Заначка

Существует единственный вид дохода, относительно защищенный от негативного воздействия уравниловки, — заначка, то есть доход, скрытый от государства, предприятия или семьи. В периоды стабильного состояния системы управления заначка является практически единственным фактором имущественной дифференциации общества, и потому она самый желанный в России вид заработка. Причем способы, с помощью которых в стабильные, застойные годы добывается заначка, в нестабильное время легализуются и становятся главными каналами перераспределения имущества. Административно-хозяйственные отношения по поводу создания и перераспределения заначки играют роль заповедника рыночно-конкурентных стереотипов поведения, сберегающего ростки будущего нестабильного режима системы управления.

Иначе говоря, конкуренция и трудовая мотивация, которые буйным цветом распускаются в нестабильный период, на противоположной фазе развития, в стабильное время, существуют в скрытом, анабиозном состоянии, в виде левых работ и заначки. Так, освоенные еще в брежневские времена основные подходы к получению левых заработков, в перестроечный и постперестроечный периоды трансформировались в идеологию и практику русского бизнеса, обусловив его специфику. Не случайно на гребне волны первоначального накопления капитала оказались именно те люди, кто и до всякого легального рынка имел опыт работы в теневой экономике, опыт получения заначки.

Заначка — заработок, который можно утаить от государства, от барина, от главы семейства, от жены, от родителей, от директоpa, от начальника цеха, от мастера, от коллег, от бригадира. Это доход, которым человек, подразделение или целое предприятие могут распоряжаться самостоятельно, не делясь с вышестоящей организацией. В этом особая ценность заначки, особенно в условиях постоянной угрозы перераспределения, «сверху», или «сбоку» (со стороны родственников, коллег и соседей). Люди ищут те работы, где заработок не регистрируется, не облагается налогами, займами, снижением расценок, продразверсткой, оброком, алиментами, о котором не знают родители и соседи. То есть левые работы, шабашки всех видов.

История заначки уходит в седую древность. Когда мобилизация и перераспределение ресурсов стали главными элементами русской модели управления, в качестве противодействующего фактора не могла не возникнуть развитая культура утаивания доходов. В самой основе Московского государства находилась заначка. Из тех средств, которые великий князь московский должен был собрать с русских земель, чтобы отвезти в качестве дани татарам, он скрывал (заначивал) в пользу Москвы определенную часть. Фактически Россия построена за счет заначки. Сам подход к государству как к средству получить в свое распоряжение общак и оставить себе из этого общака заначку — в этом и состояла суть старомосковской системы управления, той самой системы, которая потом развернулась в русскую модель управления. Заначка превратилась в один из базовых элементов этой модели.

Чтобы опередить князей-соперников в борьбе за благосклонность Орды, за получение ханского ярлыка на великое княжение, Александр Невский и продолжившие заложенную им политическую традицию московские князья ввели в систему управления принципиально новые элементы: использование вышестоящей организации (в лице Орды) для подавления внутренних конкурентов, мобилизацию и перераспределение ресурсов как главную функцию управления (московские князья собирали со всей Руси дань для татар), «заначку» как основной источник финансирования (часть дани Москва утаивала от Орды в свою пользу), «приручение» вышестоящей организации путем прикармливания взятками ее функционеров (в результате чего ордынская администрация быстро деградировала) и прочие особенности.

«Ордынцы передали функции сбора дани великому князю, каковым к тому времени оказался выслужившийся на кровавом погроме восставшей Твери московский князь Иван Калита. И именно он стал по существу первым главой ордынской администрации на Руси, составленной из местного населения, — именно эти функции неукоснительно выполнял великий князь, беспощадно сдирая дань со всех… И получал награды за верную службу — ярлыки на отдельные земли от хана (Галич, Углич, Бел озеро и т. д.). Именно так, как известно, было заложено могущество Москвы»[496].

Заложенный отцами-основателями Московского государства механизм конвертации административных полномочий в деньги вскоре распространился вниз по всем ступенькам управленческой лестницы. На среднем уровне управления заначка была институционализирована в форме так называемых «кормлений». «В XV веке местное управление осуществлялось путем кормлений. Бывшие удельные князья и бояре получали свои или иные вотчины во временное управление с содержанием от местного населения, становясь государевыми наместниками в городах или волостелями в сельских вотчинах. Однако к середине XVI века кормленщики, чьи доходы изрядно превышали „корм“, стали тунеядцами за счет государства и местного населения»[497]. «С одной стороны, правительство старалось ввести понятие о службе государству как об общественной должности, с другой — старый обычай заставлял смотреть на нее только как на источник кормления»[498].

На самом низовом уровне управленческого аппарата заначка как плата за перераспределение ресурсов приняла форму обыкновенной взятки. А поскольку перераспределение и мобилизация ресурсов — главное содержание управленческих процессов в России, постольку и взяточничество приняло невиданный в христианском мире размах. Причем обусловленность взяточничества структурой и механизмами управления была осознана населением достаточно давно. Чего стоит один бытовой пример: «В 1637 г. в Путивле казак открыто хвастался, что „я де государя не слушаю, откупил я де деготь в Володимерской чети у дьяка Тимофея Голосова, а не у государя, и пошлины откупные плачу Голосову, а не государю“. На возражение „ино де Голосов больше государя?“, казак ответил: „Находить де тебе прежде государя Голосов двор“»[499].

По мнению В. О. Ключевского, нет оснований «считать преувеличенными отзывы иностранцев XVII века о продажности суда в Московском государстве, о том, что судьи открыто торговали своими приговорами, что не было преступления, которое не могло бы при помощи денег ускользнуть от наказания; и такие отзывы простираются не на один суд и не на одни второстепенные или удаленные от центра органы управления; иностранец, приехав в Москву, прежде всего узнавал, что здесь посредством подарков можно всего добиться, даже при дворе»[500].

«В XVII веке подношения приказным были нескольких видов. „Почесть“ полагалась заранее для успешного продвижения дела, „поминки“ — за конкретную работу с целью ее ускорения и „посулы“ (взятки) — за нарушение закона. Они в несколько раз превышали жалование»[501]. Например, крупные монастыри, у которых были свои рыбные ловли, ежегодно раздавали в Москве «в почесть» изрядное количество рыбы. Существовало даже выражение «бить челом сковороткою рыбки». В 1674 году Иверский монастырь бил челом А. С. Матвееву «сковородочкой свежей рыбки на двух возках»[502]. Доходы приказных подьячих, получаемые подобным образом, в несколько раз (не менее трех) превышали размеры их окладного жалованья[503].

Иван Посошков в начале XVIII века предлагал вообще прекратить выплату жалованья приказным из казны. «Пропадает она (казна. — А. П.) даром, ни за одну деньгу гинет. Пропитания ради главным судьям и приказным людям учинить оклад з дел, по чему с какова дела брать за работу, с каковые выписки иль с указа какова, иль с грамоты, иль с памяти»[504]. Размер платы приказным в XVII веке не только не вырос, но еще и понизился со 100 рублей в год до 88 в 1687–1688 годах. Средний размер жалованья подьячим сократился с 14,3 рубля до 9,5 рубля. Были подьячие, вообще не верстанные жалованьем, к 1682 году их было 40 % от общего числа. Им правительство разрешало компенсировать нехватку жалованья из денег, отпускаемых на покупку бумаги, чернил, свечей и т. д.[505].

Выписка из дела имела твердую таксу — 10 копеек за лист. Коммерческий подход подьячих к делу выражался в размашистом почерке и большом расстоянии между строками — таким образом, количество листов увеличивалось и плата, соответственно, тоже. Посошков, имея в виду это расточительство, советовал «писать по 50 и более строчек на листе», потому что «на нас все окрестные государства бумаги напасти не могут»[506].

Петр I запретил поместное обеспечение чиновников, повысил жалованье, но денег не хватило. Уже в 1727 году пришлось вернуться к старой системе — канцелярские служащие в городах работали без жалованья. Им разрешено было «брать акциденции от дел прежних, чем без нужды довольствоваться могут». Это правило существовало до 60-х годов XVIII века[507]. Екатерина II и вовсе отменила жалованье чиновникам, мотивировав это тем, что они все равно получают взятки[508].

Даже в конце XIX века «чиновники получали грошовое жалованье и существовали исключительно на взятки. Это делалось совершенно открыто. Сельские священники возили на квартиры чиновников взятки возами в виде муки и живности, а московские платили наличными. Взятки давали дьяконы, дьячки, пономари и окончившие академию или семинарию студенты, которым давали места священников»[509]. Чиновники, не берущие взяток, были столь необычным явлением, что вызывали подозрение. Так, народников, которые устраивались писарями, «скоро арестовывали, заключая об их революционности по тому, что они не пьянствовали и не брали взяток (сразу видно, что писаря ненастоящие)»[510].

Общественное мнение осуждало тех взяточников, которые не выполняли своих обещаний. Котошихин пишет, что приказные брали незаконные «посулы» хотя и не сами собою, однако «по задней лестнице, через жену или дочерь или чрез брата и человека и не ставят себе того во взятые посулы будто и не ведают»[511]. Чиновник, дорожащий своей репутацией, так не поступает: «…нет уж, увольте, это не такие люди, этого никогда не может быть, чтобы, получивши благодарность, не исполнить долг чести»[512].

В каждом конкретном случае механизм появления заначки зависит от отрасли или вида работы. Например, послал барин крестьянина на оброк плотничать. Тот вернулся с деньгами. Часть денег заначил, отдал не барину, а своей семье (то есть главе родственного клана). Через пару лет решил, а что я все отдаю своему отцу, и он как хочет, так эти деньги и распределяет. Почему мне, моей жене и детям достается меньше? И он начинает утаивать деньги от родственников в пользу своей «малой» семьи.

Следующим шагом будет утаивание денег от жены, чтобы пропить спокойно. Жена начинает утаивать от мужа. Дети начинают утаивать деньги от родителей, и со второй половины XIX века вся страна ввязывается в гонку — у кого больше заначка. Деньги, спрятанные от родителей, от деда с бабкой, были даже у всех детей в дореволюционной русской деревне. Их прятали под венцами изб, отсюда название «подвенечные деньги». Сама система отходничества порождала ее. Чаевые тоже первоначально были заначкой от владельца трактира или лавки.

Поэтому доходы, которые нигде не регистрируются и которые легче утаить, являются наиболее желанным видом заработка. Если во всем мире поденщик, не имеющий постоянной работы, — несолидный человек, неудачник, существо второго сорта, то в России эквивалентный поденщику «шабашник» — уважаемый, зажиточный человек, хотя и лицо без постоянного заработка. Русские люди падки на левые работы.

Заначка существует на всех уровнях управления. В семьях заначка — у мужа от жены, у жены от мужа, у детей от родителей. Заначка заводского рабочего — скрытые (фактически ворованные) материалы и инструменты, из которых он сделает либо какую-то продукцию для личного пользования или на продажу, либо сдаст мастеру во время сверхурочных работ для оплаты по двойному тарифу. Мастер тоже имеет свою заначку, скрытую от начальника цеха и от рабочих, — неучтенные материалы и готовую продукцию, фиктивно отработанное рабочими время (в табеле учета рабочего времени одно, а «по жизни» — другое). Заначка директора завода в советское время гордо именовалась фондом директора и представляла собой средства, о которых не знала вышестоящая организация и которыми он мог распоряжаться самостоятельно, без отчета (этот фонд иногда называли «коньячным»). У начальника цеха был свой «фонд начальника цеха» (уже не столько «коньячный», сколько «водочный»), у мастера — «фонд мастера».

Даже в жестокие сталинские годы директора заводов были вынуждены для прокормления своих коллективов иметь заначку. «Предприятию разрешалось заключать шефские договоры с совхозами и колхозами. В обмен на помощь запчастями и рабочей силой колхозы и совхозы выделяли продовольствие. По закону это разрешалось делать только после выполнения плана государственных заготовок. Предприятия браковали часть продукции и напрямую ее обменивали в колхозах — бартер, запрещенный законом»[513]. Тесть моего знакомого, в годы войны работавший на Ковровском оружейном заводе (ныне завод имени Дегтярева), вспоминал, что его «фонд начальника цеха» состоял из буханок хлеба, которые он по своему усмотрению выдавал тем или иным рабочим.

На уровне завода заначкой являлись скрытые мощности. Рабочие скрывали свои истинные производственные возможности от бригадиров, бригадиры — от мастеров, мастера — от начальников участков, те — от начальников цехов, начальники цехов — от директоров, директора — от главков, главки — от министерств, министерства — от Госплана, Госплан — от Политбюро ЦК КПСС. В довоенное время такая практика еще вызывала удивление и негодование руководителей, коллег и подчиненных. Воспоминания бригадира ударной бригады: «Оказалось, что больше половины продукции, изготовленной в прошлом месяце, оставлено в цехе как запас для хорошего процента на следующий месяц. По точным проверенным данным было установлено, что программа цеха выполнена более чем на 200 %.

Выяснилось, что начальник цеха всегда скрывал производственные возможности цеха, добивался меньшей программы, ориентировал общественность на минимальные темпы работы, стремился не выделяться, всегда быть в середке. Имея резервы, он запасами перекрывал недоделы. Когда накапливался чрезмерный задел продукции и ее уже нельзя было дольше утаивать, начальник ухитрялся документально оформить ее как продукцию, которая не входит в обязательную номенклатуру программы цеха, а следовательно, и не учитывается в выполнении»[514].

В советское время заводы проводили титаническую работу, чтобы получить скрытые мощности. Например, проводили реконструкцию под видом капитального ремонта, так как, если провести реконструкцию как реконструкцию, то вырастут производственные мощности и вышестоящая организация даст увеличенный план. А если оформить реконструкцию как капитальный ремонт, то можно реально увеличить мощности, но по документам этого не записать[515]. Второй причиной, по которой реконструкция оформлялась (и до сих пор оформляется) как капитальный ремонт, является то, что «строителям известно, что прибыльность при „реконструкции“ ниже, чем при „капремонте“, а у того — ниже, чем при „текущем ремонте“»[516].

В случае реконструкции под видом капремонта повышенный план не дадут, и на дополнительных мощностях можно производить заначку, то есть продукцию, которую можно выменять на что-то, неучтенное на другом предприятии. Для этого надо сэкономить сырье (завысив официальные нормы расхода) и получить от поставщиков то, что те сэкономили таким же способом. Так складывалась теневая экономика, которая в конце концов охватила все народное хозяйство. По документам было одно, на деле — совсем другое.

За последние годы логическим завершением процесса легализации заначки явился массовый «увод» финансовых потоков и пакетов акций в офшорные зоны, подальше от налогов и государственного контроля.

Чем быстрее деградировала система управления, скатываясь в свое стабильное, застойное состояние, тем большую роль в хозяйственной жизни играла заначка. Без нее уже никто не мог обойтись. Н. Епанчин, директор пажеского корпуса в застойные предреволюционные годы, вспоминал: «Очередной ротный командир, полковник Шумилов, доложил, что ввиду недостаточности отпуска денег на кормление пажей невозможно обойтись без „мертвых душ“, т. е. показывать по отчетным листам больше пажей, состоящих на довольствии, чем есть на самом деле»[517].

Аналогичным образом в брежневскую эпоху обкомы, горкомы и райкомы КПСС как параллельные управленческие структуры часто предписывали предприятиям и организациям выполнять те или иные работы исходя из того, что у тех есть неучтенные, левые ресурсы. Например, обязывали предприятия что-нибудь построить подшефному колхозу, отремонтировать, организовать, прекрасно зная, что соответствующие стройматериалы и деньги на зарплату не выделены. Изначально знали — у вас есть что-то, выкрутитесь. Это был первый шаг к легализации теневой экономики, без которой официальная система управления уже не могла обойтись.

Например, Ярославское транспортное управление в конце 70-х — начале 80-х годов за счет того, что по документам расходовало материалов больше, чем на самом деле, сэкономило бензин, запчасти и фонд зарплаты. Обменивая неучтенные транспортные услуги (оказываемые на неучтенном бензине, запчастях и зарплате) на стройматериалы, удалось построить двухэтажный двенадцатиквартирный жилой дом в поселке Петровском.

Построить-то построили, а квартиры в нем своим работникам предоставить не могут, так как дом надо принимать на баланс, а для этого нет законных оснований. Ведь дом возник «из воздуха», на него ни одного кирпича, ни одного гвоздя, ни одного рубля зарплаты строителям не выделено, он был построен за счет заначки. В конце концов волевым решением начальника дом приняли на баланс по статье — угадайте какой? — «имущество, обнаруженное при инвентаризации». Двенадцатиквартирный дом! Это не анекдот, а реальный случай. Я хорошо знаю юриста и экономиста, провернувших эту операцию.

Застойные брежневские годы были апофеозом стабильной системы управления, когда уже ничто не работало, государственный аппарат рука об руку с населением разворовывал и саботировал все что только можно. Например, именно тогда Госагропром СССР к традиционным каналам образования заначки («нормам естественной убыли» пищевых продуктов: усушке, утруске и т. п.) добавил дополнительные: «нормы снижения качества»[518]. В этот период получение заначки стало главным мотивом экономического поведения не только индивидуумов, но и целых организаций.

Престижными считались те отрасли и рабочие места, где можно было получить больше заначки в широком смысле этого слова, то есть всех видов левых доходов, которые были воплощены, в частности, в доступ к дефицитным товарам и услугам. Характерный анекдот того времени: друзья спрашивают у мрачного мужика: «Что такой невеселый?» «Да, — отвечает, — вчера по ошибке жене вместо зарплаты заначку отдал». «Так радоваться надо», — говорят друзья. «Да нет, заначка больше была»…

Чем сильнее давит пресс уравниловки, тем больше стимулов уходить в теневую экономику и получать доход в виде заначки. Так, сапожник в ремонтной мастерской службы быта не мог законным способом повысить свой заработок. Если бы он отремонтировал обуви больше, чем в прошлом месяце, то нормировщик тут же повысил бы ему норму и срезал бы расценки. В следующем месяце сапожник проработал бы больше, но получил бы в точности такую же сумму денег. Чтобы увеличивать доход, люди просто были вынуждены утаивать свой дополнительный труд и получать оплату за него не в форме нормальной зарплаты, а в качестве заначки.

Если говорить о промышленных предприятиях, то наименее криминальным, почти официальным каналом заначки являлся и до сих пор является так называемый второй отдел. Практически на любом почти предприятии есть второй отдел, то есть тот отдел, который должен обеспечивать постоянный мобилизационный запас сырья, материалов и готовой продукции на случай войны или чрезвычайного положения. Все знают, что склад второго отдела — это заначка для предприятия. В случае внезапных проверок «сверху» (впрочем, по-настоящему внезапных проверок не бывает) часто выясняется, что на складе второго отдела либо нет подтвержденных документами товарно-материальных ценностей, либо вместо них лежит откровенный брак, непригодный ни в мирное, ни в военное время.

К настоящему времени из крохотной заначки вырос колосс нынешней теневой экономики, в которую погружена без исключения вся страна. Каждый или организует теневую экономическую деятельность, или участвует в ней, получая доходы от скрытых приработков и хищений, или участвует в неявном перераспределении этих доходов, или, на худой конец, по долгу службы борется с этими явлениями (при этом вольно или невольно продолжая быть узелком в сети теневых хозяйственных отношений).

Как деликатно отмечает английский ученый Теодор Шанин, «невозможно осмыслить работу современной российской промышленности без того, чтобы понять, что завод дает своим работникам помимо зарплаты (которая часто месяцами не выплачивается)»[519]. Для предприятий «уход от налогов стал практически безальтернативной тактикой. Средняя фирма, уплачивающая все налоги, оказывалась неконкурентоспособной по издержкам в сравнении с ее конкурентами, фактически действующими в условиях льготного налогового режима. Соответственно, все фирмы, присутствующие на рынке, в той или иной мере были вынуждены нарушать законодательство»[520].

Перерасход материальных ресурсов на предприятиях свидетельствует не только о технологическом отставании, но и об огромных масштабах перераспределения ресурсов из легальной экономики в теневую. Например, в себестоимости продукции современных российских птицефабрик затраты на корма составляют до 85 % по сравнению с 50 % в США, хотя суточный привес бройлера равен лишь 23 граммам по сравнению с 52 граммами на американских птицефермах[521]. Нетрудно догадаться, куда «утекает» перерасход кормов и как это способствует подъему личного подсобного хозяйства. (По данным Госкомстата, «в сельском хозяйстве доля теневого сектора превышает 90 % добавленной стоимости, и это объясняется тем, что подавляющее большинство сельхозпродукции производится в России не на сельхозпредприятиях, а в частных хозяйствах населения»[522].)

Еще одной чертой новой теневой экономики в России стало широкое распространение скрытой занятости. Стахановского накала энтузиазм, с которым наши соотечественники участвуют в незаконной хозяйственной деятельности, уже привел к тому, что «в условиях экономического кризиса теневая экономика в России имеет устойчивую тенденцию к росту. По оценке аналитиков американского инвестиционного банка Chase Manhattan, в 1999 году она выросла на 5,4 % (официальный ВВП лишь на 1,8 %). …Согласно недавним исследованиям, 27 % трудоспособных россиян (а это 21 млн человек) имеют официально не учтенную вторую работу, причем около половины из них заняты в „посреднической деятельности“, треть — в розничной торговле, а оставшиеся — в челночном бизнесе»[523].

«Данные опросов свидетельствуют, что до трети трансакций в экономике в договорах не фиксируется. Может скрываться наем рабочей силы. Так, по данным Института сравнительных исследований трудовых отношений, в негосударственном секторе России восемнадцать процентов рабочей силы было занято в теневых сегментах, то есть их взаимоотношения с работодателем не были оформлены. Часто скрываются доходы»[524]. «Доля теневой экономики в общем объеме ВВП России, по оценкам Госкомстата России, составляет в последние годы более 20 %»[525].

Необходимым условием выживания и благополучия как населения в целом, так и каждого отдельного русского, становится умение извернуться, изобрести какие-то обманные технологии, перехитрить систему управления и не выполнить те условия, в которые она его ставит. Эта удивительная изощренность в нейтрализации системы и несоблюдении требований законодательства имеет неизбежным следствием невероятный размах коррупции, обмана, надувательства во всех сферах жизни — хозяйственной, идеологической, политической, личной.

Ярче всего это проявляется в торговых делах, начиная с поговорки «Не обманешь — не продашь». Как Пушкин описывает в «Евгении Онегине» Макарьевскую ярмарку:

…Перед ним
Макарьев суетно хлопочет,
Кипит обилием своим.
Сюда жемчуг привез индеец,
Поддельны вины европеец,
Табун бракованных коней
Пригнал заводчик из степей… 
***** 
Всяк суетится, лжет за двух,
И всюду меркантильный дух.

То есть кони бракованные, вина поддельные, карты крапленые. Всюду обман и надувательство.

«Нарочитая бессовестность» русских людей торгового сословия в самые разные эпохи подчеркивалась как иностранцами, так и нашими соотечественниками. Олеарий писал о средневековой Москве: «Московские купцы высоко ставят в купце ловкость, изворотливость, говоря, что это дар божий, без которого не следует приниматься за торговлю. Голландский купец, самым грубым образом обманувший московских торговых людей, приобрел у них такое уважение за свое искусство, что они не только не обиделись, но и попросили его принять их к себе в товарищи, в надежде научиться»[526].

Как отмечал Костомаров: «Иностранцы, имевшие дело с русскими купцами, очень скоро выучивали их любимую русскую пословицу „На то и щука в море, чтоб карась не дремал“»[527]. Эта специфика русских торговых стереотипов описывалась иностранцами и в более поздний период. В царствование Екатерины II Россию посетил некий француз Фонтэн де Пиль. «У русских купцов нет ни малейшей добросовестности, забавно испытать на самом себе, до какого предела может дойти их жульничество… Добросовестность — единственная основа торговли — не существует в России»[528], — пишет он.

Общеизвестны нравы прославленного Гиляровским Хитрова рынка. Бытописатель Москвы конца XIX — начала XX века Е. П. Иванов насчитал тринадцать видов обмера и обвеса покупателей продавцами в розничной торговле. Трудно удержаться от соблазна процитировать целую страницу его текста:

«Обвес „c походом“.

Продавец берет большее против спрошенного количество какого-либо продукта и с легким толчком бросает его на весы, после этого на весах же отрезает ножом излишнюю часть и во время этого процесса усиленно нажимает на площадку, которая и показывает излишек. Иногда с этой же целью он добавляет еще резкий удар тем же ножом по площадке. Когда площадка весов с недостающим количеством продукта чуть остановится внизу, продавец на мгновение отнимает руки, как бы убеждая покупающего не только в точности требуемого количества, но и в „большом походе“. После этого ловкий продавец отрезает из лежащих на прилавке обрезков еще маленький кусочек продукта, дополняет его, быстро срывает покупаемое с чашки весов и с выражениями готовности к услугам поспешно завертывает в бумагу. В этом приеме обычно скрывается самый значительный недовес.

Обвес „на бумажку“ или „на пакет“.

Продаваемое упаковывается или в двойной пакет, или в толстую тяжелую бумагу, отнимающую при небольших порциях покупаемого значительную часть веса.

Обвес „на бросок“.

Продаваемое быстро с силой бросают на весы, отчего последние идут вниз. Не дав им выровняться, быстро снимают взвешиваемое, упаковывают и выдают покупателю.

Обвес „на пушку“ или „с пушки“.

Вывешивая тару, отвлекают чем-либо внимание покупателя и, по надобности, то быстро сбрасывают, то вновь кладут мелкую гирю на противоположную взвешиваемому чашку. Для удобства такие гири держат привязанными на шнурок, который также, при изменении приема, может давать вес.

Обвес „втемную“ „по-темному“.

Взвешивают на весах, поставленных таким образом, что покупатель видит часть их. Обычно продавец закрывает стрелку и желаемую чашку своей фигурой.

Обвес „на путешествие“.

Продавец взвешивает без присутствия покупателя, вежливо направляя его в кассу для расчета или для получения чека.

Обвес „на нахальство“.

Продавец, пользуясь незнанием или ненаблюдательностью покупателя, ставит неверные гири — меньшего веса.

Обвес „с подначкой“.

Практикуется чаще всего уличными торговцами на ручных неверных весах. Прием заключается в отклонении пальцами в момент взвешивания головки прибора в желаемую сторону.

Обвес „на время“.

Обвес, рассчитанный на скорость наложения и быстроту снимания с весов продаваемого.

„Сделать пиротехнику“ или „радугу“.

Подменить один сорт товара другим. Способ, широко практиковавшийся у мясников.

„Дать ассортимент“.

Отпустить товар высшего сорта, а довесить низшим.

Обвес „семь радостей“.

Продавец одновременно старается использовать и вес бумаги, и неверные гири, и сбрасывание последних, и все прочие приемы.

Обмер „внатяжку“ при продаже материи.

Продаваемое ловко натягивается на меру и незаметно спускается с ее конца. Последнее широко практиковалось при продаже плотных шерстяных тканей»[529].

Разумеется, разгул обмана и надувательства кроме общесистемных имел в сфере торговли также и специфически отраслевые причины. В частности, незавершенность рыночных преобразований в экономике, нерегулярность и хаотичность хозяйственных связей. Европа, которая в средневековье торговала преимущественно на ярмарках, затем постепенно перешла к стабильным формам торговли. Домохозяйства и фирмы покупали товары в одних и тех же магазинах, у одних и тех же поставщиков.

Обманув розничного или оптового покупателя, продавец автоматически терял его как постоянного клиента. Честность стимулировалась, обман наказывался. В России же в силу обширной территории, низкой плотности населения и неразвитых путей сообщения ярмарочная торговля вплоть до первых десятилетий XX века оставалась крупнейшей по объемам. А ярмарочная торговля — это преимущественно случайные хозяйственные связи. Один купец обманул другого, и больше они никогда не увидятся. Обман не наказывается.

Однако и в тех сферах, где условия, казалось бы, не оставляли места для махинаций, они все равно процветали. Даже в таком относительно «прозрачном» и контролируемом государством виде бизнеса, как банковское дело, в дореволюционной России процветало откровенное надувательство клиентов. «Система онкольных счетов нередко использовалась банками для собственного обогащения за счет потерь мелких и средних собственников капитала. Банки обычно несвоевременно выполняли или совсем не выполняли приказы своих клиентов о покупке или продаже ценных бумаг. Последние были лишены каких-либо средств контроля за деятельностью банков и всецело зависели от них. Нередки были случаи, когда даже наиболее солидные банки закрывали своим клиентам счета только потому, что они осмеливались требовать объяснения причин неисполнения своих приказов относительно купли-продажи ценных бумаг»[530].

«Прежние русские законы плохо защищали кредитора: можно было почти безнаказанно перевести свое имущество на чужое имя и таким образом лишить кредитора возможности наложить арест. Перед войной в провинции была целая эпидемия неплатежей, иногда носивших почти уголовный характер»[531], — писал Бурышкин о нравах предпринимателей начала XX века.

Ликвидация большевиками рыночных отношений не дала стране возможности своевременно «переболеть» финансовыми пирамидами, и это детское, по сути, экономическое заболевание (Франция испытала его еще в XVIII веке) разразилось в России уже в конце XX века. В результате такого исторического опоздания наши финансовые пирамиды приобрели совсем уж карикатурные формы, а былинные по своему размаху образы российских мошенников-пирамидостроителей надолго остались в народной памяти.

Господство обманных технологий не ограничивается хозяйственной сферой. Если взять политику, то и сегодня в Российской Федерации весьма успешно действуют влиятельные политические партии, не имеющие какой-либо идеологии и внятной программы, но откровенно торгующие голосами обманутых ими неискушенных избирателей. В отношениях между полами — то же самое. Целые поколения молодых людей вырастали в убеждении, что главное в личной жизни — обмануть женский пол, получить то, что хочется, не вступая в брак. А мудрость женского пола заключается в том, чтобы принудить парней вступить в брак до того, как те получат то, что они хотят. Эта своеобразная игра в «кошки-мышки» была любимой забавой молодежи на протяжении долгих эпох. «Парень, соблазнивший девушку, обычно на ней уже не женился»[532], — свидетельствует бытописатель русской деревни XVIII–XIX столетий M. M. Громыко. Казалось бы, как можно положить обман в основу отношений между мужчинами и женщинами? Очень даже можно.

А какие средства применялись в советское время, чтобы привести парня в загс! И справки о беременности (как подлинные, так и липовые, купленные у врачей), и тяжелая артиллерия в виде деканатов, комитетов комсомола и парткомов (традиционный инструмент русской модели управления — использование административных возможностей вышестоящей организации в качестве собственного ресурса), и искусственно организованное давление среды, родственников и друзей.

Методы противодействия со стороны парней были адекватны. Например, можно согласиться подать заявление в загс, а потом заболеть или как-то иначе оттянуть время (пока липовая справка о беременности не потеряет свою актуальность). Можно купить у тех же врачей справку о бесплодии (существовал черный рынок таких справок). Наконец, можно спешно подать заявление в загс с какой-то другой подставной невестой, которая сама потом не явится в назначенный для регистрации брака день. Фольклор на эту тему обширен, хотя вряд ли где-то опубликован.

Суды были завалены делами об установлении отцовства, и на судебных заседаниях свидетели с обеих сторон усердно воспроизводили сочиненные адвокатами легенды. Почти каждое из этих свидетельских показаний по своей бесстыдной откровенности даст сто очков вперед среднему порнографическому фильму. Неудивительно, что, женившись, мужчины относились к семье как к очередному государству-угнетателю и несли домой получку примерно с тем же энтузиазмом, с которым русские князья везли дань в Орду. Спросите у бывалых прорабов и заводских мастеров — они подтвердят, что на сверхурочные и воскресные работы труднее всего было уговорить женатых рабочих, так как они не хотели зарабатывать дополнительный доход для своей семьи.

Да и во многих других отношениях русские ведут себя на рынке (неважно, какой это рынок — товаров, кредитов, услуг, кавалеров, идей), руководствуясь сиюминутной выгодой, не заботясь о долговременной репутации, не заглядывая вперед. Такой близорукий подход связан и с неправовым характером государства и общества в целом, и с традиционным непостоянством системы управления, в результате которого ориентация на долговременный результат невыгодна. В условиях чередования стабильного и нестабильного режимов функционирования системы управления долговременных ориентиров просто нет, все обстоятельства могут слишком быстро измениться.

Ни в одну из эпох русское государство, да и общество в целом, не смогло (а зачастую и не пыталось) победить мошенничество и коррупцию. Более того, госаппарат и госсектор в экономике всегда были цитаделью указанных пороков. Сегодняшнее общественное мнение исходит из того, что так называемая первая чеченская война (1994–1996 гг.) сопровождалась невиданными в истории русской армии коррупцией и воровством. Но в любом столетии можно найти не менее вопиющие примеры. Взять, например, относительно благополучное начало XX века. «Профессор Озеров в своей монографии „Как расходуются народные деньги“ рассказывает о тщетных усилиях государственного контроля контролировать военное ведомство вообще. Он на основании документальных данных рассказывает об одной из „вылазок“ госконтроля на японский фронт. Там в одном полку обнаружилось, что „55 % валенок после носки в 1–15 дней пришли в полную негодность. Подошвы были сделаны у них из древесной стружки еловой коры, и в результате — масса отмороженных ног. Отмороженная нога равносильна ранению. Работа нашего интендантства равносильна работе японской артиллерии“»[533].

Обман и надувательство, в принципе, должны встречать сопротивление со стороны других стереотипов поведения, в частности со стороны стереотипов солидарности подчиненных. Ведь и продавщица, и деловой партнер обманывают своих таких же, как они сами. Именно об этом говорил М. Жванецкий: «Тщательнeе надо, ребята, тщательнeе. Своих же обманываете». Тот же страстный призыв «Не дурите своих!» обращал к современникам Посошков (рубеж XVII–XVIII веков): «А еще бы в купечестве самая христианская правда уставилася, еже добрые товары за добрые бы и продавали, средние за средние, а плохие за плохие и цену бы брали по пристоинству товара прямую настоящую по чему коему товару приложена, а излишне цены не припрашивали бы и ни стара, ни мала, ни неосмысленного не обманывали бы… то благодать божья воссияла бы на купечестве и торг бы у них святой был»[534].

Однако в этих вопросах правила низовой солидарности не действуют, так как область применения обманных технологий далеко выходит за рамки отношений начальников и подчиненных. К настоящему времени «исчезло доверие не только людей к власти, но и между людьми. Известный специалист по сельскому хозяйству Е. И. Серова приводит такой пример. В деревнях, где уровень доверия друг к другу всегда был выше, чем в городе, крестьяне сегодня предпочитают ежедневно тратить несколько лишних часов, чтобы собственноручно отвезти бидон молока на молокозавод даже при наличии шофера и исправного грузчика»[535].

Бывают ли в русском управлении ситуации, при которых обманные технологии не действуют? Да, бывают. В фазе нестабильного, мобилизационного режима системы управления низовые кластерные единицы поставлены на грань выживания, они отчаянно конкурируют между собой, но внутри кластерных ячеек строго соблюдаются требования безобманной, честной жизни — «Сам погибай, а товарища выручай!», во что бы то ни стало. Артель мастеровых, былинная шайка разбойников, бригада шабашников, погибающая в бою пограничная застава, зашибающий деньгу студенческий стройотряд, бригада гулаговских зеков, которые за воровство и за приписку себе общебригадной выработки карают самым жестоким образом, — все они могут служить примером взаимной честности и оправданного доверия.

Как же люди и организации приспосабливаются к повсеместной нeoбязaтeльнocти и надувательству? В каждой сфере по-разному, но всегда без помощи государства и даже вопреки ему. Наиболее распространенный подход — формирование неких общностей, где соблюдаются относительно цивилизованные правила игры. В среде старого русского купечества — ведение дел преимущественно через родственников и знакомых. В сегодняшнем бизнесе эту традиционную роль играют так называемые «деловые сети», в рамках которых предприниматели создают «локальные институциональные среды» со своей системой норм и санкций[536].

«Деловая сеть — это совокупность устойчивых, относительно замкнутых связей между хозяйственными агентами. Почему они возникают? Общеизвестно, что риск в российской экономике велик. Риск порождает недоверие, а недоверие требует способов контроля и прогнозирования контрактных отношений. Люди предпочитают вступать в деловые отношения с уже неоднократно проверенными партнерами, что и ведет к образованию неформальной сети.

Конкурируют на самом деле не отдельные производители, а сети. В то же время в одну и ту же сеть могут быть включены конкуренты. Это, кстати говоря, вполне согласуется с последними тенденциями корпоративной организации на Западе, когда в рамках одного концерна могут находиться организации-конкуренты. Другое дело формы этой конкуренции. Скажем, члены сети, даже если они конкуренты, не будут применять нецивилизованных методов»[537].

«…Расчеты в экономике в основном осуществляются не между самими промышленными предприятиями-производителями, а между неформальными группами, составной частью которых являются эти самые предприятия. При этом не следует путать эти неформальные группы с официально зарегистрированными ФПГ.

Основной целью существования таких групп представляется ведение бизнеса с непременным уклонением от уплаты налогов путем накапливания, с одной стороны, долгов и убытков на неповоротливых и уязвимых промышленных предприятиях, а с другой стороны — аккумулирования ликвидности и прибылей финансовых посредников в составе этих неформальных групп. Во многих случаях неплатежи являются фиктивными, поскольку на самом деле они представляют собой расчеты между агентами внутри группы»[538]. То есть взаимная обязательность внутри деловых сетей служит в первую очередь целям успешного обмана государсгва, и контрагентов, находящихся за пределами данной деловой сети.

Взаимное недоверие деформирует и отношения внутри предприятий. Затруднено развитие всех видов совместной собственности, в первую очередь акционерного капитала. Хотя формально в России доля акционерных обществ в общем количестве фирм беспрецедентно высока (следствие избранной модели приватизации), но реально они таковыми не являются, ибо не дают никаких гарантий любым акционерам, кроме мажоритарного, то есть владельца контрольного пакета. Как грустно шутят по этому поводу, в России есть два вида пакетов акций — контрольные и нулевые.

В результате структура собственности с каждым годом отдаляется от оптимальной, лишая смысла все попытки мелких и средних акционеров инвестировать в бизнес. Вскоре самой массовой формой в российском бизнесе окончательно станет единоличная, семейная или клановая фирма под вывеской АО. «Структура собственности российских приватизированных предприятий гораздо более концентрированная, чем в развитых странах, где пакет в 5–10 % считается крупным. На 85,7 % обследованных предприятий внешний акционер, являющийся крупнейшим собственником, обладает в среднем пакетом в 26,5–35,0 % акций»[539]. К этому необходимо добавить, что для ухода от антимонопольных ограничений мажоритарный акционер обычно выступает не как одно лицо, а как несколько формально независимых акционеров, так что реальная степень концентрации собственности еще выше, чем это фиксируется статистикой.

«По сути, в каждой компании (по крайней мере там, где борьба за контроль завершена) контролирующая группа состоит из нескольких партнеров (лично-клановое владение). Контроль со стороны этой группы обычно распылен среди аффилированных компаний (фондов, офшорных фирм, номинальных держателей, отдельных лиц и т. д.) — миноритарных акционеров. Более того, система („цепочка“) офшорных компаний часто устроена таким образом, что реальные владельцы вообще отсутствуют в каких-либо реестрах собственников. …Такая организационно-правовая форма, как открытое акционерное общество (в классическом понимании), существует лишь формально»[540].

Из-за взаимного недоверия отсутствует конструктивное взаимодействие между собственником и наемным менеджером, поэтому собственники, как правило, вынуждены сами руководить своими предприятиями[541]. То есть менеджеры в современной России — это не те люди, кто лучше других умеет руководить, а те, кто лучше других умеет приобретать собственность, что требует совсем других качеств характера и квалификации.

С управленческой точки зрения российский бизнес находится еще на стадии «до революции менеджеров», до разделения функций владения и управления, а значит, он по определению не может быть конкурентоспособен на мировом рынке. «Давно доказана разница между предпринимателем и администратором (то есть между теми, кто создает бизнес, и теми, кто им управляет). Для нашей страны как раз характерно совмещение таких функций, что, естественно, снижает кпд управленческого аппарата»[542].

Проведенные в рамках «Российского экономического барометра» исследования, в ходе которых сравнивалась эффективность производства и структура собственности, обнаружили, что «худшие показатели демонстрируют предприятия, где крупнейшим собственникам принадлежит свыше половины всего акционерного капитала»[543]. Р. Капелюшников на основании полученных результатов пришел к неутешительному выводу: «…владельцами сверхкрупных пакетов акций в российской промышленности чаще выступали менее эффективные категории собственников»[544]. По данным того же исследования, более благополучно обстоят дела на тех предприятиях, где владельцами крупных пакетов акций стали менеджеры этих предприятий.

Таким образом, если менеджер в силу должностного положения становится контрольным акционером — это хорошо, если контрольный акционер в силу прав собственности становится менеджером — это плохо. «Следствием неуверенности собственника в „завтрашнем дне“ стал явно затянувшийся в российских компаниях этап совмещения ролей хозяина и управляющего. Известно, что на управлении это сказывается не лучшим образом, поскольку собственник и менеджер — взаимоисключающие психологические типы, направленные на решение принципиально разных задач: „раскрутки“ или „поддержки“, определение краткой или длительной перспективы»[545].

Кроме того, взаимное недоверие наемных начальников и подчиненных мешает эффективной работе. «Руководитель среднего звена для них (директоров) — прежде всего исполнитель с весьма четкими границами прав. Кадры и отношения за пределами предприятия остаются прерогативой первого руководителя. Именно себе он отводит функцию лица, отвечающего за предотвращение и разрешение конфликтов. Это свидетельствует о …чрезвычайно негативных явлениях в жизни отечественных предприятий. Первое — глубокое недоверие руководителей по отношению к средним менеджерам, боязнь „горизонтальных коммуникаций“ и блокирования с коллегами против начальника»[546].

«Характерной чертой кадровой политики большинства приватизированных предприятий является принцип назначения на руководящие должности непременно „своих“ работников (т. е. проработавших на данном предприятии 10 лет и более) и родственников, причем часто в ущерб квалификации назначаемого на должность работника. Это традиционно объясняется конфиденциальностью информации, степенью персональной ответственности работника и доверием.

Как следствие, структура управления предприятия оказывается привязанной к конкретным руководителям, их способностям, квалификации и отношению к работе. Это закономерно ведет к непрерывному „перекраиванию“ оргструктуры, путанице в функциях и сферах ответственности отделов и служб, руководителей и главных специалистов. Сегодня можно встретить предприятия, где экономический отдел подчиняется техническому директору или директору по производству; главный энергетик подчиняется директору по общим вопросам; отдел сбыта — директору по производству»[547].

В атмосфере тотального недоверия собственники и менеджеры неизбежно начинают воссоздавать на предприятиях ту единственно известную им с детства модель управления, при которой можно относительно безбоязненно доверять друг другу, то есть модель семьи. Поэтому «в отечественном бизнесе …много фирм с „семейным“ менталитетом. Выражается он в том, что на ключевые должности принимают только „своих“, обязанности и функции „членов семьи“ толком не обозначены, а ключевые решения принимается „на кухне“»[548]. Да и в сфере государственного управления даже на самом верху после нескольких лет кадровых пертурбаций утвердилась так называемая «семья».

«В традиционном обществе радиус доверия ограничен пределами семьи или клана. В продуктивном обществе радиус доверия определяется не по кровнородственным связям, а по морально-этическим понятиям. В любой точке земного шара и во все времена там, где радиус доверия ограничен семьей, все выходящее за пределы семьи в лучшем случае безлично, как правило же, враждебно. В таком обществе процветает коррупция, склонность к засорению общественных мест, пассивность („не что я сделал, а что со мной сделали“), уклонение от уплаты налогов и вообще от любых общественных обязанностей, обращенность к прошлому, негативное отношение к новому как к расшатыванию устоев, воинствующий непрофессионализм»[549]. Иначе говоря, господство заначки и необходимых для ее получения обманных технологий консервирует в русской модели управления изжившие себя управленческие структуры и стереотипы поведения.


Примечания:



4

См.: Никольский H. M. История русской церкви. M.: Политиздат, 1983. — 448 с. — С. 413.



5

См.: Иванов-Смоленский А. «Во спасение»: интервью с С. Я. Сергиным // Знание — сила, 1989. — № 10. — С. 1.



49

Там же.



50

См.: Куйбышевская область в годы Великой Отечественной войны… С. 37.



51

Марийская АССР в годы Великой Отечественной войны. Сб. документов и материалов. Йошкар-Ола, 1967. — С. 49.



52

Лихоманов M. И. и др. Партийное руководство… С. 91.



53

Там же. С. 90.



54

История Великой Отечественной войны… Т. 2. — С. 150.



496

Криворотов В. Указ. соч. С. 30–31.



497

Карпец В. И. Верховная власть // Советское государство и право, 1985. — № 9. — С. 108.



498

Ключевский В. О. Сказания иностранцев… С. 116.



499

Новомбергский H. Слово и дело государевы. M.: 1911. — С. 465–467.



500

Ключевский В. О. Сказания иностранцев… С. 115.



501

Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия России XVII века и ее роль в формировании абсолютизма. М., 1987. — 225 с. — С. 141–142.



502

Седов П. В. Подношения в московских приказах XVII века // Отечественная история, 1996. — № 1. — С. 142.



503

См.: Лексин Ю. Указ. соч. С. 81.



504

Посошков И. Г. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. M.: Изд-во Академии наук СССР, 1951. — 410 с. — С. 73.



505

См.: Демидова Н. Ф. Указ. соч. С. 122.



506

Посошков И. Указ. соч. С. 89.



507

См.: Троицкий С. M. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII веке. M.: Наука, 1974 — 396 с. — С. 253.



508

См.: Орлова Г. А. Бюрократическая реальность // Общественные науки и современность, 1999. — №. — С. 100.



509

Гиляровский В. Указ. соч. С. 140.



510

Троицкий H. Друзья народа или бесы? // Родина, 1996. — № 2. — С. 68.



511

Котошихин Г. О. России в царствование Алексея Михайловича. M.: РОССПЕН, 2000. — 271 с. — С. 118.



512

Орлова Г. А. Указ. соч. С. 101.



513

Осокина Е. Указ. соч. С. 10.



514

Воробей К. А. Указ. соч. С. 99.



515

См.: Вальтух К., Лавровский Б. Л. Производственный аппарат страны использование и реконструкция // ЭКО, 1986. — № 2. — С. 20–21.



516

Бармин-Постников А. Царство отката // Эксперт, 2000. — № 22. — С. 45.



517

Епанчин H. При дворе трех императоров. Воспоминания. M., 1996 — С. 281.



518

Пестун И. Долги оплачены // Правда, 1988, 6 февраля.



519

Шанин Т. Указ. соч. С. 31.



520

Яковлев А. Черный офшор // Эксперт, 2000. — № 40. — С. 12.



521

См.: Селиванова В. «Сине-кура» // Эксперт, 2000. — № 47. — С. 29.



522

Ивантер А., Никифоров О. Большие неформалы // Эксперт, 2000. — № 40. — С. 10.



523

Кокшаров А. Указ. соч. С. 30.



524

Радаев В. Сетевой мир // Эксперт, 2000. — № 12. — С. 34.



525

Ивантер А., Никифоров О. Указ. соч. С. 10.



526

Ключевский В. О. Сказания иностранцев… С. 228.



527

Цит. по: Бурышкин П. А. Указ. соч. С. 43.



528

Там же. С. 45.



529

Иванов Е. П. Меткое московское слово. М.: Московский рабочий, 1986. — 320 с. — С. 169–171.



530

Голицын Ю. Частные инвесторы дореволюционной России // Эксперт, 2000 — № 14. — С. 33.



531

Бурышкин П. А. Указ. соч С. 114.



532

Громыко M. M. Указ. соч. С. 417.



533

Солоневич И. Л. Белая Империя… С. 154.



534

Посошков И. Указ. соч. С. 128.



535

Лопухин В. Почему мы бедны? // Эксперт, 2000. — № 1–2. — С 41.



536

См.: Дискин И. Хозяйственная система России: проблемы институционального генезиса // Общественные науки и современность, 1998. — № 4. — С. 16.



537

Радаев В. Указ. соч. С. 35.



538

Кирьян П. Платежный ребус // Эксперт, 2000. — № 12. — С 13.



539

Перевалов Ю., Басаргин В. Формирование структуры собственности на приватизированных промышленных предприятиях // ЭКО, 2000. — № 1. — С. 33.



540

Радыгин А., Сидоров И. Указ. соч. С. 50–51.



541

См.: Акулов В. Б., Рудаков M. H. Указ. соч. С. 45.



542

Пивень В. Пятипроцентный элемент // Эксперт, 2000. — № 25. — С. 65.



543

Капелюшников Р. Указ. соч. С. 112.



544

Там же. С. 115.



545

Краснова В., Матвеева А., Смородина Т. Указ. соч. С. 22.



546

Кузьминов Я., Гурков И., Лушников О., Авраамова Е. Руководители предприятий о перспективах управленческого образования // ЭКО, 1999. — № 12. — С. 58.



547

Шеломенцев А. Г. Кадровая политика… С. 96–98.



548

Крюкова Е. Наука побеждать от Hilti // Компания, 1998. — № 30. — С. 48.



549

Лопухин В. Указ. соч. С. 39.









 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх