Загрузка...



Глава 14

«…Без пяти двенадцать»

«…При оценке физического и морального состояния войск ни в коем случае не следует приукрашивать его, и, прежде чем начать наступление, необходимо твердо уяснить себе, что на часах — «без пяти двенадцать».

(Генерал-фельдмаршал фон Бок)
Москва. Возникновение оборонительного рубежа

Согласно заявлению германского радио советское командование в очередной раз было захвачено врасплох «Осенней грозой». 4-я танковая группа вклинилась между 50-й армией генерал-майора Петрова и 43-й армией Резервного фронта, а 2-я танковая армия вермахта 6 октября захватила Брянск. С этого момента группировка передовых советских армий оказалась отрезана от Москвы. 4 октября майор Иван Шабалин, офицер НКВД из 50-й армии, обреченно констатировал в своем дневнике: «Мы окружены!»

«Фронт врага, три его армии, охватили нас со всех сторон, а где же наши генералы? Как всегда мы только головы кладем, а к решительным мерам неспособны».

По мнению Шабалина, штаб фронта потерял управление войсками, едва немцы начали наступление. Двумя днями позже он с досадой и горечью признал, что «история не знает поражения, подобного разгрому наших сил на брянском фронте». Командование фронта полностью утратило контроль над обстановкой. «Поговаривают, что эти идиоты драпают к Москве», — зло отмечает утративший всякие иллюзии офицер.

К полудню 5 октября летчик из советской 120-й истребительной эскадрильи, проводивший воздушную разведку, сообщил о замеченной на Варшавском шоссе растянувшейся на 24 километра колонне немецкой бронетехники, направлявшейся к Юхнову. Это было всего в 160 километрах западнее Москвы. Летчику приказали слетать еще раз и убедиться, что он не ошибается. На сей раз разведчик заметил колонну уже на подходах к Юхнову. А доказательством, что он ничего не перепутал, был его изрешеченный снарядами немецких зениток самолет. Полковник Збытов, командующий силами авиации Московского военного округа, расценив полученные сведения как достоверные, передал их в вышестоящие инстанции. И вскоре был обвинен ведомством НКВД «злостным паникером». Полковнику Збытову и его штабу грозил суд военного трибунала. И только в результате третьего по счету разведывательного вылета окончательно выяснилось, что немецкие войска, действительно, занимают город. Ситуация для советского командования складывалась катастрофическая, поскольку на участке Варшавского шоссе от Юхнова до Москвы не имелось никаких частей Красной Армии.

На следующий день в Москву был срочно отозван из Ленинграда генерал Георгий Жуков. 10 октября его назначили командующим Западным фронтом и возложили на него ответственность за оборону столицы СССР. Это назначение сыграло решающую роль в деле спасения Москвы.

Прежде всего Жуков стабилизировал фронт и убедил Сталина начать переброску крупных резервов в район Москвы. Государственный комитет обороны, Центральный комитет партии и Верховное командование приняли ряд срочных мер, чтобы остановить продвижение немцев. Переброска сил началась 10 октября, пояса обороны на западном направлении были существенно усилены. Из резерва Главного командования (РГК) на опасные участки были переброшены 14 стрелковых дивизий, 16 танковых бригад и свыше 40 артиллерийских полков. Это означало появление под Москвой дополнительных сил численностью свыше 90 000 человек. Остатки частей, сумевших вырваться из двойного кольца немецкого окружения, также направлялись на те же рубежи обороны.

Кроме этого, были существенно усилены воздушные силы Западного фронта. Им в поддержку был придан 6-й воздушный корпус генерал-майора Климова, все истребители Московского военного округа, несколько дивизий истребителей дальнего действия и 4 вновь сформированных эскадрильи. 13 октября Государственный комитет обороны издал приказ № 0345, в котором потребовал от всех сражавшихся на фронте предпринять все возможное и невозможное для сокрушения врага под Москвой. «Трусов и паникеров, а также всех, кто оставит позиции, расстреливать на месте» — таков был итог приказа.

Основной опорой ВКП(б) оставались крупные города. Именно из них партия большевиков отправляла властные полномочия на всей территории страны. Этим и объясняется факт, что Ленинград, колыбель большевистской революции и идеологии, а впоследствии и Сталинград, город, носивший имя диктатора, имели столь важное значение для Советов. И Гитлер, будучи сам диктатором, не сомневался в значимости овладения этими центрами для сокрушения боевого духа противника и дестабилизации его тыла. Эти центры необходимо было разрушить, стереть с лица земли, как символы большевистского режима, а их население разбросать по бескрайним просторам России. Нацистский режим, проводивший «войну на уничтожение», не собирался использовать недовольство советских граждан существующим коммунистическим режимом, которое сильнее всего проявлялось как раз в сельской местности. Поэтому тевтоны в фильме «Александр Невский», заживо сжигавшие славянских младенцев, воспринимались советским зрителем вполне всерьез, поскольку параллель с действиями немецких оккупантов была очевидна.

В 1941 году Гитлер не намеревался воспользоваться внутренними противоречиями в России, как поступили немцы в 1917 году, сделав ставку на фигуру Ленина, сокрушившего существовавшую тогда государственную систему. Майор Иван Никитьевич Кононов, командир 436-го стрелкового полка Красной Армии, попавший в окружение в районе Вязьмы, сетовал на «панику, царившую в [19-й] армии… солдат приходилось буквально гнать в атаку, прибегая к крайним мерам». Столь же низкого мнения о боевом духе окруженцев был и командующий 19-й армией генерал-лейтенант Лукин. По его мнению, которым он поделился на допросах в немецком плену (генерал Лукин раненым попал в плен), красноармейцы «не проявляли волю к прорыву из окружения, а скорее предпочитали бы плен». Их «постоянно» бросали в бессмысленные атаки, на верную гибель. Часть офицеров высокого ранга и генералов, плененных в тот период, довольно скоро «перековалась». Генерал Лукин считает:

«Крестьянину нужна земля, рабочему — обещанная ему часть промышленного предприятия, на котором он трудится… Если же кругом одна только нищета и террор, то людей, решивших порвать с большевизмом, вполне можно понять»[57].

Вырисовывалась возможность зажить другой, не угодной Сталину жизнью. И, по мнению генерала Лукина, вполне можно было сражаться против «ненавистной большевистской системы, в то же время оставаясь истинным патриотом России». Однако ничего подобного для простого русского солдата немцами не предусматривалось.

«Мы за последние дни не видели ни одного нашего самолета, — писал 7 октября 1941 года майор Шабалин (50-я советская армия). — И наши города достаются немцам практически без единого выстрела». Вот уже четвертый день его попавшая в окружение часть отступала, отбиваясь от наседавших немцев. Майор был нездоров, погода портилась, зарядили снегопады. «На дорогах было полно брошенных грузовиков» — несомненный признак катастрофы, разгрома советских армий. Один его знакомый из 217-й стрелковой дивизии рассказывал майору Шабалину о том, что потери их части доходили до 75 % личного состава. «Где тыл и где фронт? — недоумевал майор на страницах дневника 11 октября. — Сразу и не поймешь — удавка вокруг армии стягивается все туже и туже». Два дня спустя обстановка стала и вовсе угрожающей.

«Враг сжимает кольцо вокруг нас. Отовсюду слышна артиллерийская стрельба, вой мин, рокот пулеметов — весь день мы балансируем на грани гибели».

Вся жизнь сузилась до сна урывками в кустах, бесконечных блужданий по лесам и перелескам. Люди промокли насквозь и изнемогали от холода. «Я вот не спал с 12 октября, — признается Шабалин, — а газет в глаза не видел со 2-го».

Сражения в кольце окружения превратились в кошмар для солдата Красной Армии. Анатолий Черняев, командир пехотного взвода, говорил: «Самое ужасное, когда немцы посылали разведгруппы в деревни, где мы остановились на ночлег, и забрасывали хаты гранатами». Это, как правило, предшествовало полному разгрому остатков советских частей.

«Потом они, окружив село, атаковали нас, давили танками. Вот это было уже катастрофой, что мы могли сделать против их танков? Разве у нас были противотанковые орудия?»

15 октября майор Шабалин «блуждал по кругу среди убитых и под постоянным огнем противника», а последние дни, согласно записям в его дневнике, прошли в лесах, в составе группы незнакомых ему солдат. Тело погибшего Шабалина обнаружили в один из дождливых дней в какой-то деревеньке юго-западнее Паески. Последняя запись датирована 20 октября. Обнаружившие убитого Шабалина солдаты вермахта решили передать дневник майора в штаб 2-й армии. Каких-либо важных в военном отношении сведений этот дневник не содержал — Шабалин был всего лишь одним из многих тысяч погибших при попытке выйти из окружения.

И все-таки плен был куда хуже поражения. Владимир Петрович Широков своими глазами видел колонну военнопленных, тысяч в 15 человек, которых гнали из Вязьмы в Смоленск.

«Большинство из них едва держались на ногах и шли, опираясь на палки. Некоторые падали и уже больше не поднимались. Когда кто-то из местных бросал им краюху хлеба, таких охрана могла избить, а то и пристрелить на месте. Обочины дорог покрывали тела погибших, иногда лежавших по нескольку дней. Из 15 000 пленных до Смоленска добрались лишь две».

Даже генерал-фельдмаршал фон Бок, командующий группой армий «Центр», вынужден был признать, увидев на той же дороге колонны конвоируемых пленных:

«Тяжелое впечатление производят крайне слабо охраняемые колонны в десятки тысяч русских пленных, тянущиеся пешим маршем в направлении Смоленска. Будто живые покойники, бредут эти несчастные, изможденные голодом люди по дорогам. Многие так и гибнут на них, от голода и потери сил».

Русский солдат — подлинная загадка. Несмотря на все невзгоды, порождаемые тоталитарным режимом, он готов был героически защищать этот режим.

Стремительное наступление немцев сметало все на своем пути, вермахт занимал город за городом. 3-я танковая группа продвинулась дальше всех — на целых 400 километров, тогда как 9-я армия на марше одолела всего 220 километров. Александр Игоревич Кристаков мирно жил в деревушке под Вязьмой. У них было небольшое хозяйство — гуси, куры, пара свиней и корова. Затем им приказали перегнать домашнюю скотину в колхоз в Горках. «Немецкие самолеты, — по словам Кристакова, — все время атаковали нас с малых высот». Кристакову удалось уцелеть, и он, вернувшись в родное село в начале октября, пережил страшные дни. «Всех кур и гусей немцы отбирали, чтобы самим сожрать», — рассказывает он. А коровы их семья лишилась на следующий год. На следующий день после того, как советские войска освободили их деревню, Кристаков случайно наступил на мину и в результате взрыва ослеп.

15 октября немцы вышли к Ржеву. «Я тогда потеряла работу», — вспоминает бывшая почтовая служащая, называющая себя Татьяной Григорьевной. Это был для нее тяжкий удар — не на что стало жить. Ее второй муж погиб под Ленинградом. «И вот я застряла здесь с четырьмя детьми на руках, а есть нечего». Осенью 1941 года Татьяне Григорьевне было 33 года. Немецкую оккупацию они пересидели в подвале. А за четыре дня до прихода немцев Ржев бомбили. «Такой ужас! — пишет Нина Семеновна в своем дневнике. — Что же будет дальше?» И ночью уснуть было нельзя. Гестаповцы постоянно стучались, задавали одни и те же вопросы: «Где коммунисты? Где они прячутся?» Один офицер, стоявший на квартире неподалеку, все время хвастал — мол, Москву и Ленинград давно взяли. «Я ничего ему не отвечала, я ему не поверила». Нина Семеновна так и не дожила до прихода советских войск, она погибла от голода в оккупации, потому что немцы конфисковали все имевшиеся у нее продукты.

Калинин пал 14 октября 1941 года. Николай Антонович Шушлаков рассказывает: «Немцы, когда пришли, разрешили жителям города в течение пяти дней грабить все, что попадется. И вдобавок освободили из тюрем всех уголовников, чтобы и те могли вдоволь поворовать». Две недели спустя Александра Жолова и ее подруга Любовь Карализова пришли в город. «Боже мой, что мы там увидели!» — невольно восклицает она. Женщина хоть и прожила в Калинине всю жизнь, «но не могла узнать родного города». Повсюду были одни развалины, застывшие на рельсах трамваи с выбитыми стеклами, воронки от бомб и снарядов. Электроэнергии в городе не было. Около трамвайного парка они увидели немецкие танки. Солдаты со смехом и шутками разбивали на части статую Ленина на площади. А на пьедестале, где раньше стоял памятник Ленину, красовался огромный флаг со свастикой. Когда на следующий день какой-то молодой человек попытался этот флаг сорвать, его поймали и повесили вниз головой у того же пьедестала. «Двое суток спустя он умер, — продолжает Жолова, — но это лишь укрепило нашу решимость бороться с ними».

С начала октября и в ноябре самолеты люфтваффе постоянно атаковали транспортные узлы, военные и промышленные объекты, расположенные вокруг Москвы. Работница одной из фабрик Наталья Павличева помнит, как почти каждую ночь выла сирена воздушной тревоги. Им приходилось дежурить на крышах.

«И вот группу наших, таких же, как я, девчонок, послали на крыши сбрасывать зажигалки. Мы и сбрасывали их, если они попадали на крышу. Страшно было, конечно, тебе ведь всего 17, но привыкаешь в конце концов».

Рассказывая все это, Анастасия Егорова темпераментно жестикулировала.

«Конечно, нам было страшно. Упадет эта зажигалка, фосфор горит, разбрасывая искры, а тебе тут же надо подбежать, ухватить ее щипцами и бросить вниз. А искры летят во все стороны, обжечься ничего не стоит. Но мы потом пообвыклись, даже руками в перчатках хватали их за корпус и тут же совали в ведро с водой».

С падением Калуги 13 октября и Калинина 14 октября немцы существенно приблизились к Москве на северном и южном направлениях. Слабая линия обороны от Волоколамска до Малоярославца и Можайска оказалась в нескольких местах прорвана. Но в Москве ни о чем не знали. Актриса Мария Миронова вспоминает, как они «все время слушали радио, подробно обсуждая все новости». Вся жизнь была сосредоточена на этом. «Тревожное это было время, причем для всех, даже для самых знаменитых актеров». Рабочие на заводах спали прямо у станков, отстояв 12-часовой рабочий день. Шестнадцатилетняя Наталья Жирова, изготовлявшая части для снарядов «катюш», вспоминает: «Нам часто казалось, что Москва окружена, и поэтому мы даже не ходили домой после работы».

ЦК партии и Государственный комитет обороны приняли решение об эвакуации части госучреждений, включая дипломатические миссии, в расположенный на Волге Куйбышев, в 850 километрах от Москвы. Операция эта началась в ночь с 15 на 16 октября 1941 года. На железнодорожных вокзалах происходило настоящее столпотворение, нередко людей затаптывали насмерть. В городе началась паника, имелись случаи мародерства. В середине октября 1941 года коммунистический режим находился на грани падения. Представители властей пытались покинуть город, прихватив с собой нажитое, на восточных окраинах Москвы происходили дорожные заторы. Циркулировали слухи, что вопрос о сдаче столицы — дело решенное. Все учреждения и промышленные предприятия столицы не работали. Желающие во что бы то ни стало покинуть Москву буквально атаковали немногочисленные поезда.

«16 октября был страшный день в Москве, — вспоминает журналист Малюхин, переживший панику на Казанском вокзале столицы. — Составы были сформированы не из обычных пассажирских вагонов, а из товарных и вагонов метро», — вспоминает он. Поезда следовали только в одном направлении — на восток, отправлялись хаотически, следуя вопреки всем мерам безопасности один за одним, чуть ли не вплотную друг к другу, в пределах видимости». Из мавзолея на Красной площади было эвакуировано в безопасное место мумифицированное тело Ленина. Но сам Сталин оставался в Москве. И это сыграло стабилизирующую роль. Гавриил Темкин, участвовавший в рытье противотанковых рвов, рассказывал, что слух о том, что Москву собираются сдать, катастрофически подорвал боевой дух членов их бригады. «Всем вдруг стало все равно», — уточняет он. Какой смысл было тратить силы на возведение оборонительных рубежей? Политрук, попытавшийся было вразумить рабочих, призвать их продолжать работу, понял, что ничего у него не выйдет, и украдкой исчез в неизвестном направлении. Тем временем значительно похолодало. У Темкина украли нижнее белье, подметка на сапоге отвалилась, и молодой человек вдруг почти физически ощутил, что шансы уцелеть стремительно уменьшаются.

19 октября генерал Жуков объявил в Москве осадное положение[58]. В городе начали действовать законы военного времени, включая комендантский час и расстрел на месте всех преступных элементов. Прорыв немцами можайской линии обороны между Калинином и Калугой и, кроме того, в районе Наро-Фоминска создал серьезную угрозу для Москвы. Жуков у стен столицы принимал те же меры, что и раньше под Ленинградом. Он распорядился эшелонировать оборону в глубину, перекрыть все важные подходы к столице. Срочно проводились инженерные работы по возведению дополнительных укреплений и противотанковых заграждений на всех участках вероятного наступления немцев. Для проведения упомянутых работ были мобилизованы 70 000 учащихся московских школ и 30 000 заводских рабочих, вооруженных лопатами и кирками. Вера Евсикова вспоминает:

«Эти противотанковые рвы были огромные — 8 метров шириной и 10 м глубиной. Рыли их в основном женщины, очень это была тяжелая работа. Приходилось разжигать костры, чтобы хоть как-то отогреть скованную морозом землю и уже после копать. Промерзал только верхний, довольно тонкий слой земли, потом рыть было легче».

За три недели жители Москвы вырыли 360 километров противотанковых рвов и установили тысячи противотанковых заграждений — «ежей», протянули 660 километров колючей проволоки. Гавриил Темкин помнит атмосферу всеобщей тревоги и неуверенности, царившую в рабочем батальоне. «Все с растущим страхом вслушивались в сводки Совинформбюро, сообщавшие об оставленных Красной Армией советских городах. Немцы все ближе подбирались к Москве».

На всех подходах к столице готовили к подрыву мосты, минировали речные берега и каналы, всюду насыпались высокие валы, непроходимые для танков и бронетранспортеров.

Работы по возведению заградительных сооружений, хоть и проводились в тылу, становились небезопасными. 25-летняя ткачиха Ольга Шапошникова, направленная на рытье траншей вместе с остальными работницами фабрики, вспоминает, как их группу обстрелял с бреющего полета немецкий истребитель. «Одиннадцать наших девушек погибли, и четверо получили ранения», — рассказывает она.

Близость немцев ощущалась остро. «Те ночи в Москве были очень тревожными, — вспоминает Елена Шахова. — Было отчетливо слышно, как совсем неподалеку бьют орудия».

«Холод был страшный, жуткий мороз, но нас все равно отправляли рыть окопы. Что поделаешь — надо, и мы рыли и рыли».

Немецкие самолеты сбрасывали листовки «Сдавайтесь — Москве конец!» «Но мы не верили ни единому слову».

Никаких видимых признаков того, что Москву готовились сдать врагу, не было. Эвакуация наиболее важных учреждений — министерств и ведомств — в Куйбышев и хозяйственных объектов на Урал продолжалась, но эти меры носили скорее превентивный характер. К середине октября в восточные районы страны было эвакуировано 498 промышленных предприятий, для чего потребовалась 71 000 товарных вагонов. Сталин собирался сражаться до конца, и это подтверждают высказывания советского дипломата Валентина Бережкова, которому впоследствии стало известно, что все мосты и многие основные здания Москвы были подготовлены к подрыву при помощи заложенных в них мин замедленного действия. «Если бы немцы все же заняли Москву, их там ждала масса сюрпризов», — подтверждает Бережков. Такая методика была опробована на практике в Киеве и Харькове — не один немец нашел смерть под обломками взорванных зданий. «Устройства срабатывали через несколько дней после того, как немцы успевали разместить в них важные учреждения — штабы и т. п.», — продолжает Бережков.

Коммунисты формировали из рабочих заводов батальоны народного ополчения. Так в считаные дни удалось создать 25 рот и батальонов общей численностью в 25 тысяч человек, большинство из которых составляли комсомольцы. Еще 100 тысяч рабочих занимались военной подготовкой в свободное от работы время, 17 тысяч женщин и девушек готовились стать медсестрами. Журналист Малюхин вспоминает колонну грузовиков, в которых на запад направлялись добровольцы, а на восток — желавшие покинуть Москву. Еще 40 тысяч составили сформированные из работников милиции части. К концу октября на участки под Волоколамск, Нару, Алексин и к Оке было направлено 13 стрелковых дивизий и 5 танковых бригад. К середине ноября по распоряжению Ставки на фронт было послано 100 000 человек личного состава, 300 танков, 2000 артиллерийских и противотанковых орудий. Перечисленные силы занимали оборону на наиболее угрожаемых участках фронта.

Бездорожье, слякоть и упорное сопротивление Красной Армии задержали немецкое наступление вдоль линии Калинин — Волоколамск — Дорохово — Наро-Фоминск — Алексин и на южных подступах к Туле. Армейской группе «Центр» удалось вклиниться на своем участке на 230–260 километров в оборону противника. Отдельные части немцев находились в 120–140 километрах от столицы. Группа армий «Север» продолжала удерживать в тисках блокады Ленинград, а на юге группа армий фельдмаршала фон Рундштедта успешно продолжала наступление на Азов и Ростов-на-Дону. Севастополь оборонялся, однако сам Крымский полуостров оказался под угрозой. Ночные заморозки, сменявшиеся днем оттепелями, на три недели парализовали фронт. В ходе этой паузы русские успели подтянуть резервы и стабилизировать оборону на наиболее опасных участках.

1 ноября генерала Жукова вызвали в Ставку Верховного командования. Сталин выслушал его доклад о положении на фронте, задал ряд вопросов, в частности и о том, есть ли возможность провести 7 ноября на Красной площади парад по случаю очередной годовщины Советской власти. Проведение такого парада послужило бы неоспоримым свидетельством жизнеспособности коммунистического режима, доказало бы мировой общественности, что Советский Союз полон сил для сокрушения врага. Сталин уже консультировался с командующим Московским военным округом генералом Артемьевым. Алексей Рыбин, также из штаба Московского военного округа, вспоминал, как опасался Артемьев воздушного налета люфтваффе в день 7 ноября. «Ни одного самолета нельзя допустить в этот день в небо Москвы!» — предупредил Сталин. В принципе подобную опасность все же исключать было нельзя. Жуков, который согласился с мнением Сталина, также считал, что хотя никаких масштабных наступательных операций на земле немцы не планируют, люфтваффе может попытаться атаковать столицу. И чтобы исключить всякие неожиданности, с близлежащих участков фронта были сняты несколько дополнительных эскадрилий.

В военное время в России с большим нетерпением ожидали от верховной власти всякого рода публичных заявлений. Примером этого были, конечно же, выступления Сталина. Речь вождя на Красной площади по случаю военного парада, когда враг в буквальном смысле стоял у ворот Москвы, сыграла важную идеологическую роль и внутри страны, и в мире. Курсант артиллерийского училища Марк Иванихин, участвовавший в параде на Красной площади 7 ноября 1941 года, вспоминает:

«Хотя стоял ноябрь, но уже было по-зимнему холодно и мрачно. Я шел на правом фланге в пятой шеренге, повернув голову направо. Увидев Сталина, я удивился, какой он низкорослый в своей шапке с опущенными ушами. Он совсем не походил на того, которого изображали на плакатах».

Сталин, уловив веяние времени, в своей речи, произнесенной с трибуны Мавзолея, быстро перешел от слов о пролетарском интернационализме к национальным чувствам, что пришлось по душе и армии, и рабочим. Он вспоминал о нашествиях прошлых лет, о татаро-монголах, Наполеоне и поляках, он играл на оскорбленном чувстве национального достоинства русских людей. И не преминул напомнить, что немцы за четыре месяца этой войны потеряли четыре с половиной миллиона человек.

«Нет сомнения, что Германия не может выдержать долго такого напряжения. Еще несколько месяцев, еще полгода, может быть годик, и гитлеровская Германия должна развалиться под тяжестью своих преступлений».

Иванихин, переступая с ноги на ногу на морозе и слушая речь Сталина, не подпал под чары диктатора. «В глубине души я сомневался, что через полгода-год все завершится». Все говорило о том, что война эта будет очень долгой и кровопролитной. Актриса Мария Миронова, жительница Москвы, рассказывает, что «все с большим вниманием слушали выступление Сталина по радио, он вообще редко выступал, а если выступал, то особым многословием не отличался». Все слушали, пытаясь отыскать крупицы истины в сказанном им. Как ни тщилась сталинская пропаганда, народ видел сквозь ее завесу. Как и многих солдат, как курсанта-артиллериста Иванихина, и Марию Миронову грызли сомнения.

«Мы все знали, что потеряли много территории. И что бы там ни говорил Сталин, немцы продолжали наступать»[59].

В тот же день почти на всем центральном участке Западного фронта снегопад сменился дождем. Все дороги, за исключением тех, что располагались гораздо севернее, на участке немецкой 9-й армии, стали непроезжими. Вечером 10 ноября вновь выпал снег и чуть подморозило, но и это мало что изменило. Положение чуть-чуть исправилось на следующий день, а день 12 ноября выдался ясным и морозным. Дневник ОКВ утверждает: «12 ноября. Мороз, солнце, дороги затвердели, хотя все они в заполненных водой воронках». Температура в тот день упала до 15 градусов мороза, а сутки спустя — до минус 22 градусов. «Дороги затвердели окончательно, на всей территории фронта морозно», — свидетельствовал военный дневник группы армий «Центр». Немцы могли начинать наступление[60].

Оршанская дилемма

Генерал Гальдер, начальник Генерального штаба вермахта, прибыл в Оршу, где 13 ноября состоялось совещание с командующими и начальниками штабов группы армий «Центр».

Между ОКВ и армейскими фронтовыми штабами возникли разногласия по поводу дальнейшего хода кампании в России. Три командующих танковыми группами — Гудериан, Гот и Гёпнер — сомневались, смогут ли они довести свои бронированные клинья до конечной цели. Между тыловым и фронтовым генералитетом пролегла пропасть непонимания.

Фельдмаршала фон Бока беспокоили донесения его подчиненных — командующих армиями. Хотя 95-я пехотная дивизия, входившая в состав 2-й армии, и сумела достичь Курска к концу октября, части ее по-прежнему оставались в Киеве, будучи оторванными от основных сил на 500 километров. Гитлер задавал массу вопросов о ходе наступления 4-й армии. «Фюрер имеет точное представление об обстановке на фронтах и в особенности о крайне неблагоприятных погодных и дорожных условиях на участке 4-й армии. Письменным донесениям он, судя по всему, не верит, что неудивительно — кто своими глазами не видел этой ужасающей грязи, ни за что не поверит в ее существование», — не скрывал иронии фон Бок.

В Орше начальники штабов всех трех групп армий — генерал-майор Зоденштерн (группа армий «Юг»), Бреннеке (группа армий «Север») и фон Грейфенберг (группа армий «Центр») должны были высказать мнение о целесообразности и возможности наступления согласно первоначальному плану. Стоит ли войскам Восточного фронта предпринять еще один решающий рывок или же необходимо располагаться на зимние квартиры, а наступление продолжить весной? Группы армий «Север» и «Юг» страшно растянули коммуникации, им требовалась передышка. Начальник штаба группы армий «Центр» генерал-майор фон Грейфенберг считал, что «следует принимать во внимание и возможность неудачи». Но, утверждал он, «будет куда хуже, если придется просто зарыться в снег и замерзать в каких-то 50 километрах от столь желанной цели». Именно такого мнения ждали от генералов и Гитлер, и Гальдер. В конце концов было решено продолжить наступление.

Решение фон Бока основывалось на вере, что «враг находится на излете своих боевых ресурсов», пусть даже он «не утратил решимости». Фон Бока подогревала убежденность, что «враг не располагает необходимой глубиной обороны и находится в куда худшем положении, чем мы». Да, советские подкрепления прибыли на фронт, но их появление немецкое командование расценило как «акт чистейшего отчаяния». К тому же речь, по его мнению, шла, главным образом, о батальонах, наспех сколоченных из числа рабочих московских предприятий, — о какой их боеспособности можно говорить?

Решение о продолжении наступления в начале ноября принималось на фоне болезненного осознания того факта, что сил для операций подобного масштаба явно недостаточно. В немецких пехотных дивизиях оставалось до двух третей от первоначальной численности. В артиллерии, правда, дела обстояли чуть лучше.

Однако, несмотря на нехватку личного состава и техники, риск все же представлялся оправданным в силу бытовавшей тогда точки зрения, что, дескать, у русских дела обстояли куда хуже.

Численность советских войск на декабрь месяц оценивалась немцами как 200 стрелковых и 35 кавалерийских дивизий, 40 танковых бригад. Можно было ожидать прибытия на фронт еще 63 стрелковых и 6 кавалерийских дивизий и, возможно, 11 танковых бригад, которые срочно перебрасывались из глубокого тыла Советского Союза. Подобные выкладки не устрашили немецких штабистов. «Боеспособность большинства русских частей на данный момент крайне низка», — громогласно утверждали в ОКВ, и к тому же они «слабы в том, что касается тяжелых вооружений и артиллерии». И что самое поразительное, никто не задавался вопросом, откуда же берутся те самые «неизвестные до сих пор части и соединения», продолжающие регулярно прибывать под Москву. Немецкое командование предпочло сделать вывод, что у русских «нет в резерве достаточного количества сил». В принципе не исключалась переброска войск к Москве из районов глубокого тыла, однако считалось, что «в обозримом будущем они не прибудут».

Истинные масштабы урона, понесенного Советской армией с начала войны, немцы хоть и подсчитали, но оценили они их неверно. К тому же потери Советов были, действительно, колоссальными со всех точек зрения. Красная Армия, имевшая перед войной 3,3 млн человек в западных округах, в период с июня по конец сентября понесла «невосполнимые потери» в размере 2,1 млн человек, не считая 676 694 больных и раненых.

И все же какими бы колоссальными ни оказались жертвы, понесенные советскими людьми, Сталин и коммунистический режим не собирались идти на мир с немцами. После войны в Германии много рассуждали о «непредсказуемости» советских методов руководства боевыми действиями. Так, например, генерал танковых войск Герман Бальк в послевоенные годы писал:

«Русские абсолютно непредсказуемый народ, человеку западному крайне трудно понять их образ мышления. Они весьма напоминают стадных животных, стоит только где-нибудь в таком стаде возникнуть очагу паники, как она мгновенно перекидывается на его оставшуюся часть, что приводит к хаосу. Но что именно способно посеять эту панику, неизвестно».

Пресловутая «неизвестность» и стала камнем преткновения для мыслящих рациональными категориями немцев. Благополучно оправившись от шока первых дней и недель, положившись на необъятные просторы и колоссальные людские ресурсы, русские сумели выиграть время и даже развить тактику, позволившую в будущем избегать значительных потерь. Короче говоря, войскам вермахта на Восточном фронте для победы следовало послать русских в нокаут. А Красной Армии для победы требовалось всего лишь удержаться. Русские обладали воистину сверхъестественной способностью сводить на нет последствия поражений.

Генерал Бальк, взиравший с определенной долей обеспокоенности на стремительное уменьшение численности и боевой мощи немецких войск, считал тогда, что «если мы начнем наступление на Москву, то, согласно общему мнению, включая и меня, с взятием Москвы война завершится». Такова была логика немецких генштабистов, обосновывавших необходимость последнего и завершающего удара. Однако фронтовые солдаты, ежедневно и ежечасно сталкивавшиеся с ожесточенным сопротивлением русских, придерживались в корне иного мнения. «Если же рассматривать проблему с позиции дня сегодняшнего, — рассуждал Бальк, — теперь становится понятным, что речь шла всего лишь о переходе войны в иную фазу».

Фронтовые солдаты и офицеры, и не только они, но и фронтовое командование по-иному рассматривали войска Восточного фронта, нежели представители ОКВ в Берлине, оперировавшие исключительно голыми цифрами. И, как следствие, возникали разногласия относительно постановки целей. 2-й танковой армии, например, дислоцированной в Горках, в 500 километрах от Москвы, советская столица называлась в качестве главной цели. Начальник штаба 2-й танковой армии подполковник фон Либенштейн с горечью констатировал: «Сейчас не май месяц, и мы воюем не во Франции». Он считал возможным наступать на Венёв (так в тексте. — Прим. перев.), расположенный в 50 километрах северо-западнее Тулы, считая этот населенный пункт пределом возможностей для армии. Фон Бок считал, что «наступление не может претендовать на то, чтобы стать шедевром оперативного искусства, поскольку передислокация сил в полном объеме была невозможна и не будет возможна в ближайшее время из-за снега. Таким образом, речь может идти лишь о нанесении удара сосредоточенными силами на наиболее выгодных для нас в тактическом отношении участках». Одним словом, командование, непосредственно участвовавшее в проведении боевых операций, все больше склонялось к мысли, что максимум, чего можно добиться, это создать условия для будущего окружения советской столицы. «В качестве промежуточной цели можно назвать выход к Москве и каналу Москва — Волга и овладение переходами через этот канал, — утверждал фон Бок, предостерегая, что физическое и моральное состояние войск, участвующих в наступлении, позволит лишь выход к упомянутой линии».

Предстояло преодолеть очень многие крайне негативные факторы. Планирование принимало форму импровизации. Что касалось фон Бока, он вполне отдавал себе отчет о складывающейся обстановке:

«Таким образом, речь может идти лишь о нанесении удара сосредоточенными силами на наиболее выгодных для нас в тактическом отношении участках. Я не могу настаивать на дальнейшем беспричинном затягивании начала наступления, поскольку опасаюсь, что погода в конце концов перечеркнет все наши замыслы. Обильные снегопады исключат всякую возможность переброски сил».

Гитлер и Гальдер могли считать свой замысел удавшимся — стремительное продвижение вперед, на Москву в надежде, что красной столицей все же удастся овладеть. Гальдер вынужден был признать на страницах своего дневника, что «оперативных «трюков» больше делать нельзя. Перегруппировка войск невозможна. Нужны лишь целеустремленные тактические действия, сообразующиеся с обстановкой». Генерал-майор фон Грейфенберг, вернувшись из Орши, не без горечи доложил фон Боку, что «из всех первоначальных задач, поставленных группе армий, остается лишь одна — делать все, что возможно».

Нехватка всего самого основного, ощущавшаяся еще в конце сентября перед началом операции «Тайфун», оказалась куда более значительной. Войска Восточного фронта перешли в наступление, несмотря на серьезные перебои в войсковом снабжении, надеясь разгромить последние, как это казалось немцам, силы русских, сосредоточенные на подступах к Москве. И упомянутые перебои в войсковом снабжении и задержки с прибытием свежих сил превратили последнюю попытку нанесения решающего удара по столице большевистского режима в серию заурядных набегов. Уже получившие смертельную рану войска вермахта на Восточном фронте были на излете сил. 2-я танковая армия докладывала 17 ноября:

«Армия находилась в весьма благоприятных для атаки условиях, если исходить из численности противника и овладения ключевыми линиями коммуникаций и территорией. Однако она не смогла этими преимуществами воспользоваться вследствие постоянных перебоев с войсковым подвозом. Ответственные лица в армейских штабах оказались не в состоянии организовать бесперебойную доставку топлива. Сложившееся на сегодняшний день положение с топливом таково, что участвующие в наступлении танковые дивизии располагают запасом горючего на 60–90 километров марша… Аналогичным образом обстоит дело и в моторизованных дивизиях, не получивших необходимого количества горючего и поэтому вынужденных в течение нескольких дней дожидаться его подвоза в бездействии».

Тысячекилометровый отрезок пути до рейха обеспечивался лишь двумя главными железнодорожными линиями (Варшава — Минск — Смоленск и Брест — Гомель — Брянск). Причем партизаны очень часто устраивали на обеих диверсии и выводили их из строя. Развоз от железнодорожных станций осуществлялся автотранспортом. Грузовики вследствие вызванного осенней распутицей бездорожья в течение трех недель не могли добраться до пунктов назначения, кроме того, значительная часть автомобилей имела серьезные неисправности. К середине ноября у немцев на Восточном фронте вышло из строя около 50 % парка грузового автотранспорта. Так, 4-я армия располагала всего лишь одной восьмой от первоначальной численности парка грузовиков. 4-я танковая группа, переброшенная из-под Ленинграда на центральный участок фронта, к началу октября, накануне начала операции «Тайфун», имела лишь половину необходимых транспортных средств. Многие грузовики выходили из строя вследствие морозов и отсутствия полагавшегося антифриза. В полную негодность вследствие неблагоприятных погодных условий пришло и твердое покрытие магистрали Москва — Минск на участке от Смоленска до Вязьмы. Рядовой артиллерии Франц Фриш из 4-й танковой группы вспоминал:

«Мы начали наше наступление на Москву на сплошь неисправной технике. 30 % рессор грузовиков ломались, не выдерживая морозов. В сложившейся ситуации даже офицеры ставили под сомнение возможность дальнейшего продвижения вперед. «Какой идиотизм начинать наступление, если твоя техника никуда не годна, когда грузовики, на которых подвозят боеприпасы, оказываются без рессор?»

Но никто не подвергал сомнению решимость Гитлера. Как говорил сам Фриш: «Как мы ни бесились, все равно исправно вопили «Хайль Гитлер!»

Жизненно необходимое для всякого наступления обеспечение войск по железной дороге агонизировало с началом зимних холодов. С 23 октября по 13 ноября 9-я армия получила лишь четыре наливных состава, а 2-я армия — лишь один из трех полагавшихся ей к концу октября. С понижением температуры до минус двузначных чисел немецкие паровозы становились непригодными для эксплуатации: их трубопроводы для подачи воды располагались — в отличие от аналогичных русских моделей — снаружи и, не выдерживая низких температур, лопались. Это приводило к задержкам с отправкой важнейших грузов со всеми вытекающими последствиями. С 12 ноября по 2 декабря ни один транспортный состав не прибыл к месту назначения, а с 9 по 23 ноября до расположения 9-й армии добрался лишь один состав с горючим. Более того, когда упомянутый состав прибыл на станцию назначения, развозить бензин оказалось тоже не на чем — сами бензовозы стояли с пустыми баками. И все же, вопреки всем трудностям, кое-как удавалось снабжать моторизованные части минимальным количеством топлива. 11 ноября фон Бок досадовал, что число составов сократилось до 23 в сутки, и это не позволяет «завершить до 11 декабря снабжение фронта даже для наступления с ограниченными целями…» «Если бы число составов оставалось в пределах 30 в сутки, то можно было успеть доставить хотя бы самое необходимое — даже с учетом самой неблагоприятной погоды — к 18-му числу текущего месяца». Но к концу ноября в распоряжение группы армий «Центр» приходило лишь 16 составов в день.

На совещании в Орше майор Отто фон Экштайн, офицер штаба, ответственный за снабжение группы армий «Центр», представил весьма пессимистичную картину. Фон Бок предпочел воздержаться от высказываний на эту болезненную тему, — наступление даже с призрачными шансами овладеть Москвой выглядело куда заманчивее, нежели переход к обороне в снегах в двух шагах от советской столицы. По иронии судьбы задержкам с прибытием наливных составов способствовало и «решение еврейского вопроса». Фон Бок 12 ноября 1941 года: «В устной форме мне докладывают, что необходимый для подготовки к наступлению минимум железнодорожных составов будет впредь гарантирован группе армий. Но почти одновременно поступает донесение, что в тыл группы армий намереваются перебросить по железной дороге евреев, на что также потребуется не один состав! Велю передать Гальдеру, что не пожалею средств, чтобы воспрепятствовать этому — ведь это неизбежно повлечет за собой сокращение составов для подготовки нашего наступления».

Операция «Тайфун» вступила в завершающую фазу 16 ноября 1941 года, когда войска группы армий «Центр» сумели добиться неожиданного успеха на обоих флангах. 3-я и 4-я танковые группы наступали на Клин, расположенный севернее Москвы, а 2-я танковая армия, с юга обойдя Тулу, где просидела вот уже не одну неделю, двинулась в северо-восточном направлении. Как раз в тот момент, когда сильно поредевшая танковая группировка Гудериана (насчитывавшая всего 150 машин вместо 400 на конец сентября) устремилась вперед, советские войска нанесли удар по левому флангу 4-й армии. Вскоре немцы сделали попытку окружить Москву. Единственной преградой на пути у них оставалась последняя Можайская линия обороны, протянувшаяся от Московского водохранилища на севере до Оки на юге. Сначала русские отступили на широком фронте. Однако яростные контратаки Красной Армии все же вынудили части немецкой 4-й армии перейти к обороне, образовав «мешок» между двумя танковыми группировками. Давление на фланги соответственно увеличилось по мере их продвижения.

В своем дневнике генерал Гальдер расценил день 19 ноября, как «в общем снова благоприятный», а следующий день, по его словам, характеризовался «вселяющими оптимизм успехами»[61].



Гитлер на выставке зимнего снаряжения для вермахта. О чем думает фюрер? О том, что он еще в августе предполагал достичь линии Архангельск — Астрахань, или о том, что вся эта показуха вряд ли успеет попасть в войска…


Донесения о плачевном положении немецких войск всерьез не воспринимались. Но безудержный оптимизм Гальдера в очередной раз подвергся испытанию сообщениями с Восточного фронта. «Во второй половине дня Гудериан доложил по телефону, что его войска выдохлись», — гласит запись Гудериана от 21 ноября 1941 года, однако, видя перед собой главную стратегическую цель кампании, начальник ОКВ не поддается искусу пораженчества.

«2-я танковая армия действительно ведет тяжелые бои на широком фронте, однако, в конечном итоге, эти бои проходят успешно, и наши войска повсюду теснят противника. Можно надеяться, что 2-я танковая армия, несмотря на прибытие к противнику подкреплений (свежие сибирские дивизии)у все же сможет успешно завершить бои».

На северном фланге наступления русские пытались воздвигнуть линию сплошной обороны вдоль канала Москва — Волга и Московского водохранилища. Но 23 ноября части 3-й танковой группы захватили Клин, а 4-я танковая группа вошла в Солнечногорск. Русские под ее натиском, как в добрые времена летнего блицкрига, начали отход. Оказывавшая поддержку 4-й танковой группе 9-я армия вышла на берег канала, а 3-я танковая группа вышла к каналу южнее Дмитрова.

Как это часто бывает, реальный ход наступления не совсем совпадал со стрелами на оперативных картах штаба генерала Гальдера. Один из командиров полка 98-й пехотной дивизии, действовавшей в составе 4-й танковой группы Гёпнера, направил своему командиру дивизии генералу Шрёку конфиденциальное послание, в котором звучала тревога. «Без целенаправленной замены выбывших офицеров, унтер-офицеров и специалистов по вопросам вооружений, — говорилось в нем, — без реорганизации и поставок обмундирования, средств технического оснащения, вооружений, транспортных средств и лошадей, без принятия срочных мер по восстановлению численности войск их боеспособность будет крайне низка». Командир батальона из той же дивизии задавался вопросом: «Неужели и в других подразделениях дела обстоят подобным образом? Но мы все равно верим в лучшее!» Ротный фельдфебель Шифф из пехотного полка 2 ноября описал обстановку так, как ее видели солдаты в окопах:

«Успевшие отрасти бороды придают всем нам сходство с подводниками, руки наши покрыты коркой грязи. Когда же мы в последний раз стирали обмундирование? Когда мылись сами? Похоже, не один месяц успел миновать. Тело одеревенело от постоянного лежания скрючившись в траншеях и окопах. Ни рук, ни ног не чувствуешь от холода! Зато чувствуешь, как тебя поедают вши. А где наши добрые товарищи, сражавшиеся плечом к плечу с нами?»

И на самом деле — где? С начала кампании полк потерял 50 офицеров и 1673 унтер-офицеров и солдат — две трети офицерского и свыше половины рядового состава. В общей сложности 98-я пехотная дивизия потеряла 5881 человека, треть штатного состава, а фактически более половины.

Не было фронтовой части, где не ощущались бы последствия одержанных такой ценой побед. Одна только операция «Тайфун» обошлась группе армий «Центр» в 114 865 убитых. Это означало гибель еще 6,8 дивизии. Серьезность 460 потерь наглядно иллюстрируется и тем, что в резерве группы оставалась одна-единственная дивизия. Потери офицеров в октябре составили 3606 человек, то есть равнялись офицерскому корпусу семи дивизий; примерно на столько же дивизий хватило бы и 22 973 погибших унтер-офицеров.

Приведенные цифры потерь серьезно подрывали боеспособность фронтовых частей и соединений. Ведь согласно штатам военного времени немецкая пехотная дивизия насчитывала 16 840 человек, и только 64 % ее численности, или 10 840 человек, составляли собственно «бойцы». Остальные 36 % приходились на долю тыловых и разного рода вспомогательных подразделений. Этим и объясняется малочисленность пехотных рот, непосредственно участвовавших в боях. Боевой дух и стремление уцелеть способствовали тому, что основательно поредевшие подразделения выживали. Один обер-фельдфебель из пехотного полка 260-й дивизии заметил, что «у нас в роте 49 убитых и 91 раненый», а рота первоначально имела 176 человек. Лишь 36 человек из числа начинавших эту кампанию оставались в живых. Тем не менее тот же обер-фельдфебель заявлял: «Мы не унываем, даже если дела идут неважнецки». Их подразделение смогло подойти на 80 километров к Москве, и бойцы его верили, что разобьют русских.

Положение в танковых полках было еще серьезнее. Накануне вступления операции «Тайфун» во вторую фазу на дивизию приходилось 50–70 танков вместо полагавшихся 180–200 (вместе с бронетранспортерами — 350). Гельмут фон Харнак, танкист, писал домой в конце октября:

«Последние месяцы не прошли даром для старослужащих танкистов. Многие из них погибли в своих танках».

2-я танковая армия потеряла с 16 октября по 23 ноября 210 машин. В 3-й танковой группе к 23 ноября оставалось всего 77 машин. И потери самых передовых ударных группировок были куда тяжелее, ибо в танковых войсках половина личного состава приходилась на экипажи, то есть непосредственно на боевые подразделения. Однако истинные потери немцам еще только предстояли, и они будут куда более страшными, поскольку их понесут не только передовые, но и тыловые и вспомогательные части и подразделения.

Лейтенант артиллерии Хуберт Бекер, возвращаясь из отпуска, весьма живо описал контрасты между тылом и фронтом.

«Один из редких поездов, отправлявшихся из Берлина на Восток, был полон военных с вещмешками, в опрятном обмундировании, без вшей. Они возвращались на фронт. У всех в глазах читалась тоска. Купе вагонов были забиты до отказа так, что негде протиснуться. Но, невзирая на это, все мы пребывали в хорошем настроении, шутили.

Так прошло трое суток, потом четверо, пятеро…

По мере того, как наш эшелон углублялся на Восток, пустели вагоны… Когда мы доехали до конечной станции, в 40 километрах от линии фронта, в купе уже не оставалось никого. Сидишь в полном одиночестве и спрашиваешь себя: «Кто же все-таки сражается на этой войне?»

Наступательная мощь пехотных и танковых дивизий вермахта снизилась, и теперь их впору было использовать только в местных, беспокоящих противника операциях. Соотношение людей в тылу и на передовой непропорционально изменилось в пользу тыла. Напрашивался способ уравновесить диспропорцию, направив тыловиков тех на передовую. Но, как правило, это имело катастрофические результаты. Генерал фон Меллентин после войны писал, что всегда были и остаются различия между офицером-пехотинцем и офицером-танкистом. То же самое можно сказать и о простых солдатах. Один танкист признавался:

«Нехватка танков стала бедствием. В дивизии решили сформировать так называемый «батальон из танкистов» из тех, кто лишился машин. В этом батальоне таких набралось четыре роты. Все они не имели тяжелых вооружений. Большинство из 21-го танкового полка питали надежды на длительный период отдыха на каком-нибудь полигоне в Германии, после чего их посадят на танк потяжелее, например, на T-III. Но эти планы вскоре рассыпались в прах».

Несмотря на чудеса героизма, проявляемые танкистами в роли бойцов пехоты, «им недоставало боевой выучки пехотинцев». К началу января 1942 года из 160 солдат такой танково-пехотной роты, сформированной в ноябре, в живых осталось всего 18 человек. Они быстро поняли, что сражаться в пехоте одно, а на танках — другое. Сидеть в танке и рыть в мерзлой земле окопы — не одно и то же. 70 % потерь личного состава упомянутых подразделений приходилось на обморожения. Генерал Бальк признавал:

«Потери в танковых частях были сравнительно небольшими. Но когда экипаж оказывался без танка, мы обычно вынуждены были использовать его членов как пехотинцев. Вот тут и начинались действительно потери, поскольку у этих людей отсутствовали навыки бойца-пехотинца».

Так что изыскание резервов среди тыловых служащих не могло служить настоящим выходом из положения, аргументировал Бальк: «Приходилось сохранять дивизионную структуру, чтобы не утратить контроль за подразделениями». По мере углубления кризиса в качестве пехотинцев использовали и персонал люфтваффе — зенитчиков, связистов и других. Даже «безлошадные» пилоты отправлялись на передовую по приказу генерал-лейтенанта барона фон Рихтгофена, командующего 8-м воздушным корпусом. Его дневниковая запись свидетельствует о полном непонимании проблем, вызванных его распоряжением. «Людям понравится лицом к лицу сразиться с врагом», — писал Рихтгофен. Сражаться «лицом к лицу с врагом» было непросто даже для опытных и обстрелянных пехотинцев, не то, что для абсолютных профанов, какими являлись представители наземных служб люфтваффе.

Драконовские приказы серьезно подорвали инфраструктуру отдельных дивизий, еще более снизив их боеспособность. «Куда бы вы ни послали этих людей, — писал генерал Бальк, — потери среди них будут колоссальными — у них нет необходимой боевой выучки».

По мере того, как к середине ноября наступление набирало обороты, фронтовому солдату пришлось столкнуться с еще одним и ничуть не менее опасным врагом — русскими морозами. Один командир танка из 4-й танковой группы Гёпнера заявлял откровенно:

«Моя ударная группа состояла из двух средних машин Т-III, трех легких Т-II, кроме этого, в поддержку были приданы 40–50 автоматчиков и расчет 88-мм орудия. Мы все устали как собаки. Молодые солдаты проваливались в сон при первой же возможности. Неделями мы почти не выбирались из своих танков. Все внутри покрывалось инеем от пара нашего дыхания. А мороз доходил до 40 градусов. Замерзал даже провиант. По ночам приходилось каждые два часа запускать двигатели машин, чтобы не заморозить их».

Снег, лед и мороз в корне изменили условия ведения боевых действий на Восточном фронте. И немцам, и русским приходилось иметь дело с морозом, но для вермахта мороз был делом непривычным. С наступлением холодов интенсивность боевых действий, а вместе с ней и потери существенно снизились. Это объяснялось прежде всего трудностями ведения боев в подобных условиях. К тому же и немцы, и русские были измотаны в предшествующих боях. Немецкие войска оказались полностью не подготовленными к проведению зимних операций. Ни о каких фланговых ударах в таких условиях думать не приходилось. К тому же русские были более привычны к подобным климатическим условиям, поскольку родились и выросли в них. Тактическое превосходство немцев более не срабатывало в условиях единоборства с русскими тяжелыми танками. Замена опытных офицеров и унтер-офицеров вследствие потерь серьезно осложняла управление войсками, перекладывая бремя принятия сложных решений на плечи немногих остававшихся в живых опытных офицеров.

К концу октября фон Бок сетовал по поводу серьезных потерь офицерского состава вверенной ему группы армий. «Наши потери стали действительно ощутимыми. По всей группе армий более 20 батальонов находятся под командованием обер-лейтенантов», — писал он 30 октября 1941 года. Обычно батальонами командовали майоры и даже подполковники, теперь же им на смену приходили гауптманы и обер-лейтенанты, которым по должности полагались взводы. Спору нет, они обладали определенным боевым опытом, но прежде им приходилось командовать от силы двумя десятками человек, а не сотнями. К тому же воевать приходилось в тесном взаимодействии с танковыми частями, артиллерией и авиацией, а эти задачи были не из простых. 16 ноября фон Бок проинформировал командующих армиями о том, что у него в резерве осталась всего одна дивизия.

«По армиям разослана телетайпограмма, в которой указывается, что группа армий в качестве резерва располагает одной-единственной дивизией, так что всем придется рассчитывать исключительно на свои силы. Указываю далее на необходимость сосредоточения имеющихся сил и недопущения беспорядка при вводе в бой частей и подразделений — как это происходит в 4-й армии, что, впрочем, может быть отчасти оправдано невероятно тяжелыми условиями, в которых приходится ей воевать».


Оттепели сменялись заморозками. Техника за считаные часы вмерзала в грязь


Как видно, условия, когда с успехом можно было действовать, рассчитывая на собственную инициативу, стремительно менялись.

Карл Рупп, командир легкого танка T-II (5-я танковая дивизия), действовавший в составе группировки, наступавшей на Москву с севера, вспоминал о том, как их 5–8 танкам придавалась самая важная добавка — 88-мм зенитное орудие. «Только оно и позволяло нам хоть как-то отбиться от этих непробиваемых Т-34, которые расстреливали наши танки, будто кроликов, — говорит Карл Рупп. — Что мы против них с нашими легкими пушенками?» Танкисты одного из танков T-III рассказывали, как четыре выстрела с дистанции в 50 метров и один с 20 метров особыми усовершенствованными противотанковыми снарядами по танку Т-34 оказались безрезультатными — снаряды отскакивали от брони. А выстрел 76-мм орудия самого танка Т-34 обладал большой разрушительной силой. «Раз за разом русские пробивали лобовую броню наших танков», — признавался командир танка. Снаряды танкового орудия Т-34 без труда сносили даже башни танков T-III и T-IV.

Немецкий танкист уже не чувствовал себя в безопасности. Как вспоминал один офицер-танкист: «Былая уверенность испарилась, как только экипажи поняли, что в любой момент могут стать жертвами меткого выстрела неприятельского танка даже с больших дистанций».

В морозы немецким танкистам приходилось разводить огонь прямо в танках и под ними, чтобы запустить двигатели. На первых порах немецким танкистам удавалось справляться с Т-34 за счет наличия радиосвязи и радиста на борту. Каждый немецкий танк имел такое устройство. «Это и позволяло нашим танкам поражать куда более совершенные типы неприятельских танков, значительно превосходившие наши и по броне, и по вооружениям», — свидетельствовал старший офицер танковых войск. Ничем подобным в начале войны советские танкисты не располагали.

Средства борьбы с танками у немцев отсутствовали, это стало ясно еще во время кампании во Франции. Со всей остротой проблема проявилась у ворот Москвы. Возможности оказания танковой и авиационной поддержки пехоте резко сузились с наступлением морозов. Теперь немецкий пехотинец оказывался беззащитным перед русскими танками.

«Так что же? С винтовкой, что ли, на них идти? С таким же успехом можно повернуться к ним задом и просто-напросто пукнуть посильнее. Тебе просто в голову не приходит палить по ним из винтовки, ты просто съеживаешься и сидишь как мышь под метлой, моля Бога, чтобы он тебя не заметил, потому что от страха и шевельнуться не можешь… Помню, как Хансман из 9-й попал под гусеницы Т-34, ему, видите ли, лень было поглубже зарыться… И тут же его раздавило, как собачью какашку…»

Лейтенант Адольф Штамм из подразделения зенитной артиллерии вспоминал, как «вопили тогда пехотинцы — «Тащите сюда зенитки!» Ведь наши 88-мм орудия и были, по сути, единственным стоящим противотанковым оружием, способным остановить русские танки». Но 88-мм зенитные орудия вводить в бой было не всегда с руки. Несмотря на то, что снаряды прошивали броню «тридцатьчетверок», само орудие было «громоздким, неповоротливым и неудобным для орудийной прислуги», — как утверждал один из ветеранов-зенитчиков. Удивляться нечему — орудие не предполагалось использовать для борьбы с танками. И применять его в бою, где требовалась как раз мобильность, да еще в морозную погоду или, что еще хуже, на раскисшей от дождей земле было делом весьма и весьма хлопотным.

С резким ухудшением погодных условий существенно уменьшилась и оказываемая авиацией поддержка. Свою лепту внесли и перебои с подвозом горючего для самолетов. 7-й воздушный флот перешел под командование генерал-лейтенанта барона фон Рихтгофена. Отныне он осуществлял поддержку с воздуха сухопутных войск группы армий «Центр». Это произошло в связи с переброской 2-го воздушного флота во главе с его командующим генерал-фельдмаршалом Кессельрингом в Италию для поддержки операций стран «оси» на севере Африки и на Средиземном море. Штаб воздушного флота Рихтгофена переместился из Смоленска в Емельяново, в 125 километрах от Москвы. Проблемы с войсковым подвозом обострились настолько, что немцы были вынуждены прибегнуть к переброске всего необходимого по воздуху. Естественно, горючее для самолетов наряду со многим другим не всегда доставлялось вовремя. «Весь участок Ржев — Калинин был небезопасным, — свидетельствует сам Рихтгофен, — из-за того, что там нередки были атаки советских пехотных частей, действовавших при поддержке танков и артиллерии». Для спасения положения в распоряжение группы армий «Центр» из Норвегии срочно перебросили дополнительное число транспортных самолетов Ю-52.

Зима сильно урезала возможности германских ВВС, вынудив их сократить число боевых вылетов. В ноябре месяце 2-я авиаэскадра пикирующих бомбардировщиков докладывала: «Зимние метеоусловия, слякоть и непогода. Только пикирующие бомбардировщики с высоты в 100 метров атакуют пытавшиеся ударить во фланг 110-й пехотной дивизии советские танки». 7 ноября 1941 года температура понизилась до 20 градусов мороза, что вызвало отказ двигателей Ю-87. Командир авиаэскадры майор Хозель отмечает в военном дневнике: «Несмотря на все усилия, предпринимаемые нами, мы можем организовать не более одного вылета в несколько дней». В результате 13 ноября была проведена лишь одна атака силами пикирующих бомбардировщиков, вторая только 18 ноября, затем еще вылеты 26 и 28 ноября, то есть четыре боевых вылета за две недели. К ним следует добавить еще один, состоявшийся в конце месяца боевой вылет в поддержку 4-й танковой группы, действовавшей на участке в 20 километрах от северо-западных пригородов Москвы. Поддержка с воздуха сухопутных сил вермахта практически прекратилась в начале декабря, когда морозы достигли минус 30 градусов. Обер-лейтенант Ганс Рудель, пилот пикирующего бомбардировщика, вспоминает, как «в результате резкого похолодания до минус 40 градусов замерзла даже смазка. Все бортовые пулеметы заклинило». И подводит печальный итог: «Борьба с холодом была ничуть не легче, чем с противником». Неровные взлетные полосы полевых аэродромов, с которых действовали самолеты люфтваффе, не шли ни в какое сравнение с качеством взлетных полос постоянных аэродромов базирования русских под Москвой. Согласно советским источникам всего за трехнедельный период с 15 ноября по 5 декабря 1941 года русские ВВС совершили 15 840 боевых вылетов, тогда как люфтваффе лишь 3500, то есть почти в пять раз больше.

Лейтенант артиллерии Георг Рихтер из 2-й танковой дивизии постоянно упоминает в своем военном дневнике о воздушных атаках русской авиации. Своего пика они достигли к концу ноября, совпав по времени со снижением активности люфтваффе. 26 ноября он записывает: «Прилетел целый рой русских самолетов, а наши можно было пересчитать по пальцам!» Запись следующего дня: «Русские господствуют в воздухе». Тем же духом пронизаны записи от 29 ноября, от 2 и 3 декабря. В результате каждой такой атаки погибали артиллеристы и уничтожались артиллерийские тягачи или грузовики. Возросшая активность советской авиации негативно влияла на боевой дух солдат вермахта. Атаки русских с воздуха стали более эффективными зимой, поскольку заснеженные обочины и ставшие недоступными придорожные кусты и перелески не позволяли быстро съехать или сбежать с дороги. Войска Восточного фронта с наступлением зимы все чаще использовали конную тягу вместо тягачей при переброске моторизованных дивизий. Немецкий пехотинец оказался совершенно не готов воевать в таких климатических условиях. Морозы, доходившие раньше до 20 градусов ниже нуля, крепчали. Зима 1939/40 года на Западном фронте тоже была довольно суровой, но тогда имела место так называемая «странная война». Здесь же не нашлось такого количества протопленных бункеров, где можно отсидеться до весны. Ефрейтор Йоахим Кредель из 9-го Потсдамского пехотного полка наивно полагал, что с первыми зимними вьюгами война замрет — «дескать, кто станет воевать по пояс в снегу?» Он заблуждался, как заблуждались почти все его товарищи. В подобных погодных условиях, проявись они паче чаяния в Германии, их давно загнали бы в казармы, где они спокойно дожидались бы потепления. Никакой боевой подготовки в такие морозы не проводилось. 21 октября 1941 года один унтер-офицер из зенитного полка писал домой:

«Сколько мы еще пробудем здесь, зависит от того, как пройдет эта операция. Разумеется, самым лучшим было бы, если бы нас погрузили в вагоны да отправили в Германию. Но, возможно, придется и зимовать здесь. Этого мы не знаем».

Другой унтер-офицер из 167-й пехотной дивизии рассказывал о «самых разнообразных слухах». Говорили разное, «кое-кто утверждал, что нас уберут отсюда еще до Рождества, другие убеждали, что мы будем зимовать в Рязани, в 150 километрах от Тулы». В любом случае «к Рождеству мы отсюда уберемся». Все эти слухи косвенно подтверждали, что кампания в текущем году не завершится. Унтер-офицер из транспортного батальона писал домой в первых числах ноября:.

«Никто не может понять, почему мы так и не получили зимнего обмундирования… Мне кажется [французы], в 1812 году были куда лучше одеты для этой зимы. Судя по всему, те, кто там наверху, просто не в курсе, иначе этот вопрос был бы решен».

Все даже самые наилучшие штабные решения всех связанных со снабжением вопросов разбились о зимние холода и непредсказуемые события. Все дневниковые записи, да и официальные документы летнего периода указывают на то, что в штабах все же готовились к предстоящей зиме. Исход кампании сомнению не подвергался, однако планировалось, что по завершении операции «Барбаросса» на территории России останутся примерно 56 дивизий оккупационных войск. Две трети войск намечалось вернуть в рейх, оставив все лишнее вооружение оккупационной армии, остающейся на зимних квартирах. К началу сентября штабисты уяснили, что число составов, необходимых, чтобы доставить обмундирование для 750 000 человек и корм для 150 000 лошадей, необходимо увеличить как минимум на 50 %. И лишь в середине декабря до всех, наконец, дошло, что огромной массе войск вермахта придется не только зимовать в России, но и участвовать в интенсивных боевых действиях в суровых климатических условиях.

Германской экономике оказалось не под силу решить столь внезапно возникшую новую задачу. Генерал-квартирмейстер вынужден был задействовать в рейхе и на оккупированных территориях ряд дополнительных производственных мощностей для срочного производства 252 000 полотенец, 445 789 комплектов теплого нижнего белья и 30 000 белых маскхалатов. В рейхе развернулась пропагандистская кампания по сбору теплой одежды и лыж для войск Восточного фронта. Из Германии в Россию срочно направлялись груженные зимней одеждой поезда, причем в пути следования им обеспечивалась «зеленая улица», даже за счет задержки составов с боеприпасами и горючим. Однако из-за холода и действий партизан и эти составы добирались до мест назначения с огромными задержками.


В германском Еженедельном кинообозрении часто показывали, как утепляются солдаты вермахта. На самом деле положение с зимней одеждой было катастрофическим


На фронте дела обстояли катастрофически. «Все кругом только и думали, где отхватить себе что-нибудь потеплее, — рассказывал артиллерист Ганс Мауэрман, воевавший под Ленинградом. — У русских отбирали простыни и постельное белье, чтобы пошить из них хоть какое-то подобие маскхалатов». Отчаянно не хватало белой краски для перекрашивания в маскировочный цвет касок, приходилось выходить из положения с помощью мела, разведенного в воде. «Вот чем обернулась наша неготовность к зиме», — заключает он. В летнюю жару многие солдаты вермахта укоротили нижнее белье, кальсоны. И теперь горько сожалели о своем легкомыслии — с середины ноября оттепели и заморозки сменились устойчивыми морозами. Зима началась.

В среднем амплитуда зимних температур колебалась от минус 8 до минус 22 градусов, иногда чуть больше, иногда меньше. 24 ноября в распоряжение группы армий «Центр» прибыло составов больше обычного. Эти составы привезли первую партию долгожданного зимнего обмундирования.

Но теплые шинели получила лишь пятая часть военнослужащих. А тыловикам и вовсе ничего не полагалось. Водитель русского танка Вениамин Ивантеев, служивший на центральном участке фронта, писал 17 ноября: «Немцы все еще ходят в летних шинельках». К ним в плен попал «18-летний мальчишка-солдат, худой, грязный, голодный». На допросе он рассказал все, даже показал нужное на карте. Когда его все же решили отпустить, этот немец ни за какие блага не хотел возвращаться к своим. Мол, «для него война была окончена». Так что уж лучше «попасть в плен, но выжить, чем тебя свои расстреляют».

«Ледяной ветер хлестал в лицо, — вспоминал пулеметчик Вальтер Нойштифтер, — покрывая инеем ресницы, брови». Холод проникал повсюду. Из-за морозов отказывали автоматы и пулеметы, не заводились двигатели грузовиков и танков. «Снова мороз, — констатировал лейтенант Георг Рихтер 5 ноября 1941 года. — Продолжится ли эта кампания?» Налипшая в оттепель на орудийные лафеты грязь на морозе каменела, и тащить орудия не представлялось возможным. Еще хуже было рыть траншеи на пятнадцатиградусном морозе, земля промерзала на 20 см вглубь, а «находиться на морозе без перчаток и без теплых шапок было самоубийством», — продолжает Рихтер. В 16 часов уже темнело. 14 ноября генерал Гудериан сделал заключение:

«14 ноября утром я посетил 167-ю пехотную дивизию и беседовал со многими офицерами и солдатами. Снабжение войск плохое. Не хватает белых маскировочных халатов, сапожной мази, белья и, прежде всего, суконных штанов. Значительная часть солдат одета в штаны из хлопчатобумажной ткани, и это — при 22-градусном морозе! Острая необходимость ощущается также в сапогах и чулках».

После этого Гудериан отправился на участок 112-й дивизии, «…где увидел ту же картину. Наших солдат, одетых в русские шинели и меховые шапки, можно было узнать только по эмблемам».

Все запасы обмундирования, имевшиеся в танковой армии, были немедленно отправлены на фронт. Однако по сравнению с потребностями это было лишь каплей в море.


Чтобы не замерзнуть, немецкие артиллеристы надели трофейные красноармейские ушанки


Прибыв в танковую бригаду, генерал увидел, что из 600 танков, насчитывавшихся в трех дивизиях, осталось только 50.

«Гололедица сильно препятствовала действиям танков, тем более что шипы еще не были получены. Из-за морозов потели стекла оптических приборов, а специальная мазь, противодействующая этому, до сих пор не была получена. Перед пуском танковых моторов их приходилось разогревать. Горючее частично замерзало, масло густело. Здесь также недоставало зимнего обмундирования и глизантина. 43-й армейский корпус сообщил о кровопролитных боях».

Брошенные на произвол судьбы солдаты вынуждены были обеспечивать себя теплой одеждой сами. Из близлежащих домов местных жителей они тащили все: шубы, теплые женские платки, тулупы, валенки. Сапоги обвязывались соломой, руки обматывались любым попавшимся под руку тряпьем. Вот что писал 17 ноября 1941 года генерал Гудериан:

«Мы приближаемся к нашей конечной цели очень медленно в условиях ледяного холода и в исключительно плохих условиях для размещения наших несчастных солдат. С каждым днем увеличиваются трудности снабжения, осуществляемого по железным дорогам. Именно трудности снабжения являются главной причиной всех наших бедствий, ибо без горючего наши автомашины не могут передвигаться. Если бы не эти трудности, мы были бы значительно ближе к своей цели. И тем не менее наши храбрые войска одерживают одну победу за другой, преодолевая с удивительным терпением все трудности. Мы должны быть благодарны за то, что наши люди являются такими хорошими солдатами…»


Офицеры испанской «Голубой дивизии» под Ленинградом


9 ноября войска группы армий «Север» захватили восточнее Ленинграда город Тихвин. Русские, предпринимая многократные атаки, не раз пытались отбить его у немцев и овладеть железной дорогой севернее озера Ильмень, чтобы восстановить снабжение блокированного города на Неве. Однако положение группы армий «Север» теперь зависело от того, как будут развиваться события под Москвой. На северном участке фронта холода наступили раньше. «Иногда мороз доходил до минус 40 градусов даже в бункере», — вспоминал Рольф Дам, радист пехотного батальона, участвовавшего в блокаде Ленинграда. Холода до крайности осложняли решение буквально всех вопросов. «Нельзя было ни помыться, ни сходить в туалет, — добавляет Рольф Дам. — Попробуйте-ка снять штаны на сорокаградусном морозе!»

Невероятный по протяженности фронт удерживали изрядно поредевшие войска. Генерал-фельдмаршал фон Бок предельно откровенен на страницах своего военного дневника. Запись от 1 ноября 1941 года:

«Положение отчаянное, и я с завистью поглядываю на Крым, где солнце и сухая степь, что позволяет нестись вперед сломя голову и где русские улепетывают от нас как зайцы».

И тут же добавляет:

«Так могло бы быть и здесь, не увязни мы в этой грязи по колено».

Впрочем, вскоре холода и передряги войны добрались и до группы армий «Юг».

А пока 1-я дивизия СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» 21 ноября заняла Ростов-на-Дону. Этот город, расположенный в устье Дона вблизи Таганрогского залива, являлся важным транспортным узлом на пути к Кавказу. Германская печать шумно комментировала этот успех немецких войск. Однако взятие Ростова уже очень скоро обернулось головной болью для немецкого командования. Советские войска, наступая по льду Дона, непрерывно контратаковали 3-й танковый корпус. 14-й танковый корпус оказался под ударом трех советских армий, дислоцированных на левом берегу Дона. Сутки спустя фон Клейст, понимая, что у него явно недостаточно сил для отражения этих атак, отдал приказ оставить город. Правда, этот приказ фон Клейста был тут же отменен генерал-фельдмаршалом фон Браухичем, заместителем командующего силами вермахта. Мотивация: «подобный шаг возымел бы далеко идущие отрицательные политические последствия». Кризис под Ростовом-на-Дону совпал по времени с шумным пропагандистским шоу, затеянным Гитлером по поводу заключения антикоминтерновского пакта. И потеря русскими Ростова-на-Дону, блокада Ленинграда и наступление на Москву, казалось, ухудшали стратегическое положение Советского Союза до предела.

Однако уже 28 ноября 1941 года 20 советских дивизий нанесли удар по частям 3-го танкового корпуса в Ростове-на-Дону[62]. Командир этого корпуса генерал кавалерии Эберхард фон Макензен докладывал еще два с половиной месяца назад о том, что две его дивизии, «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» и 13-я танковая, измотаны сражениями и острой нехваткой всего — от носков до антифриза. Численность их сократилась до двух третей первоначального штатного состава. Аналогичным образом сократилась и боеспособность вследствие потерь техники. Штаб 3-го корпуса докладывал: «Солдаты способны наступать лишь благодаря чистому энтузиазму и остаткам боевой выучки». 28 ноября корпус, оставив Ростов-на-Дону, отошел за реку Миус. Это было первое отступление немецких войск в ходе кампании в России[63].

На центральном участке фронта 3-я и 4-я танковые группы, предприняв ряд атак за Клином и Солнечногорском, пробили 45-километровую брешь между Дмитровом на канале Москва — Волга и Красной Поляной. До Москвы оставалось всего 18 километров. Действовавшая на южном направлении 17-я дивизия 2-й танковой армии, развивая наступление на Каширу, приступила к формированию кольца окружения вокруг Тулы, расположив охватный клин в 100 километрах от Москвы. Следует отметить, что упомянутые клещи охвата не обладали необходимой мощью, как это происходило, скажем, у Смоленска, под Киевом или Вязьмой. Фон Бок по этому поводу повторяет уже им сказанное: «О своих намерениях информирую сначала Браухича, а потом и Гальдера, обратив внимание обоих на то, что при оценке физического и морального состояния войск никак не следует исходить из собственных представлений и ни в коем случае не приукрашивать его и что прежде чем начать это наступление, необходимо твердо уяснить себе, что на часах — «без пяти двенадцать».

Группе армий «Центр» пришлось довольствоваться весьма скромными успехами. «Так что же, мы достойны сочувствия или все же восхищения? — такой вопрос задает солдат 260-й пехотной дивизии. — Не имея зимнего обмундирования, даже рукавиц и теплой обуви, мы коченеем в этих промерзлых насквозь дырах». В ясные морозные вечера пехотинцы отчетливо видели невдалеке на востоке разрывы зенитных снарядов и лучи прожекторов московских частей ПВО. Да, как говорится, близко локоть, да не укусишь. Советская столица на самом деле находилась совсем рядом — 3-я танковая группа захватила Красную Поляну в каких-то 20 километрах от нее.

Паровозы, выпуская огромные облака пара в морозный воздух, медленно подходили к грузовым платформам Яхромы и Рязани, севернее и южнее Москвы. Со скрипом отодвигались покрытые инеем двери товарных вагонов. На землю спрыгивали солдаты, пар их дыхания медленно растворялся в холодном воздухе. Бойцы, отпуская извечные шуточки, отбежав пару шагов, торопливо мочились и потом, похлопывая себя по ляжкам, пытались отогреться. Платформы оживали от громких команд, топота сапог по серому обледеневшему асфальту. Формировались колонны, чтобы через несколько минут раствориться во тьме. Прибывали составы, их было много, они шли один за другим, останавливались, выплескивая на платформы новых солдат, те строились и по глубокому снегу следовали на сборные пункты. Многим из прибывших сюда пришлось целую неделю, а то и больше добираться в столицу из Улан-Удэ, Сибири, с границ с Монголией и Китаем.

В ближнем тылу формировались новые советские армии. В Яхроме, севернее Москвы, в ноябрьских морозах обретала очертания 1-я ударная армия. На центральном участке выдвигалась 20-я армия, 10-я сосредотачивалась южнее, у Рязани. За две недели до этого Сталин напрямик спросил Жукова о том, есть ли возможность удержать Москву. Жуков не сомневался, что Москву советские войска удержат, однако это всецело зависело от прибытия резервных частей, которые он запросил сразу же после назначения его командующим Московским фронтом[64]. «Еще бы две армии и пару сотен танков», — высказал тогда пожелание Жуков. «Вы их получите к концу ноября, но вот танков придется подождать», — ответил ему Сталин. Пришлось удерживать фронт имеющимися средствами.

В период с 1 октября по 15 ноября число советских танков на Западном фронте русских увеличилось с 450 до 700. Кроме того, в конце ноября Ставка перебросила на угрожаемые участки дополнительно 11 стрелковых и 7 кавалерийских дивизий, 4 стрелковых бригады, авиадесантный корпус, а также танковые и специальные подразделения. Началось формирование новых армий: 28-й, 39-й, 58-й, 60-й и 61-й[65]. Всего с начала войны насчитывалось 194 вновь созданных дивизии и 94 бригады. В этой связи следует упомянуть, что Красная Армия к началу войны располагала 291 дивизией.

Советская разведка на основании данных, представленных Рихардом Зорге, имела все основания считать, что Япония не вступит в войну на востоке страны, что, в свою очередь, позволило перебросить из Сибири на западные участки фронта значительное число живой силы и техники. И хотя вновь прибывшим соединениям и частям лишь предстояло обретать боевой опыт, хотя артиллерийские и танковые части нуждались в основательном пополнении, это были свежие силы. И они готовились нанести контрудар, чтобы отбросить врага, сумевшего забраться так далеко.


Примечания:



5

Автор ошибается. Вот что записано в дневнике у Гальдера: «У нас 33 подвижных соединения; моторизованные артиллерия, инженерные войска, войска связи и т. п. (Прим. ред.)



6

В момент церемонии передачи Бреста советские части уже были на улицах города, но в прохождении перед Гудерианом не участвовали. (Ред.)



57

Существует ряд сомнений в подлинности показаний, которые Лукин давал в плену (ред.).



58

Постановление о введении в столице с 20 октября осадного положения было принято Государственным комитетом обороны. — Прим. ред.



59

Имеются и другие примеры того, какое впечатление произвела речь Сталина на простых советских граждан. — Прим. ред.



60

Утверждение дневника OKB о том, что при морозе -15 градусов вода в воронках не замерзала, вызывает некоторое удивление. Существует исследование голландского историка Ф. Тен Кате, в котором он приводит метеосводки за октябрь и ноябрь 1941 года. Он установил следующее. В 1941 году количество осадков, выпавших в октябре — ноябре, было ниже средней нормы (в октябре — 51 мм при средней норме 59 мм, в ноябре — 13 мм вместо 45 мм). Средняя месячная температура октября составила плюс 2,1 градуса (норма — 3,2), в ноябре — минус 5,3° (при норме — минус 2,3°). — Прим. ред.



61

Ни о чем подобном в дневнике генерала Гальдера упоминаний нет. По крайней мере, в таких выражениях. — Прим. перев. См. Гальдер Ф. Военный дневник. Запись от 20 ноября 1941 г.



62

В составе советской 56-й отдельной армии, действовавшей непосредственно на ростовском направлении, находились 5 стрелковых, 5 кавалерийских дивизий и одна танковая бригада. — Прим. ред.



63

Автор допускает неточность. В 1941 году немецкие войска уже несколько раз вынуждены были переходить к обороне и оставлять захваченные города. Самый известный пример — бои на Ельнинском выступе. — Прим. ред.



64

Автор ошибается. Г.К. Жуков командовал Западным фронтом. Московского фронта не существовало. — Прим. ред.



65

С 1 декабря 1941 г. до апреля 1942 г. 28-я армия находилась в резерве Ставки ВГК. 39-я армия, сформированная в ноябре, с 22 декабря участвовала в Калининской операции. 58-я армия участия в битве за Москву не принимала, т. к. после сформирования в начале ноября была передислоцирована на территорию Архангельского военного округа, где вела работы по оборудованию оборонительного рубежа по берегу Мариинского канала от Онежского озера до озера Белое. 60-я армия, также сформированная в ноябре, в начале декабря получила задачу по оборудованию оборонительного рубежа по левому берегу р. Волга на участке от Унжи до Козьмодемьянска и Горьковского УР. Передовые отряды двух стрелковых дивизий 61-й армии вступили в бой с немецко-фашистскими войсками 6 декабря в р-не ст. Павелец. Таким образом, из упоминаемых автором пяти армий непосредственно в битве за Москву участвовали только две. Без подобного уточнения может возникнуть несколько превратное впечатление о соотношении сил в ходе Московского сражения. — Прим. ред.









 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх