террор обезопасил Сталина от такой угрозы.

    Сегодня более распространена противоположная точка зрения: репрессии подорвали обороноспособность страны настолько, что обеспечили успехи Гитлера в 1941 г. Бывший подчиненный Тухачевского А. И.Тодорский утверждал: «Наши тяжелые неудачи начального периода Великой Отечественной войны с неисчислимыми людскими и территориальными потерями явились в значительной мере результатом этих репрессий Сталина…»[499] Эта позиция стала хрестоматийной. Но сегодня уже не бесспорной.

    Чистка армии волнами продолжалась до 1938 г., полностью обезопасив сталинскую группировку от угрозы военного переворота. По словам Ворошилова, в первой половине 30-х гг. из армии было уволено 47 тыс. офицеров, причем 5 тыс. — за причастность к оппозициям. В 1937–1938 г. было «вычищено», по данным Ворошилова, около 40 тысяч. Уточнение этой цифры дает 37 тыс. уволенных из РККА в 1937–1938 гг., из которых по политическим мотивам уволено 29 тыс. офицеров. К 1941 г. 13 тыс. офицеров были восстановлены в армии. Всего в это время в РККА служили 580 тыс. офицеров. Арестовано было до 8 тыс., а расстреляно — до 5 тыс.[500]

    Расстрел тысяч людей — это трагедия. Но обусловила ли она трагедию 1941 г.? Чистка офицерского состава не может не дезорганизовать армию. Но дезорганизация произошла в 1937–1938 гг. и может объяснить, скажем, неудачные действия Дальневосточной армии во главе с Блюхером у оз. Хасан[501]. Но уже в 1939 г. боевые действия на р. Халхин-Гол были значительно успешнее.

    Количество уволенных составляло менее 2,5 % офицерского состава накануне войны. Низкое качество подготовки офицерского состава объяснялось не столько этими увольнениями, сколько массовым притоком новых кадров в связи с ростом численности армии, отсутствием возможности «обстрелять» офицеров в условиях боевых действий (лишь незначительный процент участвовал в боевых действиях в Испании, на Дальнем востоке и в Финляндии, причем большинство «фронтовиков» осталось служить и в 1941 г.). Значительная часть вычищенных офицеров относится к комиссарскому, а не командному составу. С началом войны эта потеря легко восполнилась за счет партийных работников.

    Остается последний аргумент в пользу связи репрессий 1937–1938 гг. и поражений 1941 г. — основной удар сталинских чисток был нанесен по высшему командному составу. Из 837 чел., имевших в 1935 г. персональные воинские звания (от полковника и выше), было арестовано 720 чел. Из 16 командармов и маршалов уцелели четверо. Особенно ярко потери среди командного состава иллюстрирует число погибших маршалов — 3 из 5. Маршалы — хороший пример и может быть рассмотрен кратко. Насколько их гибель подорвала обороноспособность Красной армии? Можно спорить о военных способностях Тухачевского. Но Блюхер был арестован после фактической неудачи под Хасаном. Его обвиняли и в излишних репрессиях против командного состава (террор в армии на Дальнем Востоке действительно проводился при участии Блюхера). Возможно, лишь гибель командарма в застенках НКВД спасла его от позора разделить «славу» Ежова и, может быть, выступить с ним на одном процессе.

    Не боялся Сталин избавиться и от маршала Егорова. Можно согласиться с мнением, что в натуре Егорова «было больше от чиновника, чем от полководца». Проанализировав его боевой путь, Б. Соколов пишет: «Сомневаюсь, что Александр Ильич оказался бы на высоте в годы Великой Отечественной войны»[502]. Такие же сомнения можно высказать и о военачальниках рангом пониже, таких как Дыбенко, например.

    Противник версии «незаменимости» расстрелянных военачальников Г. Сергеев обращает внимание на преимущества генерации полководцев Великой Отечественной войны, связанные с отсутствием головокружительных скачков в карьере[503]. Чистка 1937–1938 гг. открыла дорогу генерации Жукова. Разумеется, эта генерация славна не только победами, но и поражениями. Но трудно привести убедительные доказательства того, что Тухачевский, Якир, Уборевич, Егоров и др., военное искусство которых было сформировано в Гражданской войне, могли победить какую-либо иностранную армию. Единственную в своей жизни внешнюю войну — с Польшей — они проиграли. Дыбенко потерпел поражение еще и в столкновении с немцами под Нарвой в 1918 г., а Блюхер не смог выполнить боевую задачу в конфликте с японцами — взять спорные высоты, не вступая на территорию Маньчжурии.

    Наш отец Лаврентий Берия

    Героем сталинистов-державников в последние годы стал Лаврентий Берия. Это забавно, так как во времена СССР сталинисты как раз оправдывали Сталина, списывая на Берия злоупотребления эпохи. Но от ненависти до любви — один шаг. И теперь прежде оклеветанный Лаврентий Павлович предстает в сталинистских книжках гениальным управленцем, единственным государственником в окружении Сталина, наследником его гения, защитником власти советов от партноменклатуры и прочая, и прочая. Украшением к портрету несостоявшегося «спасителя СССР» является «бериевская реабилитация». Законность была восстановлена, избиения и пытки подследственных запрещены, всех, кого арестовали неправильно, Берия освободил…

    Разумеется, Большой террор был прекращен не по инициативе Берия, а по решению Сталина. Берия должен был осуществить сталинскую реабилитацию. Впрочем, этим делом занималось не только ведомство Берия. Документы, касающиеся «восстановления законности», готовили канцелярии Маленкова и Вышинского.

    На XVIII съезде ВКП(б) Жданов выступил с «юмористической речью», где под смех делегатов рассказывал о наиболее нелепых «перегибах» ежовского времени и сумасшедших доносчиках. Делегаты и сами могли «порассказать» много на эту тему, но смеялись от души — с облегчением.

    В 1939 г. было освобождено более 327 тыс. заключенных. У части из них окончились сроки. Часть дел была пересмотрена. Пересмотром дел занимались НКВД, Прокуратура, судебная система. Параметры пересмотра определял Сталин по проектам Маленкова. Но поклонники и поклонницы Л. Берия приписывают славу именно ему, формируя новый мифический образ.

    Е. А Прудникова провела примерные прикидки количества реабилитированных «при Берия». В первом квартале 1940 г. из 53 778 человек в порядке реабилитации были освобождены 16 448 человек. Если эта пропорция и эти темпы реабилитации сохранялись весь период 1939 г. — первой половины 1941 г., то получается 170–180 тысяч человек[504], (здесь очевидна склонность к завышению — 16 448 помножить на 10 кварталов = 164 480, а не 170–180 тысяч). Правда, темпы и пропорции могли меняться. В 1939 г., когда реабилитация началась, многие решения могли приниматься тем же волевым порядком, как и решения об арестах — без «тщательного исследования» дела (Прудникова полагает, что «бериевская» реабилитация сопровождалась новым тщательным расследованием дел, раз уж ее проводит такой замечательный человек, как Берия). По мере приближения столкновения с Германией процесс реабилитации должен был тормозиться, тем более, что в мае 1941 г. прошли новые аресты высокопоставленных военных. Так что прикидки очень условны, хотя и можно говорить о десятках тысяч людей.

    Сталинистка Е. А. Прудникова исходит из того, что «действительно невинные жертвы „ежовщины“ были освобождены»[505]. Как говорится, у нас зря не сажают. Только нужно оговорить, кто такие «невинные» жертвы. Это такие балбесы, которые ничего не видели и не слышали, не говорили в жизни ни слова критики, были всегда всем довольны и смотрели на любое вышестоящее лицо с обожанием. Перенося логику сталинских следователей на конец XX века, Прудникова считает, что нужно было и во время Перестройки «пересажать фрондирующих болтунов»[506] (а это значит — добрую половину населения, включая и саму Прудникову, которая то и дело не соглашается с руководством страны по разным вопросам).

    С этой, ультрасталинистской точки зрения, даже Берия — разгильдяй, который выпустил многих «болтунов». Даже Сталин, Маленков, Вышинский и Берия, проводившие реабилитацию 1939–1941 гг., были более прагматичны, чем их нынешние поклонники.

    А как быть с невинными жертвами самого Берия? Невинными в том смысле, что за умеренную «фронду» им приписали вредительство и шпионаж. Или мы вслед за Прудниковой поверим, что при Берия уже не избивали заключенных, а как только узнавали о мерах физического воздействия на подследственных, тут же пересматривали дело?

    Это можно проверить. В декабре 1938 г. был арестован видный журналист М. Кольцов. По версии бериевского кадра Кобулова, «Кольцов являлся негласным центром, вокруг которого объединялись люди, недовольные политикой партии вообще и политики партии в области литературы в частности»[507]. Дожил бы Кольцов до «оттепели», стал бы одним из ее осторожных флагманов наряду с Твардовским, Симоновым и Эренбургом. Впрочем, осенью 1938 г. агенты Кобулова не обнаружили пока ничего страшного для режима. Кольцов был напуган и угнетен обстановкой, которую обнаружил в Москве после возвращения из Испании. Высказывал скептические суждения в адрес политики партии, и (пожалуй, самое страшное) — «неоднократно присутствовал, когда его брат, художник Борис Ефимов, высказывал неприкрытые антисоветские настроения и взгляды»[508]. Характерно, что Ефимова арестовывать не стали. То есть Кольцова арестовали и затем расстреляли не за то, в чем он был действительно «виноват перед партией».

    Материалы дела М. Кольцова опубликованы и позволяют поставить многие точки над i в бериевском мифе и в то же время лишний раз убедиться в шаткости юридического мифа «шестидесятников».

    Публикаторы дела Кольцова утверждают: «В протоколах нет НИ ОДНОГО слова, которое могло бы дополнить творческую биографию выдающегося журналиста и писателя… Но Кольцов не просто пишет под диктовку малограмотного следователя. Он старается побольше оговорить знакомых ему людей и прежде всего самого себя»[509]. Да уж, «выдающийся писатель»… Просто подонок какой-то. Здесь догматичные антисталинисты подыгрывают сталинистам с их мифом о том, что в арестах невиновных людей 1937–1938 гг. виноваты оклеветавшие их заговорщики. Но стоит начать читать протоколы, и оба мифа рушатся.

    Слов, характеризующих реальную жизнь писателя до ареста, в протоколах показаний Кольцова больше, чем «тенденции следствия». Кольцов, отдадим ему должное, не оговаривал людей совсем уж просто так. Эта «тактика поведения обвиняемого» в 1938–1939 гг. была бы абсурдной — ведь уже прошли судебные процессы, которые трудно превзойти по масштабам злодеяний, приписанных обвиняемым. Читая тексты признаний Кольцова, мы видим его первоначальную попытку ограничить квалификацию дела антисоветской пропагандой, «фрондирующей болтовней». Раз уж следователи знают об этих разговорах, важно, чтобы его за них и посадили. Во всяком случае, можно надеяться, что за это не расстреляют.

    Показания этого этапа следствия — интереснейший материал для исследования литературной и журналистской среды 30-х гг. — с ее интригами, подсиживаниями, разговорами в курилках. Очень много интересного и не имеющего отношения к «тенденции следствия» (и вообще к делу) Кольцов сообщает о международном писательском левом сообществе. Нужно только выносить за скобки «тенденцию следствия», когда невинные в целом разговоры трактуются как «антипартийные и антисоветские»[510]. Кольцов утверждает, что в этих беседах писательской фронды участвовали И. Эренбург и Р. Кармен. Почему бы нет? Но они не будут арестованы. «Тенденция следствия» тянется в другую сторону. Кольцов контактировал с зарубежными журналистами. Важно представить эти разговоры как выдачу важной информации, шпионаж.

    Кольцов — важная фигура, отвечающая за связи с влиятельной левой писательской средой Западной Европы, которая играла важную роль в политике Народного фронта и теперь недовольна ее пересмотром и террором в СССР. Кольцов дает следователю компромат и на эти круги. Одновременно Кольцов мог контактировать с троцкистами в Испании. И наконец, что особенно важно, он вел фрондирующие разговоры с наркомом иностранных дел М. Литвиновым, под которого как раз в это время активно «копают» в связи с пересмотром внешней политики СССР. В этом, вероятно, и состоял основной мотив ареста Кольцова — стартовая точка дела Литвинова. 31 мая 1939 г. Кольцов дает подробные показания о заговоре в НКИДе во главе с Литвиновым[511]. Процесс над франкофилом и евреем Литвиновым в случае необходимости может произвести хорошее впечатление на Германию, если в сложной дипломатической игре середины 1939 г. будет взят курс на сближение с немцами.

    Почему Кольцов стал признаваться в шпионаже и топить не своих коллег-журналистов (о «фронде» которых у НКВД и так было много показаний), а так вовремя — именно Литвинова? Под давлением «изобличающих доказательств» следователя? В деле нет их признаков. В рассказах о неосторожных высказываниях Литвинова в принципе нет ничего невероятного. Но заметно, что откровенность Кольцова стимулируется физически. Проще говоря, весной 1939 г., в самый разгар «бериевской законности», Кольцова банально бьют.

    Об этом подсудимый прямо и заявил суду на процессе над ним 1 февраля 1940 г.: «Все предъявленные ему обвинения им самим вымышлены в течении 5-месячных избиений и издевательств над ним… Отдельные страницы и отдельные моменты являются реальными»[512].

    Официально развернута борьба с физическими методами воздействия на заключенных. Тут бы суду и разобраться, проверить, наказать виновных следователей. Но, оказывается, никакая законность судей не интересует. Посовещавшись, судьи в тот же день вынесли смертный приговор. Было много работы — своей очереди ждал Мейерхольд.

    Его арест формально был связан с показаниями на него Кольцова, но не все, чьи имена выкрикнул избиваемый Кольцов, были потом арестованы (также и не все, на кого потом показал Мейерхольд). Дело было явно не в цепной реакции показаний. По внешнеполитическим причинам понадобился авторитетный представитель интеллигенции для раскручивания дела Кольцова и превращения его в дело Литвинова — Эренбурга. Кольцов уже в конце 1938 г. дал показания на Мейерхольда и Эренбурга, Сталин в январе 1939 г. даже сказал Фадееву, что «мы намерены» арестовать Мейерхольда[513]. Но Мейерхольд тогда арестован не был (а Эренбург и вообще не был). То есть вопрос еще решался. И не просто решался, а в какой-то момент был отложен — Мейерхольд «пошел на повышение» после опалы 1937–1938 гг. Он назначается главрежем театра им. Станиславского, вышли восторженные рецензии на его постановки «Маскарада» и парада физкультурников.

    Но тут Мейерхольд, слишком серьезно воспринявший «оттепель» 1939 года, стал выступать так, как было рискованно и в 1954-м. По записи Ю. Елагина, выступая с докладом на всесоюзной конференции режиссеров 14 июня 1939 г., Мейерхольд, в присутствии сидевшего в том же президиуме Вышинского, говорил: «Меня упрекают в том, что я формалист… Вероятно, именно социалистический реализм является ортодоксальным антиформализмом. Но я бы хотел поставить этот вопрос не только теоретически, но и практически. Как вы называете то, что происходит в советском театре? Тут я должен сказать прямо: если то, что вы сделали с советским театром за последнее время, вы называете антиформализмом, если вы считаете то, что происходит на сценах лучших театров Москвы, достижением советского театра, то я предпочту быть, с вашей точки зрения, „формалистом“… Охотясь за формализмом, вы уничтожили искусство»[514]. Ну надо же, его вернули к работе, а он обернул покаяние в обвинение, раскритиковал соцреализм в его сталинской упаковке (ритуально, естественно, восславив Вождя). Нет, не наш человек… Если бы Мейерхольд был в этот момент нужен Сталину для чего-нибудь важного или не понадобилось бы найти заговор именно в этой сфере — Мейерхольд дожил бы по крайней мере до войны. Но на нем пересеклось несколько неблагоприятных факторов, одним из которых была его вера в «оттепель».

    Ключевой фигурой писательского заговора по версии следствия был И. Эренбург — важная фигура в контактах с французской интеллигенцией (а значит — и политической элитой), знаковая фигура в деле идейной борьбы с фашизмом. Но, несмотря на то, что Мейерхольд дал нужные показания, Эренбурга пока не трогали. Его судьба зависела от международной обстановки.

    Мейерхольда тоже пытали — «бериевская оттепель» на него тоже не распространялась. До нас дошло письмо Мейерхольда Молотову от 13 января 1940 г.: «Меня здесь били — больного 65-летнего старика: клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине, когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам сверху с большой силой, по местам от колен до верхних частей ног. В следующие дни, когда эти места ног были залиты обильным внутренним кровоизлиянием, то по этим красно-сине-желтым кровоподтекам снова били жгутами (я кричал и плакал от боли)»[515]. Такова была бериевская «законность», которая ничуть не смутила судей, приговоривших Мейерхольда к расстрелу на основе показаний, полученных таким путем.

    В итоге Сталин решил, что процесс над Литвиновым и франкофилами не понадобится, что Эренбург может снова пригодиться (сигнал мастерам пера к новой антифашистской кампании Сталин даст, позвонив Эренбургу).

    Нужно было избавиться от отработанного материала. Не выпускать же Кольцова и Мейерхольда, которые могут порассказать, какими методами выбивают показания уже бериевские следователи.

    Ни Сталин, ни Берия и не думали следовать «конституционным нормам», которые всегда воспринимали как муляж. Творцы системы ушли в историю, а муляж продолжает питать иллюзии наивных сталинистов.


    Примечания:



    4

    Реабилитация. Политические процессы 30-50-х гг. М., 1991. С.190.



    5

    РГАСПИ. Ф. 323. Оп. 2. Д. 74. Л. 135.



    43

    Инквизитор. Сталинский прокурор Вышинский. М., 1992. С. 115.



    44

    Процесс Промпартии (25 ноября — 7 декабря 1930 г.). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. М., 1931. С. 11–12.



    45

    Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 187–188.



    46

    Там же. С. 209.



    47

    Лубянка. Сталин и ВЧК-ОГПУ-НКВД. Январь 1922 — декабрь 1936. С. 807.



    48

    Меньшевистский процесс 1931 года. Кн. 2. С. 441.



    49

    Там же. С. 63.



    50

    Литвин А. Л. Судебный процесс над несуществующей партией. // Меньшевистский процесс 1931 года. Кн. 1. С. 12.



    51

    Меньшевистский процесс 1931 года. Кн. 2. С. 53–55.



    436

    Роговин В. 1937. С. 440.



    437

    Пятницкий В. Заговор против Сталина. М., 1998. С. 61.



    438

    Там же. С. 62.



    439

    Там же. С. 57, 65–66.



    440

    Там же. С. 66.



    441

    Там же. С. 64–65.



    442

    Фэйнсод М. Указ. соч. С. 152–156.



    443

    Советское руководство. Переписка. С. 364.



    444

    Шрейдер М. НКВД изнутри: записки чекиста. М., 1995. С. 217.



    445

    Наумов Л. Указ. соч. С. 73.



    446

    Там же. С. 81.



    447

    Большевик. 1937. № 7. С. 24.



    448

    Труд. 1992. 4 июня.



    449

    Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937–1938. С. 62.



    450

    Хлевнюк О. В. Политбюро. С. 188, 193.



    451

    Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937–1938. С. 659–660.



    452

    Там же. С. 561.



    453

    Там же. С. 663.



    454

    Цит. по: Неизвестная Россия. Т.2. М., 1992. С. 273–274.



    455

    Хлевнюк О. В. Указ. соч. С. 245.



    456

    «Известия ЦК КПСС». 1991. № 3. С. 140–147.



    457

    Советское руководство. Переписка. С. 389.



    458

    РГАСПИ. Ф.613. Оп.4. Д.44. Л.1.



    459

    Советское руководство. Переписка. С. 387.



    460

    Цит. по: Роговин В. Партия расстрелянных. С. 29.



    461

    Бюллетень оппозиции. 1938. № 65. С. 4.



    462

    Родина. 1995. № 2. С. 52.



    463

    Мысль Бухарина, конечно, наивна. Но можно разделять близкую точку зрения и сегодня — из современных авторов эту парадоксальную позицию о том, что Сталин в 1936–1937 гг. боролся за демократию, поддерживает Ю. Н. Жуков (о чем ниже). Что же мы хотим от Бухарина — его наивность оправдана по крайней мере тем, что он не обладал полнотой информации о том, что происходит в стране.



    464

    Источник. № 3. 2003. С. 53.



    465

    Источник. 1993. С. 23–25.



    466

    Судебный отчет по делу Антисоветского «правотроцкистского блока»… С. 41, 44.



    467

    Там же. С. 44.



    468

    Там же. С. 94.



    469

    Коэн С. Указ. соч. С. 441, 444.



    470

    Судебный отчет по делу Антисоветского «правотроцкистского блока»… С. 668.



    471

    Там же. С. 660.



    472

    Там же. С. 668.



    473

    Там же. С. 182.



    474

    Там же.



    475

    Там же. С. 192.



    476

    Там же. С. 186.



    477

    Там же. С. 188–189.



    478

    Бюллетень оппозиции. 1938. № 66–67. С. 15.



    479

    Судебный отчет по делу Антисоветского «правотроцкистского блока»… С. 201.



    480

    Там же. С. 198.



    481

    Там же. С. 283–284.



    482

    Там же. С. 284.



    483

    Там же. С. 371–373.



    484

    Там же. С. 373.



    485

    См.: Баранов В. Горький без грима. Тайна смерти. М., 1996. С. 220. Автор считает, что Горький был убит по приказу Сталина, но слухи о лаборатории ядов Ягоды и трения между Горьким и Сталиным — недостаточные доказательства этой версии.



    486

    Судебный отчет по делу Антисоветского «правотроцкистского блока»… С. 674.



    487

    Конквест Р. Указ. соч. С. 263.



    488

    Викторов Б. А. Указ. соч. С. 229.



    489

    Хлевнюк О. В. Указ. соч. С. 213.



    490

    Реабилитация… С. 40–41; «Источник». 1994. № 6. С. 114.



    491

    Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937–1938. С. 553.



    492

    Советское руководство. Переписка. С. 399.



    493

    Там же. С. 389.



    494

    Известия. 1990. 13 февраля.



    495

    Коммунист. 1990. № 8. С. 103; Источник. 1995. № 1. С. 120.



    496

    Население России в XX в. Социологические очерки. М., 2000. С. 319.



    497

    Социологические исследования. 1991. № 6. С. 14–15, 19.



    498

    Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 390–391.



    499

    Тодорский А. И. Маршал Тухачевский. М., 1963. С. 5.



    500

    Известия ЦК КПСС. 1990. № 1; Сувениров О. Ф. Трагедия РККА (1937–1938 гг.). М., 1998. С. 298–308.



    501

    См. Соколов Б. Указ. соч. С. 50–63.



    502

    Там же. С. 250.



    503

    Кровавый маршал. С. 350–361.



    504

    Прудникова Е. А. Берия. Преступления, которых не было. СПб., 2005. С. 166–168.



    505

    Там же. С. 168.



    506

    Там же. С. 167.



    507

    Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937–1938. С. 560.



    508

    Там же. С. 559.



    509

    Ефимов М. Дядя Миша (вместо предисловия). // Фрадкин В. Дело Кольцова. М., 2002. С. 8—11.



    510

    Фрадкин В. Дело Кольцова. С. 77–94.



    511

    Там же. С. 230.



    512

    Там же. С. 325.



    513

    Вопросы литературы, 1989. № 6. С. 160–161.



    514

    Елагин Ю. Укрощение искусства. Л., 1988. С. 210–211.



    515

    Верните мне свободу! Мемориальный сборник документов из архива бывшего КГБ. М., 1997. С. 226.









     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх