Глава 12

Потерпевшие победу

«Я подумал было написать письмо [моей жене] Марии, чтобы оно было у меня в кармане, на случай, если меня убьют».

(Немецкий солдат)
Цель — Москва

Директива фюрера № 35 появилась 6 сентября, в день, когда 2-я танковая группа Гудериана с боями продвигалась в южном направлении, готовясь замкнуть кольцо окружения под Киевом. Упомянутая директива предусматривала проведение операции под кодовым названием «Тайфун», целью которой был разгром сил русских на подступах к Москве «в кратчайшие сроки до начала осенней распутицы и зимы». Фельдмаршалу фон Боку ставилась задача «путем сосредоточения крупных группировок на флангах, где было решено наносить главные удары силами подвижных соединений, прорвать оборону противника и замкнуть кольцо окружения под Вязьмой». Начало наступления на Москву предполагалось провести силами правого фланга группы армий «Центр» в направлении реки Ока, а силами левого фланга — в направлении верховьев Волги.

Фон Бок издал приказ о подготовке наступления 26 сентября 1941 года, то есть еще до завершения последних боев в районе Киева. В целях усиления группы армий «Центр» предусматривалось, что в распоряжение фон Бока будет передано несколько соединений из групп армий «Север» и «Юг». Таким образом, фон Боку теперь подчинялись три танковые группы — 4-я под командованием Гёпнера, 2-я танковая группа Гудериана и 3-я танковая группа под командованием Гота. Три пехотные армии — 9-я, 4-я и 2-я — наступали вслед за танковыми армиями.

Замысел операции состоял в том, чтобы окружить советские войска восточнее Вязьмы. Ударная группировка танковых войск должна была развивать наступление на Москву по обеим сторонам шоссе Москва — Минск. 2-й танковой группе Гудериана (на период проведения наступления переименованной во 2-ю танковую армию) ставилась задача нанести удар юго-восточнее Брянска из района Киева, где она в тот момент находилась, на соединение со 2-й пехотной армией.

Война на Востоке близилась к кульминационной точке. В составе группы армий «Центр» немцы имели около двух миллионов солдат (1 929 000 человек). В противостоявших ей трех советских фронтах (Западном, Резервном и Брянском) насчитывалось 1 250 000 солдат Красной Армии. Около одной трети численности составляли службы снабжения и тыла, таким образом, в боевых частях и подразделениях у немцев было 1,2 млн человек против 800 тысяч у русских, то есть на каждых 8 солдат вермахта приходилось 5 красноармейцев. Для гарантированной победы этих сил было маловато, обычно победное соотношение выглядит как три к одному. Именно трехкратное превосходство в живой силе и технике позволяет рассчитывать на прорыв обороны врага и его сокрушительный разгром. Однако и цифры не всегда решают исход операции, не следует забывать и о тактике, о разумном распределении сил. Важную роль играет и фактор внезапности, однако он актуален лишь на начальной стадии наступления.

Нельзя сказать, что все перечисленные факторы складывались в пользу вермахта в ходе восточной кампании. Силы Красной Армии на момент начала действий согласно плану «Барбаросса» были развернуты у границ в неявно выраженной наступательной конфигурации. Массовый разгром советских войск, огромные группировки, угодившие в окружение под Минском и Смоленском, — все это стало результатом исключительно фактора внезапности. Чем же располагал вермахт на сентябрь месяц 1941 года? Ленинград в тисках блокады, Киев взят. Что же, в таком случае, оставалось? Разумеется, Москва. Вопрос о наступлении на московском направлении рассматривался исключительно во временном аспекте. «Когда?» — именно так стоял вопрос.

Фактор внезапности — палка о двух концах, и это правило применимо к обеим сторонам. Захваченные немцами документы Западного фронта дают представление о том, какую роль сыграл фактор внезапности для русских. «Использование пехотных сил при мощной поддержке тяжелой и противотанковой артиллерии, мотоциклетных подразделений и, в первую очередь, проведение эшелонированных в глубину танковых атак в тесном взаимодействии с люфтваффе» — иными словами, тактика блицкрига в сочетании с фактором внезапности, если верить русским документам, и определяла ход первой фазы войны. Дело в том, что в силу скоротечности и победоносности предыдущих кампаний немцам не удалось извлечь из них уроки, критически рассмотреть и обобщить их опыт. Не все методы ведения войны в Западной Европе годились для России.

Русские, располагая достаточной для отступления территорией, опомнившись от шока первых дней и месяцев, постепенно усваивали тактику немцев, отыскивая в ней уязвимые места. Например, они умело пользовались тем, что немецкая пехота отставала от наступавших танковых соединений, тем, что немцы практически не имели навыков ведения ночных боев и бывали крайне уязвимы во время маршей или на отдыхе. Немецкие посты охранения также «в большинстве были слабы, и ничего не стоило обезвредить их в случае необходимости». Таковы свидетельства многочисленных штабных документов русских.

Так что фактор внезапности со временем утрачивал первоначальную актуальность. На смену ему приходили другие. Гальдер предвидел новые проблемы еще 11 августа:

«Общая обстановка все очевиднее и яснее показывает, что колосс — Россия, который сознательно готовился к войне, несмотря на все затруднения, свойственные странам с тоталитарным режимом, был нами недооценен. Это утверждение можно распространить на все хозяйственные и организационные стороны, на средства сообщения и, в особенности, на чисто военные возможности русских. К началу войны мы имели против себя около 200 дивизий противника. Теперь мы насчитываем уже 360 дивизий противника. Эти дивизии, конечно, не так вооружены и не так укомплектованы, как наши, а их командование в тактическом отношении значительно слабее нашего, но, как бы то ни было, эти дивизии есть. И даже если мы разобьем дюжину таких дивизий, русские сформируют новую дюжину. Русские еще и потому выигрывают во времени, что они сидят на своих базах, а мы от своих все более отдаляемся».

В середине сентября он же в письме жене утверждал, что «время предательски уходит, а время — залог победы». Время, огромные территории, невиданное упорство противника — все это подтачивало боевую мощь германских войск на Восточном фронте. Что касается упорства противника, в конце концов, война есть война, и командиры пока что сохраняли присутствие духа. А вот два первых фактора — время и огромные территории — они как раз и сводили на нет и без того минимальные преимущества немцев. Коммуникации безнадежно растягивались, войсковой подвоз был затруднен, армия побеждала, но какой ценой? Ценой самоуничтожения.

Снабжение — «мина замедленного действия»

Чтобы уяснить себе суть замысла, лежащего в основе плана «Барбаросса», следует помнить, что он предусматривал разгром Красной Армии в западной части России примерно в 500 километрах от границы. Согласно расчетам ОКХ расстояние до Смоленска предстояло преодолеть одним мощным ударом, после которого предусматривалась оперативная пауза, необходимая для переоборудования железнодорожных коммуникаций. Чтобы организовать бесперебойное тыловое снабжение, требовалось наладить взаимодействие колесной, гусеничной техники и железнодорожного транспорта. На деле оказалось, что гусеничная техника намного опередила пехотные соединения армии, которые использовали гужевой транспорт.

Для организации тылового обеспечения 33 танковых и моторизованных дивизий предполагалось задействовать весь имеющийся парк транспортных средств. Общее число дивизий, участвовавших в реализации плана «Барбаросса», равнялось 144. Согласно самым оптимистическим расчетам, 300-километровый путь до Смоленска и обратно — всего 600 км — мог быть покрыт за 6 дней, включая погрузочно-разгрузочные работы. В результате каждой дивизии предстояло получать до 70 т грузов в день, треть которых составлял провиант. Если же сосредоточить поставки лишь на моторизованных дивизиях (как мы помним, их было 33), то оставшиеся 111 совсем могли лишиться подвоза. В задачу моторизованных и танковых дивизий входило окружение сил противника, их требовалось снабжать в первую очередь, но и следовавшие за ними дивизии не должны были сидеть на голодном пайке. Проблемы эти появились еще до овладения одной из промежуточных целей кампании — Смоленском. Поэтому рубеж, расположенный в 500 км от западной границы Советского Союза, за Смоленском, стал своего рода «миной замедленного действия», способной не только замедлить темпы наступления, но и привести к его срыву. Поэтому неудивительно, что в письмах немецких солдат на родину нередко говорится о скудных рационах, недостатке боеприпасов и перебоях с пополнением фронтовых частей и подразделений.

Основная причина того, что немецкое командование запланировало оперативную паузу в 500 километрах от границы, заключалась в том, что в 1941 году автотранспортные перевозки значительно уступали по объему железнодорожным. «Блицкриг» во Франции, в том виде, в котором изображался в выпусках немецкой еженедельной кинохроники и в пропагандистском документальном фильме «Победа на Западном фронте», был чистой воды выдумкой. В действительности на ход европейских кампаний крайне негативно повлияло неудовлетворительное состояние автотранспорта, находившегося на вооружении вермахта. Но даже при идеальном состоянии автопарка он не шел по объемам перевозок ни в какое сравнение с железнодорожным транспортом. Для доставки необходимых войскам грузов на расстояние в 500 километров требовалось не менее 1600 грузовиков. Кроме того, не следует забывать, что и автотранспорт, в свою очередь, зависел от тылового обеспечения — ему также требовалось горючее, водители, запчасти и техобслуживание. И для грузоперевозок на расстояния свыше 320 километров самым рентабельным был и оставался железнодорожный транспорт. Так что автоколонны могли выполнять лишь тактические, но не стратегические грузоперевозки.

Примерно на 40 % автопарк вермахта на момент начала операции «Барбаросса» состоял из трофейных французских автомобилей. В ходе реорганизации танковых войск вермахта количество танковых дивизий увеличилось в два раза, но при этом количество техники осталось прежним. Так вместо 9 прежних танковых дивизий появились 19. В результате создания дополнительных «моторизованных» дивизий многие пехотные части лишились части техники, хотя и число пехотных соединений также увеличилось со 120 до 180. К тому же вновь созданные моторизованные соединения к концу лета испытывали трудности, вызванные износом техники.

Отчет о техническом состоянии вооружений и транспортных средств мотопехотной дивизии «Лейбштандарт СС «Адольф Гитлер» дает нам наглядное представление о положении, складывавшемся в тот период в моторизованных частях. Причем речь идет об элитном соединении. Восточную кампанию дивизия «Лейбштандарт СС «Адольф Гитлер» начала, имея в своем распоряжении 3404 единицы техники, 240 из которых были трофейными. Многие машины использовались в ходе кампаний по присоединению к рейху Австрии, Судетской области и Богемии — Моравии, большая часть участвовала в кампаниях в Польше, Франции, на Балканах, в Греции, и после этого они еще были переброшены в Россию. В период между кампаниями во Франции и на Балканах и накануне вторжения в Россию никаких ремонтных работ на технике не проводилось. ОКХ просто издало распоряжение, согласно которому все сильно изношенные части — то есть выработавшие ресурс в 5000 км — подлежали замене. К осени большинство единиц техники имели пробег в 8000 км, а транспортные средства и боевые единицы особого назначения — и того больше — 12 000 километров. Дорожная пыль усугубляла износ. Вследствие проблем с наличием особых воздушных фильтров части двигателя, такие, как цилиндры и поршни, подвергались интенсивному абразивному воздействию. Использование низкосортных масел приводило к износу двигателей, в результате танк или бронетранспортер выходили из строя надолго и нуждались в длительном ремонте в условиях мастерских. Острейший дефицит и нерегулярные поставки запчастей также приводили к тому, что в целом исправный танк или бронетранспортер разбирали «на запчасти» ради возвращения в строй нескольких боевых единиц бронетехники. К 10 октября уже звучали предостережения о том, что недалек час, когда выход техники из строя примет катастрофические масштабы: 493 машины были неисправны, 160 нуждались в запчастях и еще 250 машинам грозила участь оказаться неисправными после увеличения пробега максимум на 500 километров. Таково было положение осенью 1941 года накануне решающего наступления немецких войск на Москву[46].


Из-за страшной распутицы, сопровождавшейся с сентября ударами морозов, снабжать наступающие войска становилось все труднее


3-й танковый корпус, входивший в состав 1-й танковой группы фон Клейста, представил данные о том, что на 17 октября боеготовыми считались лишь 142 из 338 танков и 3100 из 4300 автомобилей. В том же донесении командующий корпусом обращал внимание на то, что «техника в подавляющем большинстве сильно изношена». На момент выхода корпуса к Днепропетровску:

«Части и подразделения исчерпали пределы положенного моторесурса. Вместо проведения регламентных работ решено было ограничиться мелким ремонтом! А командование увеличило моторесурс еще на 500 километров, не считая километров, наезжаемых танком на поле боя и поездок на дозаправку горючим».

На пути отступления русских немцы тщательно проверяли брошенную и подбитую технику и снимали с нее все, что могло хотя бы частично покрыть нехватку запчастей для автотракторной, автомобильной и бронетехники. Главный инженер дивизии «Лейбштандарт СС «Адольф Гитлер» сообщал в конце августа о 50-процентной боеготовности всего парка техники. Нередки были случаи, когда подразделения, специально отправляемые на поиски брошенной или подбитой техники, вступали в бой с подразделениями русских, которым ставились аналогичные задачи.

Таким образом, мы можем убедиться, что немецкие войска на Восточном фронте сталкивались с серьезными трудностями. Вермахт для покрытия потерь получал лишь 1000 грузовиков ежеквартально. Этого было явно недостаточно даже для замены изношенной техники, не говоря уже об уничтоженной в боях с противником. Поставки горючего также оставляли желать лучшего. Здесь не было возможности, как, например, во Франции, заправляться у бензоколонок, в избытке имевшихся на дорогах, в деревнях и городах. Ничего подобного в России не существовало за редчайшим исключением. Немцы использовали в России около 2000 различных типов самодвижущейся техники. Одной только группе армий «Центр», действовавшей на направлении главного удара, требовалось около миллиона единиц запасных частей для покрытия существовавшей нехватки.

Техника на Восточном фронте распределялась в войсках крайне неравномерно, в первую очередь и в больших количествах ее выделяли танковым и моторизованным дивизиям, осуществлявшим прорыв. А потребности пехотных дивизий удовлетворялись в основном за счет гужевого транспорта. Моторизованные соединения делали паузу после каждых 500 километров марша во избежание перебоев с войсковым подвозом. Запасы горючего дивизия прихватывала с собой. В среднем один километр марша по неприятельской территории фактически равнялся двум — еще километр уходил на маневрирование.

Технические проблемы усугублялись практически полным отсутствием дорог с твердым покрытием, а немногие из имеющихся отличались низким качеством. К тому же танковые гусеницы уже три дня спустя после начала кампании приводили твердое покрытие в полную негодность. А ливни превращали их вовсе в бездорожье. При следовании по песчаным и грунтовым дорогам, кроме того, примерно на 30 % повышался расход топлива даже в сухую погоду. Свою лепту в снижение боеспособности вносили и внезапные атаки разрозненных групп русских. В группе армий «Центр» всего за первые 19 дней кампании потери составили до 25 %. Неделю спустя они уже достигли внушительной цифры в 30 %.

Многие из реалий того времени можно почерпнуть из сохранившегося дневника одного водителя транспортного подразделения. В сентябре месяце ему неоднократно приходилось совершать трех- и четырехдневные поездки. Его 6-тонный «Рено» был «в целом весьма неплох, — писал водитель, — но только не для этих дорог». Аварии случались на каждом шагу. Перевозить приходилось провиант, горюче-смазочные материалы, боеприпасы. Вот как он описывает один эпизод:

«…перевозить боеприпасы приходилось под непрерывным огнем противника. И так с 5 утра до 7 вечера. Ничего лучше не придумаешь, как везти такое опасное хозяйство, когда вокруг свистят пули и снаряды. В нашей транспортной колонне одного убили, а восьмерых ранили, но остальные наши ребята оказались счастливчиками».

Непроезжие дороги и опасность на каждом шагу были явлением повсеместным. «Нам запретили ездить ночью, — поясняет он, — из-за вражеских засад». Артиллерист Муттерлозе, воевавший в дивизии «Лейбштандарт СС «Адольф Гитлер», досадовал:

«Откуда мне было знать о положении на фронте? Нам целыми днями приходилось сидеть за рулем в тесной кабине, глотая пыль. И неотрывно глядеть вперед — местность здесь ровная как стол. Не за что глазу зацепиться».

Муттерлозе далее пишет:

«…шоферу приходилось не сладко. Ему все время надо было следить за идущей в нескольких метрах впереди машиной, двигавшейся вдобавок без сигнальных огней. Ганс сидел, подавшись вперед, и лихо крутил баранку, вглядываясь в темноту. Иногда сквозь пылищу удавалось что-то разглядеть, но чаще всего нет, только контуры переднего автомобиля».

Забравшись в кабину, артиллерист Муттерлозе пытался расшевелить одуревшего от езды водителя, время от времени указывая ему на опасность. Помогало. До поры до времени. «Я вдруг увидел, что идущая впереди машина резко затормозила». «Хальт!» — во все горло завопил Муттерлозе. Но было уже поздно — грузовик врезался во впереди идущую машину. Муттерлозе вышвырнуло на дорогу. «И тут наступила тишина, было слышно только, как журчит выливавшаяся из разбитого радиатора вода». И этот звук стал для Муттерлозе увертюрой к ужасу, который теперь ждал его: они отстанут от своих, окажутся одни на дороге. Мимо проехала колонна СС, во главе которой следовал неказистый грузовичок, помигивая фарами. Миновала полная томительного ожидания ночь, пока их не взяли на буксир и не оттащили в близлежащую деревню на ремонт. Естественно, их атаковала невесть откуда взявшаяся группа русских, из тех, что в изобилии бродили по лесам. И к тому времени, когда в деревню въезжал еще один горемычный грузовик, жаждущий ремонта, их собственный пылал как факел, подожженный русскими.

Подобные инциденты явно не способствовали повышению боевого духа и сохранению несокрушимой уверенности в победе. Как и перебои в войсковом снабжении. Фельдфебель Макс Кунерт живо помнит ночной марш, в холод и дождь. Плащ-палатки промокали насквозь. И когда из обоза притащили горячего чаю с ромом, «радости нашей не было границ».

«А все оказалось как раз наоборот, и мы готовы были сквозь землю провалиться, так нам было тогда стыдно за наших поваров. Никто не мог и в рот взять эту дрянь, называемую чаем. Они там все перепутали, и шуганули в котел табак вместо чая — а котел-то не маленький, литров 30, а то и 40. Представляете, каков был вкус. Ни сахар, ни ром уже не помогли. Мы еще тогда долго вспоминали этот чаек на марше».

Следует иметь в виду, что в 1941 году вермахт имел максимум того, на что мог рассчитывать по части транспорта, и, принимая во внимание неплохую его оснащенность техникой вообще, даже в тот период большая роль отводилась железнодорожному транспорту, поскольку стратегические перевозки осуществлялись по железной дороге.

Сосредоточение войск к моменту начала вторжения могло быть осуществлено лишь при условии бесперебойной работы железных дорог оккупированной немцами Польши. Внезапность удара была достигнута за счет переброски танковых и моторизованных дивизий в самый последний момент. С началом наступления выяснилась еще одна весьма досадная деталь — российская железнодорожная колея оказалась шире немецкой. А между тем именно железной дороге отводилась основная роль в обеспечении фронта стратегическими грузами[47].

Обусловленная идеологией самоуверенность определила и ход планирования кампании в целом — фюрер был несокрушимо уверен, что Советский Союз неизбежно развалится после первого же мощного удара вермахта, как карточный домик. И решительная победа ожидалась уже после окончания приграничного сражения. Поэтому немецкие железнодорожные войска не стали отягощать тренировками по перешивке колеи с европейской на русскую зимой 1940/41 года. Отсюда их полная неподготовленность. Первоочередной задачей стало расширение сети польских железных дорог с учетом предстоящих объемов грузоперевозок. Расширить сеть удалось, но в скором будущем она здорово облегчила немцам задачу уже невоенного характера. Речь идет об «окончательном решении» еврейского вопроса — переброске огромных масс евреев в лагеря смерти. Даже после вторжения в Советский Союз железнодорожные войска отнюдь не обрели приоритетную роль. Их оснащенность оставляла желать лучшего, и угнаться за высокими темпами продвижения войск им было крайне трудно. Урезались поставки горючего, которое военные железнодорожники получали по остаточному принципу после того, как удовлетворялись первоочередные потребности фронтовых частей. В конце концов командование приняло решение пополнить железнодорожные войска, призвав в вермахт персонал Имперских железных дорог.

На территории Советского Союза, занятой наступавшими группами армий, военным железнодорожникам приходилось срочно перешивать колею на немецкий стандарт для обеспечения бесперебойных поставок фронту. К 10 июля 1941 года уже 480 км пути было подготовлено, однако это обеспечивало лишь десятую часть объема необходимых поставок группам армий. «Узкими местами» в деле поставок фронту являлись и перегрузочные пункты в местах перехода с немецкой колеи на русскую. 11 июля 1941 года в Шауляе, на участке группы армий «Север», создалась катастрофическая ситуация — вместо положенных на перегрузку 3 часов, некоторые поезда простаивали по 12 и более часов (до 80 часов). Налицо были превышение нормального количества поездов и вытекавшее отсюда нарушение нормального функционирования. Случалось, целые поезда «терялись» в этой неразберихе. Согласно расчетам группа армий «Центр» ежедневно нуждалась в 34 железнодорожных составах (каждый по 450 т) для решения всех поставленных ей задач. Однако она получала максимум 18, да и то в лучшем случае. 9-я армия (группа армий «Центр») в начале июля жаловалась на недопоставку двух третей ежедневных грузов.

Накануне войны переброска большей части советских дивизий осуществлялась по железной дороге. Гавриил Темкин, служивший в рабочем батальоне, вскоре после начала войны так оценил немецкий блицкриг, в частности, воздушные рейды люфтваффе:

«В Польше люфтваффе уже за первые дни, если не за первые часы, полностью дезорганизовало работу железных дорог. К счастью, в России у них не все шло гладко. Из-за больших расстояний и отсутствия другого транспорта, кроме железнодорожного — конечно, грузы перебрасывались и на грузовиках, но в меньших объемах — командованию Красной Армии ничего не оставалось, как зорко следить за поддержанием бесперебойной работы железнодорожного транспорта».

По завершении наступательных операций солдаты-железнодорожники немедленно приступали к разбору завалов и обломков, первичному ремонту путевого хозяйства, обеспечивая продвижение составов, «пусть медленное, пусть с частыми остановками, но продвижение». Все неувязки и перебои войскового снабжения, с которыми приходилось сталкиваться немцам, не шли ни в какое сравнение с тем, что приходилось выносить русским армиям, поскольку их грузы, застревавшие на забитых составами станциях, подвергались непрерывным авиаударам люфтваффе. Следует еще добавить, что русские железные дороги оказались способны выполнять куда более сложные задачи, как, например, эвакуация целых промышленных предприятий, включая демонтированное оборудование и рабочую силу. Такие составы направлялись на восток, а на запад в это же время тянулись воинские эшелоны. Темкин заметил, что, несмотря «на весь хаос», ему исправно приходили письма от возлюбленной. Военная почта функционировала, несмотря на нерегулярность и задержки, люди получали письма с фронта, и фронтовые солдаты узнавали о житье-бытье своих близких в тылу. И, по мнению Темкина, это был добрый признак.

Исходная точка германского наступления на Москву находилась в 600 километрах восточнее Бреста. Немцы сумели перешить колею даже на такое расстояние. Согласно расчетам фельдмаршала фон Бока, командующего группой армий «Центр», ему в августе месяце 1941 года требовалось до 30 составов ежедневно, чтобы в полной мере осуществить подготовку к предстоящему наступлению. В среднем же в распоряжение группы армий поступало, в лучшем случае, 18 составов, хотя ему гарантировали 24 состава в день. Командующий 4-й армией фон Клюге заявил 13 сентября, что «в связи с увеличением расстояний армия практически полностью зависит от функционирования железнодорожного транспорта…» «Армия живет одним днем, — продолжал он, — в особенности это касается поставок топлива». Командующий 9-й армией твердо заявлял, что имевшихся в его распоряжении транспортных средств «явно недостаточно для подготовки к предстоящим операциям».

Некоторое улучшение наступило в сентябре, однако лишь по отдельным показателям обеспеченности войск в связи со скорым наступлением. Регулярно прибывало лишь 16 из 27 запланированных составов, а в первые дни октября число составов возросло до 20, хотя ОКВ исходило из цифры в 29 составов ежедневно. Что же касается ноября, здесь чудес ожидать тем более не приходилось, поскольку в условиях суровой русской зимы на увеличение грузопотока рассчитывать было трудно.

Не хватало практически всего. Во многих письмах с фронта присутствует извечная тема дефицита. Отчеты СС о положении в рейхе пестрят озабоченностью матерей и жен, у которых жуткие условия солдат Восточного фронта вызывали тревогу. В августе — сентябре сокращение объема поставок и предстоящая зима стали центральными темами переписки.

Группа армий «Центр» страдала от растянувшихся коммуникаций и путей снабжения. По словам генерал-майора Гереке, начальника главного транспортного управления, солдаты-железнодорожники обеспечивают 20 км в день перешивки на немецкую колею. Немецкая колея пролегла до самого Смоленска, однако выйти на мощности, необходимые для бесперебойной подготовки к наступлению, так и не удалось. Группа армий «Север» имела меньше проблем, пользуясь более совершенной железнодорожной сетью советских Прибалтийских республик, однако и ее штаб сообщал о боях между солдатами железнодорожных частей и разрозненными группами русских окруженцев. В итоге немцы потеряли 162 человека.

Гусеничный автомобильный и гужевой транспорт не мог решить проблем. Новое наступление началось в условиях осенней распутицы, иными словами, в условиях, намного более сложных, нежели только что завершившаяся киевская операция. 16 августа ОКХ сообщило о нехватке 38 000 транспортных единиц. Нехватка техники в танковых войсках составляла в среднем 50 %. Пехотные части, изначально имевшие сравнительно небольшое число транспортных средств, потеряли около четверти машин. Транспортный парк мобильных частей, основного инструмента блицкрига, снизился на одну четверть, а кое-где и на целую треть.

К концу лета существенно осложнилось положение танковых частей. К началу сентября 1941 года 30 % танков были уничтожены, а 23 % машин находились в ремонте. Почти половина всех танковых дивизий, предусмотренных для участия в операции «Тайфун», располагали лишь третью от первоначального числа боеготовых танков. Съежившейся на целых 50 % 1-й танковой группе предстояло продолжить наступление на юге. Фон Боку были выделены оставшиеся три танковых группы. Переименованная во 2-ю танковую армию группировка генерал-полковника Гудериана уменьшилась на 45 % еще до киевской операции. Входившая в нее 10-я дивизия сохранила 83 % первоначальной боеспособности, а 18-я — лишь 57 %. После киевского сражения силы Гудериана уменьшились еще на 25 %, кроме того, эти силы были крайне неудачно дислоцированы примерно в 200 км южнее оси Смоленск — Москва[48]. 9-я дивизия армии Гудериана, начавшая кампанию со 157 танками, ныне располагала лишь 62 полностью боеготовыми машинами, и еще 67 находились в ремонте. В общей сложности, три танковых корпуса 2-й танковой армии (с пятью танковыми дивизиями) насчитывали 252 танка. 3-я танковая группа генерала Гота в сравнении с сентябрем месяцем 1941 года снизила боеспособность на 45 %, а аналогичные цифры для 4-й танковой группы Гёпнера составляли от 50 до 75 процентов.

Командование вермахта стало лихорадочно перебрасывать технику с других, менее ответственных участков фронта (125 машин из 181 имеющейся в наличии, дислоцированных под Оршей и Даугавпилсом). Срочно организовывался ремонт бронетехники на местах. Ремонтные работы затягивались вследствие многочисленных и нудных перепроверок в рейхе. Кроме того, как уже говорилось, простои и задержки обусловливались в первую очередь и скверным войсковым подвозом. Таким образом, немцам удалось добиться лишь 10 %-го увеличения боеспособности своих танковых частей и соединений. 2-й танковой армии Гудериана, например, было обещано 100 новых машин, но получила она всего 50, оставшиеся по вине незадачливых снабженцев каким-то образом попали в Оршу, то есть за 200 км от фронта. К 15 сентября 1941 года группа армий «Центр» располагала в общей сложности 1346 боеготовыми танками. А на начало кампании в России эта цифра составляла 2609 машин.

Неудобная дислокация не просто мешала 2-й танковой армии, теперь ей предстояло наступать на северо-восток, пройти еще 100–200 км, вместо того чтобы действовать вдоль шоссе Москва — Минск. 3-я танковая группа перебрасывалась на 600 км из-под Ленинграда через Лугу, Псков и Невель в распоряжение группы армий «Центр», в район юго-восточнее Велижа. В ходе осуществлявшейся быстрыми темпами переброски часть техники — танки и самоходные орудия — вышла из строя.

Мы вновь и вновь убеждаемся, что перебои в войсковом снабжении тяжким бременем ложились на фронтовые части и подразделения. «Главный пункт снабжения 3-й танковой армии в районе Рыбышево не в состоянии покрыть потребности армии для намечающегося наступления», — печально констатировал полковник Ганс Рёттигер, начальник штаба 41-го танкового корпуса. Наиболее остро не хватало горюче-смазочных материалов, а также боеприпасов, как для танков, так и для артиллерийских орудий. Накануне наступления корпус располагал примерно 50–75 % сил, грубо говоря, полутора дивизиями. Число машин в 1-й танковой дивизии сократилось до 90. Таким образом, группе армий «Центр» предстояло наносить «окончательный смертельный удар врагу» у Москвы, лежащей к тому же в 340 км восточнее, силами всего лишь 48 % танков, взяв к себе в союзники, главным образом, фактор внезапности[49].

Штаб 2-й воздушной армии люфтваффе, расположенный в лесах под Смоленском, был основательно усилен в преддверии наступления на Москву. 8-й авиакорпус в сентябре был переброшен из-под Ленинграда и передан в подчинение правому флангу сил поддержки 3-й и 4-й танковых групп. Последние также были усилены 2-м корпусом ПВО, соответствующим образом подготовленным для ведения боевых действий на земле. Дело в том, что именно зенитные орудия зарекомендовали себя единственным эффективным средством борьбы с русскими тяжелыми танками. 1-й корпус ПВО дислоцировался на правом фланге для поддержки сил 4-й армии и 2-й танковой армии. В дополнение к силам 8-го авиакорпуса с участков в районе Киева на оперативные аэродромы группы армий «Центр» перебрасывались 1-я, 77-я авиаэскадры пикирующих бомбардировщиков и 26-я истребительная авиаэскадра. Снова 2-му воздушному флоту предстояло оказывать поддержку группе армий «Центр». Тем временем 53-я бомбардировочная авиаэскадра «Легион «Кондор» нанесла первые удары по объектам в Подмосковье в ночь на 1 октября 1941 года. Генерал-фельдмаршал Альберт Кессельринг, командующий 2:м воздушным флотом, изложил стоявшую перед ним задачу в ходе наступления на Москву:

«Наши истребители воздушной поддержки, следуя давно уже отработанной тактике, должны были своими действиями облегчить продвижение вперед армейских дивизий. Перед нашими тяжелыми бомбардировщиками стояла задача нанести удар по тылам противника, отрезая ему дорогу к отступлению».

Как и для танкистов на земле, так и для люфтваффе в воздухе ситуация изменилась. Теперь фронт протянулся от Ленинграда до Черного моря, составив в длину 2000 километров. Напомним, что к началу кампании длина линии фронта составляла 1200 километров. Перед киевским сражением ОКВ подсчитало, что боевая мощь люфтваффе (численность истребителей, бомбардировщиков и самолетов-разведчиков) составляла 1916 у немцев против 1175 у русских. Советская авиапромышленность постепенно сводила на нет урон, нанесенный ее авиации в первые дни войны внезапными ударами с воздуха. Если сравнить относительную оперативную численность на 6 сентября, окажется, что немцы имели на 7 % меньше бомбардировщиков, включая и пикирующие, и почти в два раза меньше истребителей средней и большой дальности. Приведенные цифры основывались на предполагаемой численности русских в 1710 боевых и 1230 учебно-тренировочных самолетов, и, кроме того, к ним следует прибавить и 350 только что построенных машин, находившихся на авиационных заводах. Подобные манипуляции со статистикой в целях скрыть или приукрасить реальное положение дел были характерны для немцев, считавших, что численность русских самолетов составляет максимум 40 % от соответствующих немецких показателей.

Письма немецких военнослужащих с фронта, их дневники и свидетельства очевидцев говорят о частых и регулярных авианалетах советских ВВС, продолжавшихся и после сокрушительных поражений лета-осени 1941 года под Минском, Смоленском и Киевом. Воздушные операции советских войск было принято в ту пору замалчивать, поскольку они никак не вписывались в победоносную картину блицкрига, тем более на этапе подготовки к нанесению завершающего удара под Москвой. Кессельринг далее описывает:

«Хладнокровно все рассчитав, с 15 сентября мы, засучив рукава, приступили к подготовке нового удара. Командующий 4-й танковой армией генерал Гёпнер, мой старый друг, которого я знал еще по Мецу, не слишком верил в успех операции — на него произвел большое впечатление тот факт, что группе армий «Север» не удалось добиться сколько-нибудь значительного успеха».

Кессельринг заметил, что успех киевской операции по окружению советских сил и возлагаемые на операцию «Тайфун» излишне оптимистические надежды настроили ОКВ на успех. Сомнения генералитета, комментирует командующий 2-й воздушной армией, в известной степени развеивались «победоносным духом солдат с передовой». ОКВ уповало на мистическую способность немецкого солдата добиваться победы в самых, казалось бы, безнадежных ситуациях. Однако войска Восточного фронта здорово изменились с 22 июня 1941 года — дня начала операции «Барбаросса».

«Победить ценою собственной гибели!»

К третьей неделе войны с Советским Союзом общие потери вермахта превысили потери за всю кампанию во Франции в прошлом, 1940 году. В первые дни войны офицеры гибли по 500 человек в неделю (524 офицера погибло с 22 июня до начала июля), и 1540 офицеров погибло в первую неделю наступления. В среднем такое количество офицеров имелось в трех немецких дивизиях. К концу июля, еще до завершения битвы у Минска, число убитых в России немецких солдат превысило число потерь во Франции. Общие потери: 181 000 убитыми, ранеными и пропавшими без вести в России и 154 754 — во Франции. К концу сентября немцы потеряли 518 807 человек, то есть в три раза больше, чем за всю шестинедельную кампанию во Франции.

Несмотря на одержанные победы, несмотря на разгром колоссальных группировок противника (3–4 млн солдат и офицеров Красной Армии), уже в первые месяцы вермахт потерял полмиллиона своих солдат. Такова была цена побед. Такие потери не могли не оказать влияния на боеспособность немецких вооруженных сил в целом, на структуру войск Восточного фронта. Вермахт одерживал пиррову победу. Еще 11 июля 18-я танковая дивизия недосчиталась у себя 83 танков, что составляло около 39 % ее боевой мощи. Кроме этого, дивизия потеряла 2279 человек, то есть 13,3 % личного состава, и это произошло всего за 20 дней! К концу июля эта цифра уже достигла 20 % и равнялась двум танковым полкам по 600 человек в батальонах. Командующий дивизией мрачно предостерегал о том, что такие потери в будущем недопустимы. «Если мы, конечно, не собрались победить ценой собственной гибели». Потери офицерского и унтер-офицерского состава выжигали всходы, засеянные блицкригом.

Ужас пополнить собой печальную статистику потерь принимал повсеместный характер. Всепоглощающий страх — первое чувство, раздирающее и умерщвляющее хрупкую человеческую психику. Немецкий военврач Петер Бамм, воевавший в пехотной дивизии группы армий «Юг», описывал последствия этого страха:

«Человек — человеческое существо — ранено. За какую-то ничтожную долю секунды он из смертельного оружия превращается в беспомощную жертву. До сего момента вся его энергия ориентировала его без оглядки нестись вперед, на врага… А теперь он вдруг оказывается предоставленным самому себе — он в ужасе и полном сознании взирает на свои раны, на свою собственную, не чужую, кровь. Всего минуту назад он был в состоянии изменить ход истории, а в следующую уже не в силах помочь даже самому себе».

За первым шоком приходят боль и страх. Случается, что раненые вынуждены часами под огнем дожидаться, пока их подберут.


Последний кадр, снятый кинооператором роты пропаганды войск СС. Сейчас откроется дверь, и незадачливый журналист будет ранен


«Минуют часы, темнеет. Его охватывает леденящий ужас. Неужели ему уготовано судьбой просто истечь кровью? Неужели его так и не найдут? А что, если его во второй раз ранят? Неужели немцы отходят? Неужели он достанется русским?»

Если повезет, раненого оттащат в какой-нибудь из близлежащих окопов, и там санитар окажет ему первую помощь. И потом, уже в полку, полковой военврач наложит повязку, лангет или жгут, сделает ему обезболивающий укол. После этого солдату останется ждать прибытия машины, которая отвезет его в полевой или эвакуационный госпиталь.

Рядовой Эрхард Шауман рассказывает, что ждало тех, кому выжить не удалось. «Берешь половинку личного жетона — одна остается на самом погибшем или умершем, вторую передают в штаб подразделения — в этом случае фельдфебель оповестит близких». Тела погибших хоронят, «если есть возможность, около железной дороги или в лесу, хоронят второпях, с тем, чтобы не допустить возникновения эпидемий». Для таких похорон снаряжают любого, кто под руку подвернется. «У всех имелись саперные лопатки». Тех, кто выжил и нуждается в срочном лечении, отправляют в тыловые госпитали. Многочасовая тряска в кузове грузовика или в переполненном вагоне, где время отмеряется стонами. И тяжелораненые оказываются под ослепительным светом лампы на операционном столе.

Доктор Пауль Роведдер вспоминает один случай, когда на полевой перевязочный пункт стали в огромных количествах прибывать раненые. «Трудновато тогда пришлось, — рассказывает он, — мы похоронили 63 человека. Большинство скончались, едва прибыв к нам. Тогда пришлось круглыми сутками не отходить от стола».

«Заниматься каждым в отдельности времени не хватало. Тут бы поскорее управиться да к следующему перейти. За неполных двое суток к нам поступило 1200 человек. Столько народу в мирное время в обычной клинике не наберется и за полгода. Врачей было всего семеро, один фармацевт, остальные новички, те вообще ничего не понимали, их еще предстояло обучить. Вот тут уж приходилось вертеться, чтобы успеть. Успевали…»

И подобные картины в прифронтовых госпиталях были отнюдь не редкостью. Например, на протяжении двенадцати дней августа 1-я медицинская рота 98-й пехотной дивизии под Коростенью на участке группы армий «Центр» приняла 1253 раненых.

Следующая стадия — перевозка раненых в полевые госпитали либо на оккупированных территориях, либо в рейх для выздоровления. «Поскольку солдаты в большинстве своем были людьми достаточно дисциплинированными, — вспоминает доктор Роведдер, — пребывание в госпиталях было для них своего рода отдушиной». Отсюда мораль: «Они радовались, если их ранило, мол, «хорошо, теперь хоть в госпитале отдохну недельку-другую». Разумеется, все это лишь слова, так пытались успокоить своих родных и близких в тылу», — продолжает Роведдер. Офицер медслужбы Петер Бамм описывает цепочку эвакуации раненых:

«Это было чем-то вроде конвейера — от ужасов поля битвы в мастерскую, где тебя подремонтируют. Сочувствия на всех не хватало, если сочувствовать каждому раненому, скоро можно было сума сойти».

Конечно, оставаться полностью безучастным к происходящему военврачи тоже не могли. Уж слишком сильно было эмоциональное напряжение у тех, кому по долгу службы выпало иметь дело с ранеными.

Лейтенант Бамм оперировал молодого солдата, тяжело раненного во время героической операции по подавлению советского долговременного огневого сооружения. Захват объекта вызывал восхищение во всем их полку. «Беспримерная храбрость горсточки бойцов-пехотинцев всего за один день стала легендой». Один из пациентов был бывшим студентом технического университета в Южной Германии. У него были страшно изуродованы обе руки. И он переносил выпавшие на его долю испытания стоически. Лейтенант Бамм не скрывал своего сочувствия к этому солдату.

«Лишиться обеих рук! Студенту! Двадцатидвухлетнему! Все это вихрем пронеслось в моей голове. Напоследок до меня дошло, что этому парню уже никогда не обнять девушку».

Обе руки ампутировали из-за опасности возникновения гангрены. Вскоре этот бывший студент был эвакуирован в тыл, и Бамм никогда его больше не видел.

Потери офицерского состава за первые пять недель войны были весьма высоки и составили 5,9 % от общего числа погибших. Подготовка офицера занимала от 14 до 18 месяцев. На уровне командира взвода офицера обычно заменял опытный унтер-офицер. О том, каковы были потери, можно судить по следующему примеру. В среднем в одной пехотной дивизии насчитывалось 518 офицеров. К концу июля 2433 офицера были убиты и 5464 ранены. Таким образом, погибло больше офицеров, чем в 15 дивизиях! Еще столько же погибло в августе, в сентябре, правда, уже в два раза меньше — это были 7 дивизий. К началу наступления на Москву Восточный фронт лишился одной трети офицерского состава (что эквивалентно 37 дивизиям из 117, с которыми немцы начинали войну в России).

И офицерство представляло собой лучшую часть войск, их элиту. Большая часть погибших пришлась на пехотные, танковые и артиллерийские части. Многие находились на пике служебной карьеры — это были командиры, получившие опыт боев в Польше, Франции, Нидерландах и на Балканах. Именно они обладали оперативным мышлением и способностью быстро принимать решения исходя из сложившейся обстановки.

Уже три дня спустя после начала кампании генерал Гальдер не скрывал озабоченности вследствие «значительных потерь среди офицеров». В начале июля он вновь обращает внимание на растущие потери офицеров — 6,6 % от общего числа военнослужащих. Для сравнения следует привести аналогичные цифры по кампании во Франции — 4,85 % и Польше — 4,6 %.

Командующий 3-м танковым корпусом генерал Эберхард фон Макензен считал, что потери офицерского состава способны серьезно подорвать боеспособность его корпуса. «Нынешняя боеспособность, — заявлял он, — всего лишь часть той, которая была до Киева». Очень многие из опытных офицеров этого корпуса погибли. «Есть подразделения, потерявшие половину офицеров», — не скрывает отчаяния Макензен. Его корпус лишился 25–35 % офицеров и 10 % солдат. Далее он сокрушенно добавляет: «В моторизованных частях такие потери ощущаются всегда болезненнее, чем в пехотных».

Способность принять верное решение в бою требовалась и от унтер-офицерства, правда, в меньшей степени. В задачу унтер-офицеров в первую очередь входило обучение солдата чисто практическим навыкам, да и в подчинении у них, как правило, находилось не более десятка человек — это мог быть орудийный расчет, пехотное отделение. Потери приводили к тому, что вместо павшего в бою офицера на его должность назначали опытного унтер-офицера. Но и это было мерой вынужденной — спору нет, унтер-офицер не хуже офицера, а может быть, даже лучше знал насущные проблемы солдата, его заботы и психологию. Но вот что касалось выполнения чисто командных задач, требовавших необходимых специальных знаний — заботы о своевременном подвозе боеприпасов, организации постов боевого охранения, технических характеристик того или иного оружия, — здесь отнюдь не всякий унтер-офицер мог служить полноценной заменой выбывшего офицера.

Но ужасающими были потери и среди унтер-офицеров. В одном пехотном полку 11-й танковой дивизии, например, согласно статистике, еще до начала операции «Тайфун» потери унтер-офицеров составили 48 человек. К концу года эта цифра выросла до 79 человек убитыми и 210 ранеными. Эффективная численность роты должна составлять 150–170 человек. Периоды интенсивных боев, приходившиеся на июль — август 1941 года, наиболее тяжело отразились на унтер-офицерах и опытных солдатах. Из 29 погибших в июле все до единого принадлежали именно к упомянутой категории. Как правило, число раненых в три раза превышало число убитых.

Обычно пехотная дивизия вермахта имела в составе 518 офицеров, 2573 унтер-офицера и 13 667 человек рядового состава. То есть 18,8 % личного состава приходится на унтер-офицеров. Есть свидетельства — в частности, по 110-му пехотному полку, что потери унтер-офицеров были куда выше потерь рядового состава. Иными словами, еще до начала наступления на главном направлении немецкая армия на Восточном фронте лишилась свыше трети младшего командного состава. Естественно, подобные резкие смены в структуре войск не могли не сказаться на их боеспособности, утрачивалась тактическая гибкость и оперативная эффективность.

По словам Герхарда Майера, служившего в артиллерийском подразделении, только бои за форсирование Днепра 23 июля «стоили нам большой крови». Численный состав офицеров его дивизии уменьшился почти на 80 %. Он не скрывает отчаяния:

«Поверить среди этого запаха тлена в то, что жизнь имеет начало и конец, и в этом и заключается суть нашего существования, я отказываюсь. Мне кажется просто идиотизмом, что в мире до сих пор не наведут в этом смысле порядка».

Три недели спустя Майер напишет об «уничтоженных двух третях дивизии» и о том, что ее командир раненым угодил в плен к русским. Дивизия перешла к обороне.

«Когда я отправился в странствие по этой ужасной «дороге скорби», ведущей от артиллерийских позиций к штабу, мне бросились в глаза ряды свежих могильных холмиков по обе стороны дороги».

Под одним из этих холмиков обрел вечный покой его друг, командир взвода связи, его земляк, тоже родом из Вюрцбурга. Тогда они вспоминали старые деньки, и его друг поднялся перевернуть разложенную в нескольких метрах от них для просушки на солнце шинель. И, как вспоминает Майер, «в ту же секунду ему в голову попал осколок снаряда». Его командир батареи, отец троих сыновей, тоже погиб неподалеку.

Унтер-офицер Роберт Рупп пессимистически заключает:

«Все вокруг в унынии. Я тут подумал, а не написать ли мне Марии [жене] письмо, чтобы хоть оно было в кармане на тот случай, если мне уже не суждено будет вернуться домой».

Два дня спустя погибших из их роты грузили в кузова машин, которые после этого на буксире (неисправную из-за простреленного радиатора) подтянули к их позициям. «Там был и X., с обручальным кольцом на пальце», — пишет Рупп. Какой-то унтер-офицер, из командиров отделений, сказал ему: «Кажется, их взвод полег в полном составе». О боевом духе говорить не приходилось — царила всеобщая подавленность. Как утверждает Рупп: «Даже разговаривать не хотелось». Последовала традиционная церемония раздела нехитрого солдатского имущества павших товарищей среди сослуживцев. «Печальная обязанность», — заключает Рупп. Месяц спустя ротой командовал лейтенант (обычно это майорская должность). Другого лейтенанта ранило в первые же сутки пребывания на передовой. Он признался одному из друзей Руппа, что «командир роты требует бессмысленных жертв, а меня явно сочтут здесь за труса». Подобные эпизоды лишь усугубляли всеобщее уныние. Командир роты получил ранение в ногу, а его рота вынуждена была залечь под огнем противника. «Ну, ничего, трусы проклятые, — выкрикнул он своим солдатам на прощание, — как только смогу стоять на ногах, я вам покажу, что значит атаковать». Потребовалось еще 13 человек раненых, чтобы доказать его неправоту. Даже ротный ординарец получил рану в живот, другой солдат был ранен в лицо. «Выбыл 61 человек, — отмечает Рупп, — это не считая больных». Это означало, что рота в 176 человек, а нередко бойцов было куда меньше, с 22 июня потеряла больше трети личного состава. Такая статистика потерь кого угодно в депрессию вгонит.

Немецкая дивизия насчитывала в среднем 16 860 человек. К концу июля общее число потерь оказалось эквивалентно численности 10 дивизий. В августе дела обстояли похуже — 11,6 дивизии, а к концу сентября из списков личного состава оказались вычеркнуты еще 8,6 дивизии. Воистину войска Восточного фронта побеждали, истребляя себя. Накануне начала наступления на Москву Гитлер недосчитался уже 30 дивизий, или около полумиллиона человек. Эта цифра превосходит численность огромной группировки — группы армий «Север», составлявшей 26 дивизий. Считалось, что этого количества сил хватит для осуществления операций на Ленинградском участке. Что же касается группы армий «Юг» — то цифра в 30 потерянных дивизий составила бы три четверти ее численности и три пятых от группы армий «Центр» на июнь месяц.

К сожалению, по этим беспристрастным цифрам никак нельзя судить о том, каким образом растущие потери влияли на боевой дух остававшихся в строю солдат и офицеров. Давление, оказываемое на них войной, можно подразделить на три категории — физическое, моральное и психологическое. И эффект от каждого со временем накапливался. И боевой дух, и психология солдат Восточного фронта незаметно, но неуклонно менялись. Фюрер мог сколько угодно разглагольствовать о непобедимости вермахта, о героизме его солдат, о скором и победоносном завершении кампании в России, однако письма содержали совершенно иные свидетельства. В них неглупые, зачастую образованные люди задавали один и тот же вопрос: оправданы ли приносимые жертвы величием цели? Один солдат в письме своему бывшему школьному учителю извиняется за «долгое молчание» — целых два месяца не писал. Но дело не только в этом.

«Разница между тем, что вы мне внушали, и тем, что мне здесь приходится видеть и переживать, огромная. И я просто не в состоянии описать здешнюю обстановку, не испытывая конфликта со своей совестью».

Контраст между немецким фронтом и тылом на самом деле был разителен. Давление расходилось по двум направлениям. С одной стороны, солдат предпочитал в письмах родным не откровенничать сверх меры, заботясь об их душевном покое. И, в свою очередь, те тоже не могли себе вообразить, что сваливается на голову солдат. Пехотинец Гаральд Генри, хотя и предельно откровенный со своим дневником, преодолевал себя, сочиняя очередное письмо домой.

«Мать пишет, как мучит ее осознание того, что нам здесь приходится испытывать. Может, вообще ничего не писать, а одни только приветы да поздравления?»

Существовало несколько факторов, позволявших солдатам Восточного фронта переносить боль от потерь и тяготы войны. По мере того, как солдат набирался фронтового опыта, он становился циничнее. Доктор Штёр, например, вспоминает о том, что «своими ушами слышал, как в ходе польской кампании при штурме Брестской крепости немецкие солдаты пели национальный гимн Германии». И Штёр считал, что именно — обыденный патриотизм вкупе с боевой выучкой и позволял немецкому солдату выживать.

«Все поступали здесь по раз и навсегда определенному шаблону. Пригнись! Прикроешь меня, а я атакую! Приказы и приказы, ничего, кроме них. И естественное желание уцелеть растворялось в этом море приказов, процесс обретал автоматизм».

Свежие продукты, в частности, овощи, доступные летом, осенью доставать стало все труднее. Изматывающие марши, постоянные схватки с неприятелем явно не способствовали регулярному и упорядоченному приему пищи — ели урывками, второпях проглатывая кусок. Продолжительные интервалы между приемом пищи вызывали у многих расстройство желудка. Сказывались и накопившиеся за четыре месяца кампании усталость и истощение. Иммунитет понижался, что приводило к повышению случаев инфекционных заболеваний. О соблюдении элементарных мер гигиены говорить вообще не приходилось. Перспектива зимовать в этой стране и тревожила, и удручала.

Отчет медслужбы полка СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» говорит о недопоставках почти на треть необходимого провианта. Отмечается, что «в особенности плохо обстоят дела с поставками жиров», также крайне не хватает витамина С. Доступность в летнее время свежих овощей и фруктов компенсировала недостаток витаминов, но с наступлением осени проблема усугубилась. Что, в свою очередь, приводило к «росту числа выбывших по причине инфекционных и других заболеваний». Вот что писал начальник медслужбы полка СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер»:

«Помимо исхудания понизился иммунитет, в случае возникновения болезней увеличился период выздоровления. Отмечены случаи пролонгации заживления ран, куда чаще наблюдаются всякого рода осложнения. Все это происходит по одной причине — хроническое недоедание вследствие нерегулярных поставок продуктов питания».

Потери личного состава разлагающе действовали на боевой дух солдат вермахта. Той романтически настроенной и бесшабашной армии, которая на рассвете 22 июня 1941 года пересекла границы Советской России, уже не было и в помине. Многие из тех, кому выпало сражаться на Восточном фронте, младшие офицеры и унтер-офицеры, были участниками Первой мировой войны. Те, кто был моложе, кому едва перевалило за 40, служили в боевых частях и при штабах. Им было труднее переносить лишения и невзгоды этой грозившей затянуться кампании в стране, не имевшей ничего общего с уютной, комфортабельной и сытой Францией. Петер Бамм пишет о ветеранах Первой мировой, как об «особой публике». По его словам, «все они приветствуют друг друга со старомодной учтивостью».

«Эти старые солдаты, безбородыми юнцами ставшие героями Вердена и Соммы, теперь ценой нелегких усилий пытаются привнести рыцарские традиции и в эту войну. Молодежь куда менее подвержена идеализму и поэтому куда решительнее и бесстрашнее, но это их бесстрашие — не что иное, как фанатизм».

Гауптман Клаус фон Бисмарк описывал свой 4-й пехотный полк, как «консервативный», если верить его словам, у них «в Кольберге (ныне г. Колобжег на севере Польши. — Прим. перев.), где они были дислоцированы до войны, не было ни одного нациста». Но позже, продолжает он, «примерно начиная с 1941 года, эта насаждаемая сверху зараза не обошла и нас». Лейтенант Бамм не менее категоричен: «Эта гниль исподволь поражала армию на протяжении лет подобно ползучему тромбозу». По мере выбывания старых солдат, ветеранов Первой мировой войны, на их место приходили нацистские выкормыши, люди молодые и беззастенчивые, или же те, кто взлетом своей карьеры обязан исключительно Гитлеру и его клике. Фон Бисмарк указывает:

«В моем полку было много офицеров, кто в период Веймарской республики оказался не у дел. То есть им, людям, которым отнюдь была не чужда сословная гордость, приходилось тогда перебиваться чем придется. И вдруг — пришествие фюрера, избавившего их от унижений и страданий. Не приходилось удивляться, что все они готовы были за фюрера идти в огонь и воду».

И ветераны Первой мировой, и офицеры, призванные из запаса, к которым принадлежал и командир батальона, в котором служил лейтенант Хаапе (18-й пехотный полк), понемногу сгибались под грузом непрестанных схваток с неприятелем. Хаапе вспоминает, как быстро его командир засыпал даже в холод, когда «мы располагались на ночлег где-нибудь». «Было видно невооруженным глазом, — продолжает Хаапе, — что все эти муки с каждым днем куда сильнее донимали его, чем нас». Переутомление становилось отличительной чертой всех, кто сражался на Восточном фронте.

Разумеется, официальные власти рейха не могли скрыть от населения большие потери. Письма родных и близких фронтовым солдатам пронизаны страхами, в них пересказываются слухи о якобы неисчислимых потерях вермахта на Восточном фронте. Подобные послания вряд ли способствовали повышению боевого духа тех, кому были адресованы. «Мой дорогой Гельмут», — писала жена одному из солдат 21 сентября 1941 года:

«Я места себе не нахожу из-за того, что не получила от тебя ни одного письма, начиная с 31 августа. Каждое утро жду, но писем все нет, и сегодня, в воскресенье утром, тоже не было…

…Очень тяжело хранить спокойствие. Наверное, мне следует еще раз написать твоему гауптману, что я хочу ребенка, — я ведь и появилась на этот свет, чтобы стать матерью. Кое-кто из сострадания предлагает мне свои услуги. Но тебе беспокоиться не о чем, мой дорогой «папочка», я неспособна хитрить за твоей спиной. Я бы тогда не смогла посмотреть тебе в глаза… Мне приходится довольствоваться крохами масла… Меня все время что-то тревожит. Даже мои сослуживцы заметили, что я перестала улыбаться».

Черный казарменный юмор нередко становился единственным средством против эмоционального давления. Рядовой Ганс-Карл Кубяк описывает помолвку своего товарища, обер-ефрейтора Герхарда Шольца, который вдруг обнаружил во время отпуска, что его жена «не желает исполнять супружеских обязанностей». Его сотоварищи не без злорадства указали ему, в полном соответствии с пропагандистскими установками, что, дескать, ему в первую очередь следует печься не о жене, а о том, как защищать ее и фатерланд от большевиков.

Тревога за тех, кто оставался в тылу, не давала покоя в связи с усиливающимися воздушными налетами союзной авиации на города рейха. Одна берлинская домохозяйка, Ингеборг Тафель, писала мужу 15 сентября:

«С тех пор, как ты уехал, четыре раза объявляли воздушную тревогу. И сегодня томми обязательно прилетят — небо ясное».

Три недели спустя она рассказывает мужу, как подействовала на нее гибель ее младшего брата.

«Сегодня наконец пришло письмо от Герхарда. Он был так поражен известием о гибели своего младшего брата, что рыдал, как ребенок. Пишет, что заполз в свою палатку, вокруг свистят осколки и пули, а ему хоть бы что. Он умоляет мать беречь себя, потому что она — единственная, ради кого ему стоит жить. Дорогой, пусть у тебя все будет хорошо, и ты вернешься к нам здоровым».

Газеты пестрели крестами — извещениями о гибели на фронтах, «…пал смертью храбрых за Родину и Фюрера…» В рейхе скорбели. В отчетах СС постоянно присутствуют ссылки на знаменитую речь Гитлера в берлинском «Шпортпаласте», где он клятвенно заверяет собравшихся, а заодно и весь рейх в том, что война завершится в 1940/41 году. Тем временем успела миновать уже вторая годовщина начала войны (1 сентября 1941 г.), а конца ей не видно.

Умонастроения в рейхе характеризовались тем, что «население постепенно смирялось с мыслью о том, что война на Востоке не закончится в скором времени, на что можно было рассчитывать в свете успехов предыдущих кампаний». И письма изобилуют самыми различными слухами и догадками на тему потерь войск. В одном из отчетов СС говорится: «Извещения о гибели, публикуемые в газетах, и в особенности, если среди погибших встречаются хорошо известные в рейхе личности, служат лишь подтверждением огромных потерь на Восточном фронте». Дивизия СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер», если верить официальным данным, «имеет потери до 60 % личного состава». Другой отчет сообщает, что только в одном маленьком городе, где проживали всего 3000 жителей, 23 семьи получили извещения о гибели. Еще одна выдержка из секретного отчета СС: «Население убеждено, что сопротивление Советов не ослабевает, что враг располагает невиданными резервами живой силы и техники».

Жизнь в рейхе менялась. Почтальон, еще совсем недавно человек скромной и полезной профессии, становился вестником беды.

«Столько было этих ужасных писем с фронта, этих извещений о гибели кого-нибудь из знакомых, что почтальоны стали ассоциироваться у людей с письмами с траурной окантовкой. А пропаганда неустанно твердила о том, что немецкой женщине, дескать, надлежит «скорбеть в полном достоинства безмолвии». Но многие не безмолвствовали, а, напротив, выкрикивали такое, о чем полагалось немедленно сообщать в гестапо».

Война подобно вампиру высасывала все живое из населения. «Три молодых женщины ходили в трауре той осенью 1941 года, — рассказывает фрау Грац. — А ведь я у всех у них побывала на свадьбе».

18 сентября в печати было опубликовано извещение о гибели кавалера Рыцарского креста генерал-полковника фон Шоберта, командующего 11-й армией, погибшего незадолго до этого, когда его «Физелер Шторьх» совершил вынужденную посадку на минном поле. И тут же пошли пересуды. «Если уж генералы гибнут, командующие армиями, то что говорить о простых солдатах и офицерах?» — резонно вопрошали немцы. Циркулировавшие в рейхе в августе-сентябре слухи чуть поутихли после официального опубликования 22 сентября данных о потерях на Восточном фронте: 86 000 убитыми, 22 000 пропавшими без вести. Понятным образом, цифры были слегка округлены (истинное число составило 87 489 и 19 588 соответственно). Догадки же говорили о 200 тысячах (оптимисты) и миллионе (пессимисты). Опубликованные цифры, которым верили мало, вновь повергли страну в уныние. Пропаганда была тут как тут — «это цена, которую мы вынуждены заплатить в кровавой битве с мировым большевизмом». Примечательно то, что власти рейха так и не удосужились представить цифры раненых. А их было, между прочим, 302 821. Излишне напоминать, что потери Советов явно завышались — 1,8 млн пленных и 3–4 млн убитых.

Потери унесли лучшую часть войск Восточного фронта. Даже в СС, где боевой дух был традиционно выше, чем в вермахте, и там потери заронили зерна сомнения. Командир 4-го пехотного полка СС «Дер фюрер» писал:

«Кампания на Востоке начиналась весьма сурово. Мы были твердо убеждены в необходимости этой великой битвы, мы все верили нашим вождям, в нашу мощь, мы не сомневались в том, что выйдем из этой схватки победителями. Однако, невзирая на наше доверие, на нашу веру в себя и свои силы, червь сомнения заполз в наши души, когда мы — ударный кулак блицкрига — глубже и глубже продвигались в необозримые просторы России. Мы не разделяли неоправданный оптимизм многих, кто надеялся отпраздновать Рождество 1941 года дома. Красная Армия оставалась для нас тайной за семью печатями, ее приходилось принимать всерьез и ни в коем случае не недооценивать. Наши цели все дальше и дальше отступали в неизвестность».

Гибнущая армия

Боевую мощь армии можно сокрушить тремя способами: одолеть ее стратегически, уничтожить физически и сломить ее боевой дух. Стратегическая победа означает использование более совершенной стратегии и тактики. Успех блицкрига зависел от гибкости решений, принимаемых командным составом, зачастую прямо во время боя. Но к началу операции «Тайфун» трети офицеров и унтер-офицеров, начинавших кампанию, уже не было в строю. С точки зрения чисто арифметической потеря эта была вполне восполнима, но вот с точки зрения качественной их заменить оказалось просто невозможно — во-первых, на подготовку офицера вермахта уходило до полутора лет, во-вторых, боевой опыт приобретается только в боях. Таким образом, у неприятеля появилось больше возможностей одержать победу в «войне умов».

Физическое уничтожение армии противника предполагает разгром его войск, нанесение огромных, невосполнимых потерь в живой силе и технике. Что касается потерь живой силы, войска вермахта на Восточном фронте получили сокрушительный, хотя и не смертельный удар — свыше одного миллиона погибших, что в три раза превысило совокупные потери предыдущих кампаний.

Третьим и самым главным способом является подрыв боевого духа армии противника. Потери офицерского состава, унтер-офицеров неизбежно затронули не только область профессионализма командиров, но и еще одну важнейшую составляющую. Пехотинец, фронтовой солдат сражается, исполняя приказы командира. А командир пал в бою. Его потеря неизбежно парализует волю к победе. И даже такие, столь близкие, казалось бы, цели, какой была осенью 1941 года Москва, и те вдруг начинают казаться недостижимыми. Постоянное напряжение, порождаемые им отупение и апатия, усугублявшиеся отвратительным войсковым снабжением и истеричными посланиями из дома, тревога, что оставшиеся в тылу близкие окажутся под английскими и американскими бомбами — все это сокрушало и без того понизившийся к осени боевой дух немецких войск. Понятие «долга» в известной степени деградировало до степени беспрекословного исполнения преступных приказов, «узаконивавших» бесчинства в отношении местного населения. Весьма примечателен сам по себе факт, что официальная история 9-го Потсдамско-Берлинского пехотного полка озаглавлена «Между долгом и совестью». Это еще одно неоспоримое свидетельство упадка боевого духа, его вырождения в заурядное насилие.

Войска вермахта истекали кровью. Все три составляющих боевой мощи оказались под угрозой. Единственное, что подталкивало немецкие войска вперед, так это уверенность в том, что русским приходится еще хуже. Все чувствовали, что победа приблизится, стоит немцам лишь встать у ворот Москвы. Подобного удара русским никак не вынести, они наверняка бросятся в ноги с предложениями о заключении мира. Нет, нет, о поражении немцы всерьез не задумывались, какие могут быть поражения после стольких побед! Впрочем, победы победами, но и таких потерь, как в России, они еще не видели. Здесь приходилось побеждать и платить за победы собственными жизнями.


Примечания:



4

Совещание, на котором Гальдер сформулировал эти задачи, состоялось 28 января 1941 года, о чем имеется соответствующая запись в дневнике начальника германского Генерального штаба. См. Гальдер Ф. Военный дневник. Т.2. М.: Воениздат, 1969. (Прим. ред.)



46

Непонятно, какие именно машины имеет в виду автор. Судя по дневниковым записям Ф. Гальдера, обстановка со снабжением войск и материальной частью до этого времени оставалась удовлетворительной. (См. Ф. Гальдер. «Военный дневник») — Прим. ред.



47

Автор ошибается. Об этой «досадной детали» знает любой, кому приходилось проезжать через пограничные советские станции, где поезда довольно долго стоят, ожидая смены колесных пар. А немецкие специалисты и дипломаты, надо полагать, не раз пользовались железнодорожным транспортом. — Прим. ред.



48

В воспоминаниях генерал-полковника Сандалова о месте сосредоточения танковой группы Гудериана говорится так: «Лучшего района для наступления танковой группы на Москву, чем район Глухов — Новгород- Северский — Шостка, не найти. Путь оттуда на Орел и Тулу был кратчайшим. Десну форсировать не нужно. Брянские леса остаются на севере. Однако командование и штаб Брянского фронта не смогли расшифровать этот легкий шифр». — Прим. ред.



49

Автор преувеличивает «слабость» ударной фашистской группировки. По архивным данным, группа армий «Центр» на 1 октября 1941 г. насчитывала 1800 тыс. человек, свыше 14 тыс. орудий и минометов, 1700 танков. — Прим. ред.





 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх